Жанр: История
Государи Московские 7. Святая русь. Части 1-4.
...тпущу!" -
подумала, но уже и с просквозившею болью, с неясною безнадежностью. Старик
пока еще не сказал своего последнего слова, а отпустить парня - сердцем
чуяла - погинет он там! И никого кроме! И род ся окончит, ежели...
Подумалось, и враз ослабли ноги, присела на скамейку, заплакала злыми
молчаливыми слезами...
Хозяин тоже тыкался по дому, дела себе не находил. Дом был справный.
Муж плотничал и плотник был добрый, боярские терема клал. Летось у
Федоровых в Островом рубили хоромы. Боярыня обиходливая, строгая, всяко дело
у ей с молитвою, худого слова не скажет. Хозяйка и ее вспомнила, а сын и
тут: "Ейный-то Иван тоже един, а идет на рать!"
- Дак он воин, его и стезя такова! - окоротил было отец.
Воин... А по улице бесконечною чередою шли мужики. Глухое "ширть",
"ширть", "ширть" доносило и сюда, в клеть, хоть уши затыкай! Стоптанные
шептуны сбрасывали тут же, закидывая куда в кусты, обочь дороги, подвязывали
новые, и снова бесконечное "ширть", "ширть", "ширть"...
"Уйду от них! Все одно уйду, не удержат! - думал парень, привалясь лбом к
тесовой, янтарно-желтой, ниже уровня дома, стене. - Убегом уйду!"
Отец вошел со двора, пожевал губами, подумал. Негромко позвал по имени.
Парень оборотил лобастое, рассерженное лицо.
- Из утра уйдем! - твердо сказал отец. - Собирайсе враз, а я рогатины
насажу!
Бабе, что, охнув, вылезла из запечья, плотник высказал, твердо поджимая
рот:
- Вместе пойдем! Пригляжу тамо за парнем, коли што...
Сказал, будто и не на войну, не на рать, а куда на плотницкое дело
собрались отец с сыном, и баба поняла, охнула, сдерживая слезы, полезла в
подпол за дорожною снедью...
Из утра, едва только пробрызнуло солнце, двое ратников, старый и молодой,
спустились с крыльца с холщовыми торбами за плечами, с топорами за поясом,
пересаженными на долгие рукояти, неся на плечах широкие рогатины. На одном
был хлопчатый стеганый тегилей, на другом старый, помятый и кое-как
отчищенный шелом. Вышли и влились в несколько поредевшую череду бредущих
дорогою теперь уже сплошь пеших ратников. Перемолвя с тем-другим, вскоре
отец с сыном присоединились к небольшой ватаге ратных, ведомой каким-то
пешим, но в броне кольчатой весело-балагуристым ратником.
И пошли, скоро уже неразличимые и неотличимые от прочих в поднятой
дорожной пыли. Две капли в бесконечной человечьей реке, текущей откуда-то из
веков и уходящей в вечность.
Старик шагал степенно и вдумчиво, по-крестьянски сберегая силы.
Парень то и дело вертел головой. Непривычное многолюдство (как на
ярмарке!) занимало его сейчас больше грядущего ратного испытания.
Наставляя ухо, вслушивался в то, что урывисто произносилось тем или
другим, а на привале, когда разожгли костер и сварили кашу в котле, что нес
заросший до глаз пшеничною буйною бородою великан (он нес на плече
устрашающего вида рогатину чуть не с целое дерево величиной и вдобавок котел
за спиною), парень и вовсе погиб, слушая соленые разговоры и шутки бывалых
ратников. Ночь осенняя, темная уже плясала комариным писком над тысячами
костров, там и тут раздавались говор и смех, кони, незримые в темноте,
хрупали овсом. Огонь высвечивал то бок шатра, то телегу с поднятыми
оглоблями. Великан, развалясь на расстеленном армяке близ костра (один умял
полкотла каши!), сейчас, сытый, лениво отбивался от наскоков ратника,
который наконец-то снял свою броню и, присев на корточки к костру, кидал
туда то сучок, то щепку, поправляя огонь.
- Женку как зовут? - прошал он у великана.
- По-церковному - Глахира, Глафира, как-тось так! Ну а попросту - Глаха!
- отвечал тот, добродушно щурясь. Только что сказывал: когда мечет стога, то
копну тройнею подымает всегда зараз, и женке много дела наверху - успевать
топтать сено. Парень завистливо оглядывал великана - целую копну зараз!
