Жанр: История
Государи Московские 7. Святая русь. Части 1-4.
..., хотя и не
видимые, были где-то тут, близ. Давеча, когда два дня медлили за Доном -
воеводы совещались, все не могли решить, идти ли вперед, - прискакали
комонные из сторожи, на аркане приволокли полуживого татарина.
"Языка", влив ему в пересохшую глотку ковш воды, тотчас повели,
спотыкающегося, куда-то туда, к воеводским шатрам. Старшой глядел прищурясь,
сплюнул, заключил:
- Выпытают, чего скажет, нет, а потом голову с плеч!
- Почто? - оробев несколько, вымолвил Иван.
- Пото! - жестко рек, словно припечатал, старшой. - А уйдет? И все про
нас повестит Мамаю...
Так и не сведал Ванята: убили того татарина али за сторожей увели?
Жестокость войны - не в бою! Там каждый жесток! А такое вот, чтобы
полонянику рубить голову, - отвращала. Доселева не привык! А и привыкнуть -
невелика благостыня...
Близко была Орда! Три недели уже, сказывали слухачи, стоит Мамай на
Воронеже и за Красивой Мечей, объедая степь. Ягайлу ждет. А все не виднелось
впереди ни разъездов татарских, ни беглецов наших, что бежали бы от Орды.
Впрочем, за три-то недели кто мог, все подались за Упу, за болота, за
Иван-озеро. И, хотя береглись, доселева - шли в бронях! - не чуялось того,
что теперь. Словно бы незримым жаром несло с той, вражеской, стороны, словно
терпкий запах тысяч коней вплетался теперь в ночное дыхание степных
просторов. И каждый миг - когда переправлялись через Дон, расталкивая воду,
когда подымались на обережье десного донского берега - казалось: вот-вот
вынырнут из тумана злые татарские кони, раздастся режущий уши свист... Рука
то и дело искала рукоять сабли - хоть подороже продать жизнь! Но тих был
ночной берег, тихо стояли мрачные, едва различимые во тьме дубравы,
растесненные степным раздольем, и только по птичьему пополоху за легким
журчанием незримой во тьме Непрядвы чуялось: за рекой - враг!
После мокрой речной купели тело пробирала дрожь. Ванята окликнул своих
ратных. Кмети все были здесь, то успокоило. Гаврилу оставил на сей раз в
обозе, с телегою и конем, стеречи припас. В этой заверти, среди десятков
тысяч разномастного сборного войска, ничего нельзя было бросить без догляду
хотя на миг. Унесут, уведут, и концов не найдешь, и не из озорства даже, а
так, от многолюдства и бестолочи. Четверо жались к нему, тоже страшились
нежданного татарского напуска. Впрочем, Боброк, как видно, обманул Мамая,
сумел не дать татарам вести о переправе.
Иван вздрогнул, когда во тьме приблизили всадники на высоких рослых конях
и в одном он с замиранием сердца узнал Боброка, а в другом, широком и
важном, - самого князя. Воевода что-то втолковывал Дмитрию, наклоняясь с
седла. Позавчера, когда в полках читали послание преподобного Сергия, кмети
кричали и крестились, снимая шеломы, а Дмитрий, торжественный, в сияющем
колонтаре, в алом опашне, проезжал перед полками, и за ним скакали воеводы в
дорогом оружии на разукрашенных конях, - позавчера и мыслью не помыслить
было бы вот так стоять рядом с князем и почти слышать, что толкует ему
Боброк! И паки удивило, что князь уже тут, на правой стороне Дона, а не там,
откуда идут и идут потоком по наплавным мостам и бродам бесчисленные
ратники. "Когда же переправились, неуж прежде воев?!" - удивил Иван. Боброк
меж тем кончил говорить и выпрямился в седле. В пляшущем свете поднесенного
факела его чеканное лицо гляделось суровым и хладным, точно все
человеческое, мягкое отступило посторонь. Он безразлично скользнул взглядом
по Ивану, который судорожно сжал в руке сулицу и сглотнул, потщась как можно
стройнее выпрямиться, и все кмети его поспешили содеять то же самое. Среди
массы воевод и бояр простые ратники каким-то сложным и не всегда понятным
смыслом выделяют одного, главного, от коего зависят их жизнь, судьба и
победа. Войско, что бы там ни писал впоследствии княжой летописец, признало
Боброка (как много веков спустя, в пору Смутного времени, признало и приняло
Пожарского, как еще спустя два столетия приняло Кутузова среди целого
собрания блестящих полководцев и командиров эпопеи двенадцатого года, как
уже в наши дни среди всех маршалов Великой войны выделило одно-единственное
имя - Жуков). И с замиранием сердца следил Иван, как воевода оглядывает
шевелящееся во тьме войско. Дернулся было - показалось, что хочет Боброк и
его о чем-то спросить, но тот только кивнул высоким граненым шеломом с
соколиным пером в навершии и шагом тронул коня вдоль строя полков, кому-то и
куда-то указывая воеводским шестопером, и тотчас расположившиеся было на
привал в обережье полки начали подыматься и потянулись вверх по Дону, во
тьму, к дальней опушке молчаливой дубравы.
