Жанр: История
Государи Московские 7. Святая русь. Части 1-4.
...ходит весть, что Дмитрий
сам перешел Дон, и не там, где хотелось Мамаю, не здесь, в открытой степи, а
выше устья Непрядвы. Ну что ж! Он и оттуда выкурит коназа Дмитрия! Прижмет к
реке и уничтожит на берегу!
Мамай посылает нового гонца за упрямым - или трусливым? - литвином.
Мамай велит своим эмирам и бекам уряжать полки и выступать. Передовые
части уже перешли Непрядву в ее верхнем течении и теперь в ночной темноте
движутся встречу московскому войску. Мамай одолел себя, он почти спокоен и
деловит. То, чего он ждал, - пришло, и медлить нельзя. Раз Дмитрий перешел
Дон, медлить нельзя! Завтра, нет, уже сегодня на заре урусут будет разбит!
Мамай спит. Всего два-три часа перед рассветом. И всю ночь с ровным,
подобным гулу затяжного ливня топотом идут и идут к Дону, минуя истоки Упы,
огибая овраги и мелкие речки левобережья Непрядвы, бесчисленные и
разноязычные Мамаевы рати.
Глава 31
Конечно, отец брал Ягайлу в походы с собою. Кочевой быт, шатры, скудная
снедь, изматывающие конные переходы - все это было не внове и все переносимо
вполне. Тем паче он ехал теперь как глава великой армии, к которой
присоединялись все новые и новые полки подручных бояр и княжат, твердой
рукою Ольгерда приученных к повиновению. И все было хорошо до Одоева. Все
было хорошо, пока не обнаружилось ясно, что войском надобно руководить, а
руководить он не может, не привык за властным родителем своим! И что тайные
советы Войдылы надобно нынче исполнять ему самому, а... как? И что баять
боярам, рвущимся в бой, чающим добычи ратной, портов, оружия, холопов и
коней и уверенным, что в союзе с татарами одолеть Дмитрия не составит
никакого труда? Что делать?!
Сегодня он впервые разругался с младшим братом, тряс Скиргайлу за
отвороты ферязи, кричал придушенно:
- Зачем, зачем ты обещал им?! А ежели теперь, когда до встречи с Мамаем
всего ничего - коню на два часа доброй рыси! - что ежели теперь они не
послушают меня и ринут на бой?!
Брат глядел на него безумными круглыми глазами - да ведь за тем и шли?!
Но Ягайло, отпихнувши Скиргайлу напоследях в груду кошм и затравленно
озираясь, не вошел бы кто из холопов, горячим шепотом не произнес -
прошипел:
- Не будь глупцом! Рать надобна нам в Литве против Кейстута с Андреем, а
не здесь! Вонючему татарину... Кметей гробить... Мамай осильнеет, горя
примем, Подолию у нас отберет! - Все вполголоса, скороговоркою и тут же,
ощерясь, громко:
- Кто тамо?! Войди!
Вступил литовский боярин, хмуро оглядел молодых князей.
- Гонец к твоей милости!
Ягайло кивнул. Схватя сам, без холопа, накинул дорогую ферязь. И
Скиргайло вновь подивил быстроте, с которою брат умел менять обличье лица.
Он стоял теперь бестрепетно-гордый. Пропыленному, густо пахнущему конским
потом татарину (шестого гонца уже шлет ему Мамай!) надменно кивнул:
"Видишь рать?" Толмач вполз в шатер, уселся у ног переводить речи.
- Не умедлим! Скажи твоему повелителю: мы подтягиваем полки! У нас еще не
все подошли! Не все готовы к бою! Но мы не умедлим! Так и передай!
Татарин долго и зло говорил что-то. Толмач, смутясь, переводил глаза с
того на другого, не ведая, как пристойнее передать Мамаевы оскорбления
литовскому великому князю. Наконец решил не передавать вовсе. Высказал лишь:
"Мамай гневает! Он ждет тебя, господин!"