Редкий мужик и подымет, а уж на верех забросить!
- Ты и телегу, поди, заместо коня вытащишь? - с подковыркою прошал
ратник.
- А че? Коли не сдюжит конь... Приходило... Я, коли воз угрязнет где,
николи не сваливаю, ни дровы, ни сено - так-то плечом, и - пошел! Другие
коней лупят по чем попадя. А я коня николи кнутом не трону. Конь - тот же
человек! Коли не сдюжил, так и знай, что помочь надобна...
- Ну, а етто, с женкой ты как? - озорниковато кинув глазом, спрашивал
ратный. - Тебе ведь лечь, дак и задавишь бабу враз, и дух из ей вон! Поди,
тоже здымашь?! - ратник показал рукою, как это происходит. - Как ту копну?
- Мужики дружно захохотали. Великан добродушно улыбнулся, сощуря глаз.
Шутки ратного отлетали от него как горох от стены. Потянулся, зевнул, под
хохот и назойливые каверзные вопросы балагура. Сотоварищам, что тоже начали
подзуживать великана, что, мол, ответишь на ето, дернув плечом, изрек с
ленивою снисходительною усмешкою:
- Дак чево с его взять! Ен, може, за всюю жисть ничего тяжеле уда да выше
пупа и не подымывал!
Тут уж загоготали так, что и от иных костров начали оборачиваться к ним:
что, мол, и створилось у мужиков?
Парень слушал, покрываясь темным румянцем. Внове было все, и это дорожное
содружество, и едкий разговор, и шутки с салом, с намеками на то, чего он
еще не пробовал ни разу в жизни. И теплая ночь, и огни, и звезды в вышине
над головою...
Балагур, покрасневший даже - не ждал, что медленноречивый великан так его
срежет, - дабы потушить смех мужиков, пошел за хворостом. Утихали шутки и
молвь. Иные уже задремывали. В темноте тихим журчанием лилась речь старого
ратника, что сидел в стороне и не участвовал в озорных байках. И сейчас
парень, перевалясь поближе, стал тоже вслушиваться в неторопливый говорок:
- А што ты думашь? Идем, значит, на ворога, и никто не благословил?
Не-е-ет! Так не бы-ва-а-ат! Сергий, он, конешно, и люди бают! Дак што,
коли ты не видал? Люди видели! Ен ведь не в злате, не в серебре, ен -
по-простому, в рясе холстинной, залатанной, в лапоточках, и не у княжеского
крыльца, не-е-ет! Там-то свои попы да архимандриты благословляли, ето
конешно! А ен - так-то при дороге стоял да нас, мужиков, благословлял -
значит, весь народ московский! Не бояр там, не князя, а народ! И стоит,
значит, седенький такой, невеликий росточком, и руку поднял, и таково-то
смотрит на всех: из глаз ево ровно свет струит!
Ну и... на травке стоит, а которые пониже кланялись, значит, иные в пояс,
а кто и в ноги ему падал, дак те вот и видели! Стоит, бают, а травы-то и не
примяты вовсе, как словно иголками торчат, и он-то на самых, можно сказать,
вершинках трав стоит: не стоит, а парит в воздухе словно! Такая, значит,
святость ему дадена! Вота как! А ты баешь - татары! Да коли Сергий призовет,
дак и небесное воинство за нас выстанет в бой!
- Ну дак... - нерешительно протянул кто-то из слушателей. - А совсем бы
отворотил беду?
- Нельзя! - решительно потряс головою старый ратник. - За грехи, значит,
и так! Должно человеку во всем труд свой прилагать, как уж ветхому Адаму
сказано было: "В поте лица!" Господь, он строго блюдет! Ты поле пашешь с
молитвою? Дак все одно пашешь! А стоит залениться, проспишь ведро - и дождь
падет, и хлеб замокнет у тя... А коли все силы прилагать, без обману, дак и
от Господа тебе помочь грядет! Ну и на рати такожде! Станем дружно, и
Господь защитит. Побежим - тогда и от Вышнего не станет помоги... Спите,
мужики! - окоротил он сам себя и начал укладываться, а парень, привалясь к
спине родителя (оба укрылись одним армяком), долго не мог уснуть, смотрел,
как роятся звезды над головою, представляя то великана с его женой, наверно,
веселой красивой бабой в пестром набойчатом сарафане, то Сергия, который
стоит на вершинках трав и благословляет проходящих мимо пеших ратников,
потом заснул. А звезды, спелые августовские звезды, тихо мерцая,
поворачивались у него над головой, и кто-то великий и несказанный под
неслышные переговоры звезд благословлял от выси спящую московскую рать.