- Уходят! - выдохнул кметь у него за спиною.
- Обходят, поди! - возразил второй.
Дружины, ведомые князьями Боброком и Владимиром Андреичем Серпуховским,
уходили в засаду, выше полков правой руки, но ни Иван, ни его кмети даже не
догадывали об этом.
Назади плескала и плескала вода, чавкали копыта, тихо и тревожно ржали
кони, а подале, от наплавных мостов, уже доносило сплошной дробный, точно
гнали стадо, топот ног. Это шла, подтапливая мосты, сплошным, непрерывным
потоком пешая рать.
Кмети жевали хлеб. Иван глянул и тоже запустил руку в калиту, ловя
отрезанную даве горбушку. Надежды, что позволят разжечь костры и станут в
виду врага варить кашу, не было. Добро хоть, что с вечера накормили коней,
да и двухдневное стоянье за Доном помогло. Коню отдохнуть перед боем еще
нужнее, чем всаднику!
В утреннем сгустившемся тумане уже плохо было видать даже тех, кто стоял
близ. Молочною пеленою укрыло степь и дальние дали, и дерева вдоль Непрядвы,
словно призраки, висели в тумане, и Дон исчез, и только по непрерывному
чавканью копыт, всплескам да гулкому топоту ног по настилам мостов доносило,
что полки непрерывною чередой переходят Дон, и с каждым мгновением, с каждою
лишней минутой, отобранной у татар, войско на этом берегу становило сильней
и сильней. Невидимые в тумане массы ратников двигались мимо них, занимая
новые рубежи, и Иван, напруженный для нежданного боя, вдруг почуял
усталость, дрему и головное кружение: упасть бы хоть на час к ногам жеребца,
поспать, не выпуская из рук долгого повода... Он широко, истово зевнул,
перекрестивши рот. Влажные вершины тумана, замглившие все, начинали слегка,
едва приметно розоветь. Где-то там, невидимое отсюда, всходило солнце.
Глава 28
Сергиево послание несказанно помогло Боброку. Не будь этой грамоты,
доставленной князю Дмитрию и всему войску накануне Рождества Богородицы
двумя монахами Троицкой обители, невесть, как бы и повернулось дело!
В то, что литовская рать, идущая от Одоева, так-таки не вступит в битву,
мало кто верил, а потому большинству и не хотелось переходить Дон, обрекая
себя на невозможность отступить в случае пораженья в бою. Потом уже Микула
Вельяминов и Владимир Андреич, которому Боброк объяснял еще на Москве про
литовскую княжескую грызню, стали на его сторону. Потом согласились
Ольгердовичи, Андрей с братом. Уперся было Андрей Серкизов.
Мол, Куликово поле болотисто (пото и Куликово?), конницу не развернуть,
ну что ж, что и Мамаю в этом углу, меж Доном, Непрядвой и Буйцей, не
развернуть полки! Нам-то тоже не мед! Пускай Мамай сам переходит Дон! А мы
его на переправах встретим!