- Пусть начинает бой! - отверг Ягайло, царственно указывая гонцу рукою на
выход. Гонец, бормоча что-то, нехотя покинул шатер.
- Пусть начинают бой... - повторил Ягайло в спину уходящему. - А мы, - он
снова оглянул шатер, вперяя взгляд черных пронзительных глаз в братнин лик,
- а мы будем ждать вестей! Вели полкам ставить шатры, да, да!
Ставить шатры и варить кашу!
И так хотелось, чтобы послушались Скиргайлы, обошлись без него! Но - не
получилось. Не прошло! Понадобилось самому ехать укрощать бояр и воевод,
рвущихся в сечу, самому выслушивать ропот ратных, которые давеча толковали,
что, мол, своих православных идем бить, а нынче бубнят, что Ягайло лишает их
добычи и зипунов... Воины!
Ехал верхом в сопровождении негустой свиты и ненавидел всех: Дмитрия,
Олега, Мамая, дядю Кейстута (каково бы он явил себя в сей трудноте?), воинов
своей рати, даже Войдылу, насоветовавшему не ввязываться в сражение... Тем
паче чуял противную липкую ослабу во всем теле и холодный пот за воротом при
одной мысли о грядущем сражении, прикинув, что ему придет вести в бой свои
полки противу сводных братьев, того же Андрея с Дмитрием, и без Кейстутовой
надежной помочи... Отчаянно замотал головою:
"Не хочу!" И не вели ему Войдыла не ввязываться в бой, Ягайло и сам по
себе навряд ли решил бы выступить сейчас по понуде Мамая!
В полках тоже царило разномыслие. Слишком далеко зашли, да и не верилось
татарам: а ну как бросят одних, уйдут в степь, а им отдуваться придет! Да
еще коли Дмитрий с Олегом Рязанским двоима нападут! Разномыслие было в
полках, то и помогло.
Ну а стали - начали разоставлять шатры, треножить коней... Медленно
восходило невидное за туманами солнце. Дон и Непрядва были столь близки уже,
что, ежели бы там, за туманами, начали палить из пушек и тюфяков, гул бы,
пожалуй, донесло и сюда.
"Ну а пришлет Мамай по него не гонца, а целую рать? - вновь ощутив ужас в
сердце, подумал Ягайло. - Окружат, подхватят, поволокут..." И придет ему уже
из ставки Мамаевой, неволею, велеть полкам двигаться в бой?! Дикая была
мысль, смешная. И все же Ягайло не выдержал, оглянул: не скачут ли оттуда
вон, из-за того кудрявого острова леса, и много ли дружины у него за
спиною?
Воротясь, вызвал "своего" воеводу. С глазу на глаз, опять удаливши всех
из шатра, сказал:
- Будем ждать! Пускай Мамай начинает без нас!
Воевода усмехнул понимающе. Отмолвил:
- Олег на полчище стоит, в двух ли, трех часах от Дону... Но в битву
вступит навряд!
Оба поглядели в глаза друг другу. Ягайло первым отвел взгляд.
Пробурчал-промолвил:
- Может и вступить! Олег с нами ратен!
- Ежели мы подойдем! - домолвил воевода. Понятлив был. Пото и держал его
Ягайло при себе.
- Кто будет рваться излиха... - отводя глаза, начал Ягайло...
- Удержу!
Ягайло кивнул. Рад был и тому, что стыдного баять не пришлось.
- Кто тамо? - крикнул. - Ко мне никого не пускать! Молиться буду!
(Первое, что пришло в голову.) Опустив полу шатра и жарко пожелав в душе,
чтобы никто, даже Скиргайло, его не потревожил, повалился в кошмы.
Сцепивши зубы, зажмурив глаза, лежал и слушал, как жарко, ходит
встревоженная кровь...
К этому часу там, на Дону, уже зачиналось сражение.