Глава 24
Стан у Коломны шумел, как престольная ярмарка. У Ивана и поднесь начинало
кружить голову, когда он вспоминал разноцветье расставленных шатров, густой
запах паленого рога (в походных кузнях укрепляли сбитые в дороге подковы,
заново ковали коней), и купанье в реке, запруженной тысячами голых белых
тел, и то, как он, неосмотрительно заплыв на коне к самой стечке рек,
возвращался через весь стан нагишом, в чем мать родила, под хохот и озорные
выкрики ратных.
Ночью чистили сбрую, утром был смотр - "людно, комонно и оружно"
встречали великого князя, только-только прискакавшего от Троицы. Ратники
кричали, иные, татарским побытом, кидали в воздух и ловили легкие копья. И
было тревожно (и удивило сперва), что то, чему научился доселе, то и
пребудет с ним, и уже ничего иного не можно постичь вплоть до того близкого
бранного часа, когда вся эта громада ратных столкнется с татарами. С тем
чувством рысил и теперь берегом Оки. (Переправлять рать намерили выше по
течению, у Лопасни, дабы упредить возможную встречу татар, идущих древним
Муравским шляхом, с литовскою ратью. Так, во всяком случае, толковали
бывалые кмети.) Внизу, у реки, мужики, яростно работая топорами, готовили
настил для моста. Череда заякоренных лодок уже тянулась на долгом ужище к
противоположному берегу, и Иван, близко проезжая, узрел раскинутый княжеский
шатер, в коем теперь совещались московские воеводы. И вид шатра, и
оседланные кони воевод, все было пронзительно своим, близким в этот час
предвестия битвы. И воеводы, что выходили на глядень, вдыхая грудью свежий
речной дух и устремляя взоры туда, в заокскую сторону, тоже были свои, до
боли, до томительного обожания: защитники и хранители, от днешнего совета
коих зависела ихняя, каждого воина, грядущая жизнь и судьба!
Понимал ли кто из них ясно, что сотворяется ныне совсем не то, чего ждут
воеводы и сам князь, и что важна не победа даже, а новое дружество русичей,
и кровь, что прольется вскоре, ляжет в основание великой страны, в основание
ее грядущей в веках громозвучной славы? Понимал это ясно, быть может, один
преподобный Сергий. Но чуяли необычайность происходящего - все.
Дмитрий вышел из шатра последним.
- К ночи будет готово, - произнес Микула у него над ухом. - С заранья
учнем переправлять полки! Повели, княже, - досказал он, строго сводя брови,
- в рязанской земле ратным не пакостить!
Дмитрий глянул на свояка и молча кивнул. "Не пакостить" на Рязанщине, на
которой пакостили всегда, невзирая на любые соглашения, было внове. Но
Дмитрий уже начинал понимать, что в привычном мире явилось нечто нежданное,
о чем, возможно, лучше всего мог бы изъяснить - за смертью Алексия - один
Сергий. И ради этого нового московская рать выходит сейчас в степь, а не
стоит, как некогда, на обрывах Оки, позволяя татарам зорить рязанскую землю.
Выходит в степь, чтобы встретить Мамая с его воинством на рубежах Великой
Руси, пусть еще не объединенной, не созданной, но уже почуявшей за спиною
растущие крылья грядущего единства своего. Мамаева Орда стояла за рекою
Воронежем, и туда, к Дону, двинутся завтра, прикрывая и Рязань, и северские
земли от нового татарского разоренья, московские княжеские полки.
К Лопасне подходили тучею. В коломенскую вливалась иная рать, из Москвы,
подваливали пешцы. От скрипа телег и конского ржания было порою голоса не
слыхать. Там и тут тесноты ради вспыхивали споры, ссоры, короткие сшибки.
Кому-то конь отдавил ногу кованым копытом, чья-то телега, неловко
заворачивая, подшибла раскинутый шатер. Чадили костры, кипело варево,
голодные теснились к чужим котлам. Старшие мотались, ополоумев, разводя по
станам вновь и вновь прибывающие ватаги. Ругань, мат. Какой-то могутный
мужик с рогатиною на плече, древко которой было вырезано едва ли не из
целого дерева, спорил с княжескими комонными, что отпихивали пешцев:
- Ты-то на кони удерешь! - выговаривал с укоризною мужик. - Тебе-то
легота, тово! А нам, смердам, стоять до конца! Кажен из нас с собою чистую
рубаху несет!