- Встретим и побежим! - рыкнул, не сдержавшись, Боброк. Андрей Серкизов
встал на напряженных ногах, рука искала рукоять гнутой хорезмийской сабли.
Татарское сухощавое лицо с тонкими усами и негустой, точно наклеенной черною
бородой побледнело как мел. Боброк понял первый, протянул руку.
- В чести твоей не сомневаюсь, Андрей! И в храбрости тоже! Об иных речь!
Пешцы побегут! Им надобно, дабы река назади была, чтоб уж тут тужи не тужи,
а драться насмерть!
Андрей Серкизов утих. Только ноздри все еще трепетали бешено.
Татарская конница Серкизова была лучшей ударной силой всей московской
рати, и ссориться с Андреем накануне сражения было особенно глупо.
- Олег не придет? - вопросил кто-то из воевод, Дмитрий, что сидел на
раскладном ременчатом стольце, исказился лицом.
Боброк, остепеняя, хмуро глянул в глаза князю. После боя на Скорнищеве и
иных шкод ждать доброй помочи от рязанского володетеля было нелепо. Ладно,
прислал своих бояр с дружинами и стоит на тылах, охраняя пути. Все-таки Олег
был им сейчас не ратен! Дмитрий под молчаливым укором Боброка опустил
взгляд, смолчал (и к лучшему!). А ждал небось, что и Олег, не попомня
прежней грубости, выступит ему на помочь! "Себя надо теперь костерить, а не
Олега Рязанского!" - сказал молчаливо-воспрещающий взгляд воеводы, и Дмитрий
смирил себя. Брани и без того хватало!
Так в тот день ничего и не решили воеводы, разошлись, и только уже после
грамоты Сергиевой стало неможно, соромно стало умедлить! Потому назавтра и
порешили-таки переходить Дон. И лучшую (так полагал Дмитрий), лучшую силу
вместе с полками Владимира Андреича забирал себе Боброк в засадный полк.
Почти третью часть рати увели. Князь трусил в душе, пото и хотел все полки
удержать около себя, так спокойней, надежней казало. Но тут и все поддержали
Боброка; и свояк Микула, и брат, и Ольгердовичи, и Тимофей Вельяминов, и
даже Акинфичи на сей раз встали с Вельяминовыми в согласном хоре - засада в
бою по старине, по обычаю полагалась всяко! На рати как еще повернет, а коли
некому станет с тылу ударить по врагу, возможно и бой потерять! Перемог
Боброк. Только уж поздно вечером, отпуская Бренка, выговорил князь Дмитрий
то, что долило и не давало ослабы душе:
- Всю рать строят у нас одни Гедиминовичи! А ну как Ягайле в помочь?
Бренко посмотрел Дмитрию в очи, качнул головой, возразил стойно Владимиру
Андреичу:
- Не сумуй, княже! Литвинов не знашь? Да они скорей глотку перережут друг
другу, чем сговорят! Что ж, Ягайла престол свой Андрею Полоцкому отдаст? Ни
в жисть!
Успокоил. Слегка успокоил. А все думалось и думалось. Мысли от войска
перекинулись к делам церковным, к этому несносному Киприану. Про Митяя -
умершего? убитого? - доподлинно князь еще ничего не знал - помыслилось вновь
с тяжкою давнею обидой. Но, от многоязычного войска своего простираясь
мыслью к делам святительским, впервые додумал Дмитрий о том, что, быть
может, и правы в чем-то старцы, руководимые игуменом Сергием, ставшие
вопреки князю за этого чужака Киприана. Не понимал, не понимал он всех этих
хитростей зарубежных! Кому с кем да с какой стати? Только понял, почуял
теперь, что и без того нельзя... Помимо его воли, помимо разумения
создавалась у него под рукою не московская, даже не русская земля, а
какая-то иная, многоязыкая, и он сам, принимая литовских и татарских
беглецов и наделяя их землями, способствует тому. Но ведь беглецы-то
принимают святое крещение по греческому обряду, веру православную! А пред
Исусом Христом несть ни еллина, ни иудея... Дмитрий долго сопел, ворочался,
сетуя, что рядом нет привычной своей Авдотьи, которая и утешит, и успокоит,
и совет подаст неназойливо... Боброка он боялся. Даже женив на сестре по
Дуниному совету, боялся все равно. Это как с Иваном Вельяминовым было: чуял
превосходство над собою и хоть тут и сдерживал себя, а любить Боброка не
умел. И все же знал, ведал: дела ратные надобно предоставить ему - и никому
больше. Да чуяли то и прочие! Слишком еще неверным было на весах судьбы
благополучие Москвы, слишком недавно едва не потеряли всего вообще (когда
князю Дмитрию не исполнилось еще и десяти летов). А посему в беде, в
обстоянии, держались заедино. Это и спасало. И спасло!