Описывать Куликовскую битву вроде бы даже ни к чему. Ее столько раз уже
описывали! В романах, картинах, поэмах и повестях. Да и что можно сказать
нового о стратегии этого столь знаменитого для нас сраженья?! То, что войска
стояли традиционным строем: передовой и большой полк, левое и правое крылья
и засадный полк выше по Дону, то есть справа, скрытый в дубраве, которая
росла тут, как удостоверяет почвенная карта, в те далекие времена <Мы
принимаем как единственно верную, по нашему мнению, гипотезу
Флоренского-Кучкина о месте сражения не на правом, как считалось поднесь, а
на левом берегу Непрядвы (см. журнал "Природа" ј8 за 1984 год). Имеющееся
(единственное!) возражение, что москвичи не могли-де пройти расстояние в 25
километров до реки Буйцы легко разбивается контрвопросом: а кто это
утверждает? От Буйцы начали наступление не москвичи, а татары.>. Поставить
иначе такую массу войска, впрочем, и невозможно было.
Все перепуталось бы тогда, и лишь привычное, ведомое каждому кметю
устроение спасало от всегда гибельного на войне беспорядка. И командовали
полками традиционно. Когда левое крыло русской рати было разбито, правое
одолевало врага, но никто не менял позиции, не перебрасывал, не двигал
полков с одного места на другое. Люди дрались там, где их застал натиск
неприятеля, и часто, не двигаясь с места, погибали полностью, как погиб
передовой полк. И плохо бы пришлось русичам, ежели бы сражение развернулось
там, где его помещают современные историки! На широком поле правобережья
Непрядвы татарская конница получала свободу маневра, могла подскакивать и
отступать, засыпая русские ряды стрелами, могла окружить московскую рать с
флангов - ведь татар было больше по крайней мере на треть! Но Боброк затем и
построил полки в стечке Непрядвы и Дона, где дубрава с одной стороны и
урывистые берега Непрядвы с другой не давали обойти русскую рать и где
огромное войско, стесненное на семи верстах пространства, наступая, вовсе
теряло свободу маневра, ибо задние давили на передних, с каждым шагом все
теснее смыкая ряды и превращаясь в неповоротливую и непроворотную толщу
людей и коней, где уже нельзя было повернуть или даже замедлить ход и
приходило переть вперед, мешая друг другу, кучей, толщей проламывая русский
строй. Множественность в этих условиях теряла цену, становясь из достоинства
недостатком.
Ну, а сколько было русичей - вряд ли о том кто и ведал доподлинно. По тем
временам по тогдашнему населению городов огромная то была рать! И мужикам,
сошедшим из укромных маленьких деревень, вообще казавшаяся безмерной!
Впервые со времен уделов, со времен Мономаха почитай, впервые собиралась на
Руси воедино такая громада войска! Тут, как ни считай, и двести, и четыреста
тысяч сказать мочно - глазом не обозреть!
И маленьким, совсем малым показался поединок Пересвета с Челубеем в
начале сражения, не всеми и увиденный даже, и только после уж, припоминая и
прославляя, и его вознесли: чернеца-воина, бывшего брянского боярина,
посланного, вернее, благословленного Сергием на брань. А так - что видно,
что слышно простому-то ратнику, тем паче пешцу, коего привели и ткнули: вот
здеся стой! И мужики тотчас, подстелив армяки, уселись на землю, жевали
хлеб, не выпуская из рук оружия, ждали, когда прокинет туман.
Ватага, к которой пристали плотники, отец с сыном, оказалась в самом челе
передового полка. Ратник, что вел ватагу, уже не балагурил больше -
посвистывая и хмуро взглядывая в туман, подтачивал наконечники стрел.
Крестьянин-богатырь, уложив в траву свою безмерную рогатину, медленно,
истово жевал краюху хлеба с крупной очищенной луковицей, которую, откусывая,
макал в серую крупную соль. Кто молился в голос, кто про себя, беззвучно
повторяя святые слова. Отец-плотник тихо выговаривал сыну, дабы не лез
вперед, но и не бежал, а стоял у него за плечом. Сын почти не слушал
родителя. Оттуда, из тумана, доносило глухой ропот и ржанье татарских коней.