Иван, сметя своих, почел нужным вмешаться, начал утишать тех и других.
Велел Гавриле снять с воза чечулю вяленой баранины и допустить пеших ратных
мужиков к своему костру. После уже, когда разобрались, Гаврило с проясневшим
ликом кинулся к одному из пешцев: "Деинка Захарий!"
Оказалось, мужик с парнем - из соседнего с Островым села, свояк
Гаврилиного отца, плотник. Оказалось, и двор ставили Наталье они с сыном.
Тут уж всякая иная молвь была позабыта, пешцев пригласили к котлу всех
гуртом, поделились кашей и хлебом. Пошли взаимные вопросы да воспоминания, и
из утра, когда прощались, хлопали друг друга по плечам, приговаривая:
"Не подгадь на бою!" "Не подгадим! Вы, комонные, нас, пешцев, токо не
выдавай!" - напутствовал великан, трогаясь в путь со своею страшенною
рогатиной на плече. И долго махали руками, когда конная змея, с гружеными
телегами, начала втягиваться на свежий, только что срубленный и
подрагивающий под ногою настил наплавного моста. Думал ли кто из них, что
уже не увидятся вновь?
Ниже по течению, в затишке от верхнего, ставили сейчас второй наплавной
мост, еще ниже зачинали третий. Иные резвецы с гиканьем ныряли на конях в
воду, сами плыли к противоположному берегу. Князь, судя по знамени, был уже
там и стоял на бугре, еле видный отселе в окружении свиты и воевод. И лица
тех, кто, миновав Оку, начинали подыматься на рязанский берег, строжели. А
когда по рядам передали, что велено от князя на рязанской стороне вздеть
брони и приготовить оружие ради возможного нежданного татарского напуска,
дружно начали натягивать кольчуги и шеломы.
Память позорного разгрома на Пьяне была жива для всех, хоть и не
побывавших в том горестном бою. Бесконечная череда ратей разом ощетинилась
копьями и остриями высоких русских шеломов, заблистала бронями, расцвела
красною кожей узорных щитов, черевчатыми и рудо-желтыми боярскими и
княжескими опашнями, накинутыми поверх кольчужной брони, украсилась
хоругвями и стягами. Красив строй идущих к бою воинов! Когда нет еще ни
крови, ни увечных тел, ни жалко бредущих раненых, ни изуродованных,
порванных доспехов и лопоти, когда каждый воин верит в победу и не мыслит о
ранах и смерти!
Мужики, перейдя на другой берег Оки, в очередной раз сбрасывали
истоптанные лапти-шептуны, подвязывали новые, проверяли насадку рогатин и
топоров. Иные уже готовили чистые рубахи. Пешцы ведали, что им при возможном
бегстве не уйти, не ускакать, но придет или пасть костью, или угодить в
полон и быть угнану в дикую степь. Крестились. Оборачивали морщинистые,
прокаленные солнцем лица туда, в татарскую злую сторону. Там, за разливами
лесов, за широкими рязанскими полянами, была Орда, и она шла на Русь.
Люди, идущие на смерть, дружатся быстро. Не успел Иван пересердиться
(старшой явно придирался: ни у самого Ивана, ни у четверых ратников,
приданных ему под начало никаких неисправ в сбруе и оружии не было), не
успел пересердиться и, накричав в свой черед на ратных, повалился, не стянув
кольчуги, на грубое ложе из лапника, застланное попоной. Грудь ходила
тяжелою обидой. Старшой, изматерясь на прощание, ушел в темноту.
Разгоряченную потную голову (в шеломах с подшеломниками, в бронях -
упарились все!) теперь ласково овеивало ночною прохладой. Незнакомое, не
свое уже, широкое приволье простиралось окрест. Красноствольные сосны стояли
крепко, не шевелясь, замершими стражами у края степи, и из-под них задувало,
словно из печи, дневным накопившимся жаром...
Особенно обидно было от того еще, что старшой - мужик с резким лицоми
крючковатым, словно у генуэзских фрягов, носом, нешуточной силы и ярости
великой - Ивану нравился. На миру, быть может, и посторонился бы такого, а
тут, в чаянье боя, взглядывая на эти мощные предплечья, на всю сутуловатую
злую стать этого явно вовсе бесстрашного и угрюмого мужика, - чуялось,
чаялось, словно ты у него за спиною, и в бою бы поближе к такому быть?