...А Дуни не было! Были лязгающие сталью, готовые драться соратники, было
послание Сергия, читанное в полках. И то, что Мамай вновь отверг новое, уже
безнадежное предложение замириться (или он сам отверг, отказавшись платить
дань по Чанибекову докончанью?!), уже не озаботило никого. Люди шли драться
и умирать. И он шел за тем же самым. Дмитрий упрямо свел брови хмурью, так и
заснул. И во сне, ворочаясь и сопя, гневал тоже.
Из утра готовили мосты через Дон, и все бояре были в хлопотах и разгоне.
В ночь на Успение надобно было скрытно переправить все войско на десную
сторону Дона, иначе татары сомнут московскую рать на переправах и настанет
конец. (А там и Ягайло подойдет тотчас!) Отступать, даже проигрывать
сражение было нельзя. И Дмитрий весь день молча, сопя наблюдал, как идет
работа. Работали споро, плавили мокрый тяжелый лес, вязали плоты, колья
вбивали в илистое дно. С той стороны, от Красивой Мечи, дважды подскакивала
сторожа. Мамай явно стягивал полки к бою, но все еще ждал чего-то, верно,
все еще верил в Ягайлов приход. А Ягайло стоял - слухачи доносили - ежели на
рысях, то всего в двух часах конского хода! И с немалою ратью стоял! Поди,
Мамай уже не первого гонца к нему шлет!
Торопит! Прав Боброк, кабы мы еще простояли за Доном, то и Мамай бы
медлил, а там и Ягайлу заставил выступить к бою. Ну, а ежели Ягайло все-таки
подойдет?
Дмитрий так же не верил литвину, как и прочие. Свежи были на памяти
Ольгердовы стремительные набеги, ой и свежи! И когда наконец пала ночь и
рати двинулись по наплавным мостам и бродам на ту сторону, Дмитрий не
выдержал, сам поскакал искать Боброка.
Потому что был плотен и широк ("плечист и чреват" - как отмечено в
летописи), князь Дмитрий казался много старше своих тридцати лет. Жаркий,
суматошный день (князь, как и прочие, не снимал брони) порядком уморил его.
Теперь, к вечеру, с наступившею прохладой стало немного легче. Все одно
рубаха под панцирем была мокра и кожа зудела от пота и пыльной трухи.
Боброк, только кинувши глазом, тотчас уразумел князеву трудноту.
Спешившегося Дмитрия мигом, стащив шелом и кольчугу, переодели в сухое,
чистое, грудь и спину обтерев влажным рушником. Дмитрий, всев на коня,
почуял, будто родился заново. Боброк, не обманывая себя, понял, зачем к
нему, в мале дружине, прискакал великий князь, коего следовало успокоить во
что бы то ни стало. Бок о бок, почти сталкиваясь стременами, подъехали к
берегу. Растесненные по сторонам пешцы дали дорогу. И вот он, тот берег,
чужой и враждебный, медленным отлогим скатом подымающийся вверх.
Подскакал сторожевой, что-то сказал Боброку. Дмитрий упрямо не отставал
от зятя, молчал. Немногие детские ехали - по знаку Боброка - далеко сзади.