И сейчас так ему чаялось удрать, забиться куды в овин, затянуться под снопы
- авось не найдут! Такой страх объял - воздохнуть, и то трудно становило.
Сырой, настоянный на травах туман забивал горло, казался горьким дымом...
Меж тем розовело. Неживою рукой принял он от отца баклажку с теплым квасом,
отпил, стало легче. "Господи! - шептали уста. - Господи! Пошли, как всем,
так и мне!"
Боярин подъехал. Кусая ус, стал обочь. Умный боярин: не кричал, не махал
шестопером. Дождав, когда мужики сами, завидев его, начали вставать,
наклонил голову и, больше руками, чем словом, подъезжая вплоть, начал
ровнять ряды.
- Плотней, плотней станови! - приговаривал. Рогатину в руках у парня,
взявши за древко, утвердил, положив на плечо родителя.
- Так держи! - сказал. - И сам уцелеешь, и батьку свово спасешь!
Мужики отаптывали лаптями травы вокруг себя - не запутаться бы невзначай!
Кто еще торопливо дожевывал, кто отпивал последний глоток, но уже туман
прокинулся, и запоказывались бесчисленные татарские ряды, и крик донесло
сюда, горловой, далекий. И тут многие поднялись руки, сотворяя крестное
знамение, и уже после того, поплевав на ладони, крепко брались за оружие,
ощетиненным ежом готовясь встретить скачущих татарских кметей.
И что тут, как тут? Парень прикрыл глаза - теперь уже и желанья бежать не
стало! По сторонам падали стрелы, охнул рядом, схватясь за предплечье,
мужик, пал на колени второй, и вот уже близ оскаленные конские морды и
режущий уши свист, и только вымолвить остало вдругорядь:
"Господи!", как мужики пошли, пятясь, назад, и он пошел неволею вместе со
всеми, и в эту пятящуюся плотную толпу русичей врезалась ясская конница...
Побежали бы, но уж и некуда стало бежать! Задние не бежали тоже, а лишь
уплотнялись. Старик плотник, ринув рогатиною, попал в коня, но тотчас
непослушное древко вырвалось у него из рук вместе с промчавшейся лошадью.
Он наклонился и чуть не погиб, но сын спас: слепо, не разжимая глаз,
ткнул перед собою, и всадник, с гортанным горским криком, проскакал мимо,
рубанув кого-то другого. Великан, что тоже отступил вместе со всеми, уставя
свою рогатину, тут глухо крянул, отемнев ликом, и поднял, поддев, комонного
над седлом. Подержал дрыгающее тело, стряхнул под копыта другорядного
скачущего коня и пошел работать, словно бы на покосе копны метал,
расшвыривая вспятивших всадников. Одного, настырного, рыкнув, когда тот
поднял скакуна на дыбы, пронзил рогатиною вместе с конем и на затрещавшей
рогатине, с малиновой от натуги шеей, поднял дико взоржавшего коня вместях
со всадником и бросил позадь себя, едва не придавив соседнего мужика. Ихний
старшой меж тем опорожнял колчан, пуская стрелу за стрелою в скачущих на
него комонных. Потерявши половину ватаги, отбились. Яссы отхлынули, но и
тотчас ринула на них теперь уже татарская конница.
Там, в глубине рядов, люди стонали, падали, задыхались, давя друг друга.
Тут, впереди, обломивши рогатины, мужики взялись за топоры. Великан все так
же без устали работал рогатиною, снопами раскидывая ратных, но вот и его
застигла чья-то сталь, и, постояв, точно дуб, на раскоряченных толстых
ногах, он пошатнулся и рухнул, еще не понимая совсем, что убит.
Лишь перед глазами, уже застилая их красною пеленой, пронеслось видение:
его Глаха, веселая, хохочущая, на стогу, вся в сене, и он силится докинуть,
закинуть ее новою копной и не может - не здынуть рук, а хохот - не то ржанье
- все громче, громче... Тише...
Парня срубил татарин на глазах у отца. "Ону-у-фрий!" - дико выкрикнул
плотник, завидя падающего сына. ("Как матери, матери как скажу, что не
уберег!") - тенью пронеслось в голове!). И отчаянно кинулся вперед, уже без
рогатины, без топора, даже и без шелома, и не почуял, как татарская сабля
смахнула ему пол-лица, - только дорваться бы! И дорвался, и цепкими руками
плотника сорвал убийцу сына с седла, сверкая обнаженными зубами и костью,
поливая противника кровью, добрался-таки до горла и начал душить.
Татарин был дюж и грузен, но узрев над собою это наполовину срубленное
лицо, обнаженный череп и зубы под сумасшедшими бешеными глазами, перепал,
отпустил повод и сейчас толстыми слабеющими пальцами рвал и царапал и не мог
оторвать от горла когтистых рук старика. Так и свалились оба в месиво, в
кашу из земли и крови, и чьи-то кованые копыта докончили жизни этих двоих,
так и закостеневших в смертельном объятии... Такое творилось там, в
передовом полку.
Ото всей ихней ватаги оставалось двое: кметь, уже опустошивший колчан и
теперь отбивающийся саблей, и чернобородый мужик с топором. Осталось всего
двое, когда - после дымного залпа из аркебуз и ливня железных стрел,
скосивших поределые ряды русичей, - в разрыве мятущихся конских крупов и
морд показалась идущая вперед, уставя алебарды, в сверкающих литых панцирях,
генуэзская пехота.
Ратник пал, дважды взмахнувши саблей. Тот, что с топором, изловчась,
свалил одного фрязина, но тут и сам, раненный в бок, начал заваливать под
ноги идущим. А там, назади, кто-то визжал надрывно, полузадохнувшись от
тесноты, выдираясь из гущи тел, кто-то крестил топором, и пятились, и
падали, падали под железными стрелами гуще и гуще, и все не хотели бежать.
Били наотмашь, отплевывая кровь и пену, сами валились на фряжские долгие
копья-топорики, пригибая оружие к земле, и умирали, не отступая.
Стремительное поначалу движение татарских ратей замедлилось. Кони,
горбатясь и храпя, лезли по трупам. Копыта, выше бабок замаранные кровью,
проваливали в скользкое месиво тел. Весь передовой полк "пал костью", так и
не отступив. И это было еще только самое начало сражения!
Микула Василич и князь Федор Романович Белозерский, воеводы передового
полка, сделали что могли, отбив три конных приступа и порядком-таки измотав
латную генуэзскую пехоту. Но ордынцы валили кучей.
Все новые и новые ряды словно бы выходили из небытия, как в сказке той,
где герой рубит и рубит, а вражеские воины, вместо того, чтобы падать,
только умножаются в числе.
Федор Романыч уже был убит, когда Микула почуял, понял вдруг, что полк
погибает. Он сжал зубы, поднял отяжелевшую руку с саблей, по локоть залитую
кровью. (Под ним ранили уже третьего коня.) Скользом прошло в сознании:
отступить? уйти? Не мог оставить умирать свою погибающую пехоту!
Этих вот мужиков, что задыхались от тесноты, но бежать не хотели! А из
всей дружины комонной осталось всего четверо или пятеро детских, да
израненный стремянный еще чудом держался в седле.
- Уходи, господине! - крикнул ему слуга.
Микула кивнул и, поднявши саблю, поскакал вперед. Жизнь надо было продать
как можно дороже. Еще и то помыслилось скользом, что сегодня он, наконец,
уравняет себя с казненным братом Иваном, и не станет этого вечного
молчаливого укора совести. "Ты веси, Господи!" - прошептал. Конь скоро
грянул о землю. Стремянного арбалетною стрелою сбили с коня. Двое оставшихся
детских яростно рубились с целою толпою татар. Микула с трудом выпростал
ногу из-под конской туши, хромая, пошел встречь. Кинувши щит, взял саблю в
левую, а в правую свой шестопер воеводский. На него двигались фряги с
алебардами наперевес. "Эти еще чего тут?!" - бледно усмехнул он и, дождав,
когда латинское оружие проскрежетало по кольчуге, ударом в висок свалил
первого фрязина, отбив саблею новое острие, оглушил второго. Фряги испуганно
раздались в стороны, и он вновь очутился пеший в толпе комонных татар...