Темное поле все больше обнимало их пронзительною тревожною тишиной. Степные
некошеные, по грудь коню, уже приметно увлажненные росою травы хлестали по
сапогам. И так жутко было помыслить, что тут, именно тут будут высить к
завтрашнему вечеру груды трупов на истоптанной до черноты, залитой кровью
земле.
- Подступит Мамай? - вопросил Дмитрий с тенью надежды на то, что упрямый
татарин в какой-то последний миг порешит окончить дело миром.
- Подступит! - твердо и спокойно возразил Боброк. - Теперь, как мы
перешли Дон, ему не выступить - срам! Себя потерять! - Помолчал, прибавил:
- Того и жду!
Дмитрий вздрогнул, из-под руки вглядываясь в мутную ночную даль.
- Наша сторожа тамо! - успокоил Боброк. Помолчал, вопросил:
- Слышишь?
Долгий, тоскливый, прозвучал над степью волчий вой. Испуганно и зло
каркали ночные вороны, немолчно тараторили галки. С Непрядвы доносило плеск
и гомон обеспокоенных уток и лебедей.
- Не спят! - вымолвил Дмитрий.
- Орда идет! - отозвался Боброк. Он остановил коня, слез и припал ухом к
земле. - Послушай, княже! - позвал вскоре Дмитрия. Подскакавший детский
принял повод коня. Дмитрий тяжело слез, лег на землю. С той, ордынской,
стороны доносило по степи глухой гул бредущего шагом войска, и еще что-то
словно гудело или стонало в глубине.
- Земля плачет! - строго пояснил Боброк. - Надвое! И о татарах, и о
наших! Много ратных падет! - Помолчал, добавил, уже принимая повод от своего
стремянного:
- По то здесь и станем, на стечке рек! Мамаевых сил поболе, чем наших.
Ему, чаю, здесь и полки не развернуть! Пойдут кучей...
- А мы? - вопросил князь, глядя на молчаливые сполохи, что вставали за
Доном над русским станом.
- Мы должны устоять! - сказал Боброк. - Иначе погибнем. Земля плачет
надвое, но в стороне татарского стана сильней!
В этот миг Дмитрию хотелось лишь одного: до конца верить Боброку.
Они расстались на берегу. Боброк, уже не возвращаясь на тот, оставленный,
берег Дона, поднял и повел в засаду полки, посеяв в душе Дмитрия прежнюю
ревнивую неуверенность. Но уже подскакивали воеводы, уже сплошным потоком
шли, шурша и шаркая, пешцы, положившие на плечи древки долгих рогатин и
копий. Кругом теснились рынды, детские, стратилатские чины, вестоноши.
Выводили расчехленное червленое с золотом знамя. Бренко подъехал, сверкая
начищенными доспехами. В густом предутреннем тумане выстраивались полки.
Где-то коротко проигрывали дудки. Воеводы, каждый, отъезжали к своим полкам,
а он был один - опять один! - затерянный в этой толпе...
Вот туман поплыл розовыми и перламутровыми отливами, заволакивая окоем.
Идти куда-то сейчас в этой колыхающейся бело-розовой мгле нечего было и
думать. Полки строились, ожидая, когда утренник разгонит плотную завесу,
разделяющую два войска. Что татары тоже идут, узнавалось по звуку татарских
дудок, по далекому ржанью коней. Но тоже, верно, остановили и ждали,
пережидая туман.
Мгла стояла до третьего часу <Счет часов в Древней Руси начинался с
рассвета. Таким образом, Куликовская битва началась где-то лишь в 11 часов
дня, когда сошел туман.>, и до третьего часу не двигалось ни то, ни другое
войско. И тут вот, когда уже стало редеть и возможно стало разглядеть
верстах в трех впереди бесконечные ряды татарской конницы, Дмитрий медленно
отстегнул запону княжеской алой ферязи и бросил ее в руки Бренка,
приказавши:
- Надень! Знамя будете возить над ним! - властно велел он рындам. И рукою
в перстатой, шитой серебром рукавице остановил готовых двинуться за ними
детских.
- Я поеду в передовой полк! - сказал Дмитрий. - Обнимемся, Миша!