Кажется, с него сбили шелом. Больше Микула ничего не помнил.
Истребив передовой полк, чему очень помогла латная генуэзская пехота,
впрочем, и сама потерявшая многих бойцов, ордынцы обрушились на строй
большого полка и, обходя его берегом Непрядвы, одновременно на полк левой
руки.
Кто тут был виноват? Первою побежала московская городовая рать,
"ненавычная к бою", по словам летописца, - ополчение, составленное из
необстрелянных ремесленников, мелких купцов, уличных разносчиков да боярской
челяди, привыкшей хватать куски с господского стола, из того разнообразного
люда, что наполняет столичные города и почти всегда бывает нестоек в бою и
легко подвержен панике, в чем была беда и позднего Рима, и Константинополя
и, увы, Москвы уже в XIV столетии! Почему побежали? Те татары, что брели
правым берегом Непрядвы, тут, ближе к устью, стали переплывать на левый
берег, где начинался бой, и когда их ряды запоказывались из кустов,
достаточно стало крика: "Обходят!" - как начался пополох. Лев Морозов,
пытавшийся остановить бегущую рать, был сбит с коня и убит, едва ли не
своими же кметями.
Справедливости ради надо сказать, что бежали не все. Но фланг был открыт.
Ратники рассыпались по полю, и началась та беспорядочная битва-погоня,
которая обычно предшествует разгрому. Там кучка пешцев, оступив, тыкала
копьями в вертящегося на коне окольчуженного всадника, там трое татар
гнались за русским боярином, там кто-то уже лупил доспехи с мертвого, не
видя, что к нему скачут, сматывая арканы на руки, двое татарских богатуров,
там пеший ратник в доспехах бешено отбивался от четверых комонных,
оступивших его и машущих саблями... Кмети брели и бежали по полю, кто падал,
притворяясь мертвым, и, дождав, когда пролетит мимо конная татарская лава,
подымался вновь. Рубили и вязали бегущих, отбивались, становясь спинами друг
к другу, "ежом", недоступным напуску конницы. Отбившись, разбредались вновь
в поисках своего боярина, своей дружины или собирались опять кучками и шли
куда-то, уставя рогатины... И уже в эту человеческую кашу, в эту мятущуюся
толпу трудно было, да и невозможно, и незачем бросать какие-то свежие рати.
Да и кого бросать, да и кому? Пал московский воевода левой руки, а
ярославские князья, оба, едва удерживали вокруг себя охвостья своих
рассыпавшихся по всему полю дружин.
Но битва шла, шла с прежнею яростью, ибо и татары, одолевавшие тут, не
могли устроить должного поряда и собрать воедино свои наступавшие - все-таки
наступавшие! - полки. И все новые и новые разноплеменные ватаги устремлялись
сюда обходом, мимо яростно гнущегося, но пока еще не сбитого со своих
рубежей большого полка, где стон стоял и скрежет от копейного и сабельного
скепания, ржали кони, кричали яростно кмети, поломавши копья, рубясь уже
топорами, залитые своей и чужою кровью, теснились, падали, устилая землю
трупами, и все еще бились, бились, не уступая, ибо настал тот час, когда
даже и молодые воины в ярости боя начинают забывать о смерти и павший,
умирая, зубами грызет врага, меж тем как слабеющие пальцы уже выпустили
засапожник и очи замглило смертною пеленой.
Правое крыло рати стояло прочно. Тут и татар было помене, и окольчуженные
новогородские удальцы бились насмерть; да и Ольгердовичи, оба, бросившие
кованую рать лоб в лоб наступавшей татарской коннице (тут были крымчаки,
караимы да касоги), сумели разом остановить катящий на них вражеский вал, а
там пошла уже работа рогатин и долгих копий, работа сабель и сулиц, и
ордынцы, не выдержав, скоро покатили назад. Еще и еще приступ, ратники уже
рвались вперед - бить, догонять и лупить доспехи с побежденных. Но там,
слева, шел бой, и неясно было - кто побеждает. А потому воеводы правого
крыла удерживали своих от напуска, сожидая хотя каких вестей из большого
полка и от князя.
А в четырех верстах отсюда татары уже прорубались к знамени, и Миша
Бренко, прошептав побледневшими губами: "В руце твоя предаю дух свой!"
(смерть уже реяла над ним, и он чуял, что смерть), поднял княжеский
шестопер и опустил его куда-то в сабельный блеск, в визг, в яростные,
оступившие его конские морды и бил вновь, вновь и вновь, пока от ударов
копейных не прорвалась кольчуга под панцирем, покуда не грянулся конь,
покуда (и это понял последнее) жадные руки не сорвали с него княжеский алый
охабень и серебряную гривну, что, балуясь, носил он старинным побытом на шее
вместо ожерелия... Рухнуло подсеченное червленое знамя, не стало княжого
стяга над полками, по бранному полю скакали вразброд, то догоняя, то рубясь,
то уходя от погони, останние воины боярских дружин, и уже всяк дрался за
себя, спасая жизнь и не думая теперь о большем.
Ванята поначалу не чаял беды, и даже когда татары, выныривая из кустов
обережья, стали обходить полк, и даже, когда побежала городовая московская
рать, чаял, что все еще можно поправить, а потому, прикрикнув на своих
перепавших кметей, устремил вперед, вослед за старшим. И вправду, когда они,
вырвавшись, не без потерь, из толпы беглецов, ринули в сабли и Ивану удалось
сбить с коня и ошеломить татарина, показалось: все еще будет спасено. Что
воевода Лев Морозов убит, они не ведали, и рубились яростно, продвигаясь
вперед, веруя в победу русских ратей и потому сами непобедимые. Но вот
одесную и ошую не оказалось никого и кони сами, взмывая на дыбы, остановили
свой бег - и ярость битвы переломилась в стыд отступления. Последний раз
мелькнул перед ним старшой, падая с перерубленным горлом, и Ванята,
прижмурясь, ринул коня и рубанул вкось, отмщая убийце. Но тут, словно глыбы
камней, повалились на него сабельные удары татарские, проминая шелом, уродуя
кольчугу. Он отбивался, крутя коня, и конь был в крови, раненый, с
отрубленным ухом; отбивался, потерявши копье, одною саблею отцовой (не
подвела!), и конь вынес, и уже скакал на хрипящем и храпящем скакуне один, и
злые слезы застилали глаза - как же так? Его догоняли. Он развернул коня, с
криком: "Мамо!" ринул его в напуск и, уже плача, рыдая уже, а зубами сжимая
поводья, обеими руками вздынул и опустил саблю. Метил в голову, но татарин
отклонился, и сабля вошла в шею, почти отрубив тому башку. Хлынула кровь,
голова отвалилась в сторону, и второй из догонявших Ваняту, увидя это,
поднял коня на дыбы и с орлиным клекочущим криком отпрянул в сторону.
- Мамо, мамо, маменька! - повторял Иван в забытьи, крутя саблей и вновь и
вновь погоняя шатающегося коня. Но, видимо, и у того кончались последние
силы. Грянулся конь, Ванята пал, вылетев из седла. Добро, ноги не запутались
в стременах. Он встал сперва на четвереньки, он плакал и, плача, искал
уроненную саблю. Над ним остановился кто-то. Он поднял голову, думая, что
враг, но это был один из его кметей, последний, что скакал всугон. И Иван,
тотчас устыдясь, утих, размазав грязь и кровь по лицу, вытер слезы, а,
оглянув, узрел и саблю свою. Но только поднял, вновь набежали татары, и они
рубились, конный и пеший, рубились уже в забытьи, уже безнадежно, ожидая,
что их вот-вот повяжут арканами. Но кто-то, видно, из своих, с
...Закладка в соц.сетях