Не слезая с седел, они обнялись и троекратно поцеловались. Когда Дмитрий
тронул коня (за ним ехали лишь стремянный и кучка оружных холопов), он
углядел краем глаза рванувшихся было к нему младших воевод.
Вздернул подбородок, глянул грозно. Пусть только посмеют остановить! Он
готов был сейчас любого бить, резать, грызть зубами. И бояре, испуганные,
раздались посторонь. Ни Боброка, ни Владимира Андреича, ни Микулы, ни прочих
воевод, кто мог бы и смел остановить великого князя, не было. Все они
разъехались по своим полкам. И, поняв это, почуяв, что его уже не остановят,
Дмитрий глубоко, облегченно вздохнул и сжал в руке своей граненый, писанный
золотом шестопер. Подумал, прояснев взором, оборотился к стремянному:
- Саблю! А это отдай! Бренку!
И тот поскакал, округляя глаза от непонимания, но тоже не посмевши
перечить своему господину.
Кто-то там еще скакал за ним всугон, скакали охранять, сопровождать, но
уже прояснело, что не вернут, что наконец он свободен, свободен! И будет
биться сам, и разить врагов, как когда-то мечтал еще в детстве! И, уже
ликуя, уже раздувая ноздри в предвкушении того, чего ему не хватало всю
жизнь, князь, горяча коня, наддавал и наддавал ходу...
А Бренко, нежданно получивший знаки княжеской власти, стоял под знаменем
и, сузив глаза, глядел вперед, на дальние ряды татар, на своих и на
удаляющуюся от него маленькую, уже ничтожную среди тьмочисленных ратей
фигурку всадника. Смотрел и гадал, кого из них, его или князя, нынче убьют
на бою. И почему-то знал, что убьют и что так или иначе, но видит Дмитрия он
последний раз в жизни. Рынды у него за спиною замерли, оробев. Младшие
воеводы, мало что понимая, глядели смятенно на Бренка, над головою которого
реяло багряно-золотое знамя, и ждали теперь от него тех приказов, которые
должен был бы подавать им великий князь.
Сознает ли ничтожный правитель, волею судеб оказавшийся во главе многих
сил, сущее свое ничтожество? По-видимому, никогда. Мамай даже и за мгновения
до своей жалкой гибели в Кафе не чуял, не понимал ничего, по-прежнему считая
себя властелином полумира, которому лишь временно изменила судьба. И скажем
еще: поражения в Куликовской битве Мамай не предвидел даже в бреду, даже в
полном угнетении духа, каковые бывают и у ничтожных правителей.
Он, наконец-то преодолев вечное скопидомство фрягов, собрал армию,
превосходящую Батыеву. Он и самих фрягов ведет с собой на Москву! Весною,
запрещая своим татарам сеять хлеб, он был уверен в русской добыче. Этот
гурген, зять покойного изверга Бердибека, всю жизнь изворачивался и хитрил,
отлично постигнув мерзкую науку власти: знанье того, когда и кому надобно
вонзить в сердце кинжал или напоить ядом, какую голову следует отрубить и
кого задавить, закатавши в кошмы, чтобы не лишиться власти. Но он не ведал
главного, того, что подобная власть некрепка уже потому, что лишает себя
сильных, талантливых и смелых сподвижников. Этого он не понимал совершенно,
как не понимал того ни Калигула, ни Нерон, ни Тиберий, ни, все прочие, несть
им числа, сатрапы и диктаторы, до Ивана Грозного и до недавних российских
генсеков, которые все делали одно и то же: изничтожали живые силы страны до
тех пор, пока корабль государственности не переворачивался, а ежели и
спасались, то не благодаря, а вопреки своей "деятельности", спасались
помощью еще не уничтоженных, еще не расхищенных национальных сил.
И для чего, какой корысти ради двинул он все эти безмерные множества на
Русь, а не против Синей Орды, откуда пришла и шла уже на него сущая
погибель? Или и он, этот коварный славолюбец, в тайная тайных души жил
иллюзиями? Да не в самом ли деле восхотел он сравниться с Батыем?!
Тогда... Но тогда его можно лишь пожалеть! В одну и ту же реку нельзя
ступить дважды. Изменилась и Русь, и степь, причем изменились настолько, что
вспоминать события полуторастолетней давности и вовсе не стоило.
Нельзя жить мечтою о прошлом. Нельзя, опираясь на то, что было и
невозвратно прошло, пытаться творить грядущее. Грядущее всегда иное. И какое
оно, нам не дано узнать. При этом гибнут и те, кто хочет возродить угасшее,
но гибнут и разрушители, пытающиеся воздвигать свои дворцы на развалинах
уничтожаемого величия. Где та грань, где та нить, связывающая "оба полы сего
времени", из прошлого подающая руку грядущим векам? Где она? Но она есть. И
побеждает тот, кто находит этот по острию приятия и отрицания проходящий
средний путь. Покойный митрополит Алексий был один из тех немногих, кто
угадал, и угадал верно. И страна, поднявшаяся к Куликову полю, выполняла -
все еще - волю покойного создателя своего...
...Посеченных ордынцев складывали на ковер. Мамай смотрел, каменея.
Глянул белыми от ярости глазами, глянул так, что воины попадали во прах.
- Как смели?! Как смели вы?! Как смели уступить в бою моим московским
рабам?! Я прикажу отрубить вам головы! Я сниму с вас кожу живьем, дабы
научить, вас мужеству! - Носком мягкого узорного, с загнутым носом,
татарского сапога он бил по склонившимся лицам, кричал, брызгая яростною
слюной. Наконец побитых воинов уволокли, дабы наказать палками. Мамай пил,
крупно глотая, пенистый кумыс и не мог напиться.
- Где Ягайла? - выкрикнул. - Почто медлит литовский брат мой?!
Фрязин-толмач склоняется в низком поклоне:
- Великий князь Ягайло с ратью идет от Одоева. Ему надо меньше полудня,
дабы вступить в сражение!
Мамай яростно молчит. Ягайло нужен ему, надобен! Литва должна
уравновесить Литву: пусть Ягайло разобьет своих братьев - Андрея Полоцкого с
брянским князем! Слишком много литвинов в московском войске коназа Дмитрия!
Он бы накричал сейчас на всех: и на Ягайлу, что непонятно медлит, хотя он,
Мамай, шлет ему гонца за гонцом, и на этих лживых фрязинов, которые хотя и
послали с ним горсть своей пехоты, но что перед лицом собравшихся
тьмочисленных ратей эта горсть?! Или что-то да значит?
Говорят, они ловко бьют своими железными стрелами, всадника пробивают
насквозь! Римляне когда-то малыми силами покоряли целые царства. Так ли
умеют драться фряги, как их далекие предки? Он глядит подозрительно на
угодливо согбенного в поклоне фрязина и молчит. Потом вызывает сына и на
сына глядит подозрительно. Но нет, сын без отца потеряет все! "Сыну я еще
нужен!" - думает мрачно Мамай. Встряхивая головою, отгоняет давнее настырное
видение: Бердибек, задушивший своими руками родного отца. Мамая не смущает
чехарда убийств, обезлюдившая ордынский престол. Он только лишь сам не
хочет, чтобы его убили, как Джанибека!
С тем же страшным, яростным лицом велит сыну вести полки за Красивую
Мечу, к Непрядве. Ежели и там Ягайло не присоединится к нему и ежели Дмитрий
посмеет перейти Дон, он, Мамай, пойдет в наступление один и сбросит в реку
этого московского гордеца вместе со всем его жалким воинством!
Он уходит в шатер, ест и пьет и ночью так же молчаливо-яростно имеет
женщину из своего походного гарема. Еще ничего не ясно. У русских завтра
большой праздник. Успение Мариам. Вряд ли они решатся в этот день выступить!
Он отсылает новых гонцов к Ягайле! Он велит поторопить отставших. Он
посылает сторожей искать броды на Дону. Но ночью при
...Закладка в соц.сетях