(Покойного Семена с его уверенной удалью и о сю пору не хватало Ивану.) И
за что?! Добро бы... Подумаешь, Фомка Барсук подпружный ремень не так
затянул! Да Барсук, коли хошь, на кони и возрос, и родился! Кого иного за
пояс заткнет! У него вся повада своя, Барсучья... Пес! Иван, остывая, повел
глазом и тут-то увидел подошедшего к костру кметя с каким-то непривычным,
нездешним, словно бы не от мира сего ликом. Кинул глазом, думал отворотить
взор, вопросил сам незнамо с чего:
- Жрать не хошь? Тамо, в котли, каша есь?
Тот глянул углубленно, чуть пугливо, потом с легкою доброю улыбкой
кивнул:
- От сердца коли, не откажусь?
Кметь, как прояснело, отстал от своих, напрасно проискал полк и потому
еще не поужинал.
- Дак... Куды ты теперь? Вались в кошмы-то? На свету и своих вернее
обрящешь! - предложил Иван.
Так вот и познакомились, и проговорили потом почитай до утра.
Отставший от своих кметь оказался изографом, живописцем, и в поход пошел,
как и многие московиты, своею охотой. А нынче у него расстегнулась плохо
затянутая подпруга, съехало седло, и вот... (Иван, слушая изографа, с
запоздалым раскаянием оправдал укоры старшого: а ну как на бою такое ся
сотворит? И живу не быть!) Про татар поговорили, про полоняников, коих нынче
князья выкупают по край Дикого поля, - мало кого угоняют, как прежде в Кафу.
- Брата у меня, двоюродника, литвины угнали, дак его в Кафе грек изограф
купил, Феофан...
- Феофан?! - поднял гость вспыхнувший взор.
- Ну! В Нижнем и встретились. Дак вот, отпустил ево изограф тот, а Васька
в поход пошел, да на Пьяне... Невесть теперь, убит али полонен...
- Феофан! - повторил изограф и, малость устыдясь, что не о полонянике,
вопросил со стеснением:
- Дак... Ты ево зрел, Феофана-то?
- Вот как тебя! Ночь проговорили! Философ!
- И что? О чем говорили-то? - с торопливою жадностью спрашивал гость.
Зарумянясь, объяснил:
- У нас Феофана почитают яко смыслена мужа и изографа нарочитее всех! Кто
зрел, кто видал...
- Да-а-а... - протянул Иван. Он еще думал о Ваське, и суетливый восторг
изографа воспринимал вполуха. - Как же! И писал при нас.
Московляне многие стояли, дивили: быстро пишет и без того, без разметы,
будто видит заранее!
- Говори, говори! - подторапливал его изограф, и Иван сперва нехотя начал
в подробностях описывать свою встречу с Феофаном, и ужин, и ночной разговор
за столом о молодости и старости народов, о талане живописном, о святых
Феофановых, истекающих внутренним огнем, об исихии и об энергии божества,
что заставляет творить и идти на подвиг.
И говоря так, приодержался, подумал сперва, потом, смущаясь, высказал все
же:
- Как и мы!
- Как мы... - эхом отозвался изограф. - Пото и идем на Орду! - И
воздохнул полною грудью:
- Счастливый ты! Такова мастера зрел!
Иван скоса глядел на неровно, сполохами огня освещаемое лицо гостя,
совсем не воинственное, мягкое лицо, не воина, а инока.
- Смерти ся не страшишь? - вопросил.
Изограф молча крутил в пальцах сорванную травинку. Наконец покачал
головой.
- Нет! Да ведь смерти-то сему бренному телу не избежать все едино - душа
бессмертна! А коли на рати, защищая землю свою, который падет, дак и отлетит
душа в ряды праведных, к самому престолу Господню! (Он явно представлял рай
иконописно, как изображают на праздничных иконах.) Вся жизнь, Иван, ежели ее
достойно прожить, вон яко Христос, это причастная жертва должна быть! А
горести, радости ли, труд - только пото и имеют смысл, егда служишь Господу!
Тогда и о себе думы нет, и смерти нет, есть токмо горняя любовь и радование
духовное!
- И ты можешь так? - вопросил Иван.
- Тщусь. Иногда, порывами, находит. Тогда и радуюсь, и творю, и на душе
праздник! Я Сергия видал дважды. Вот муж! При жизни - святой! Я ведь не
убивать иду, я, ежели... Конечно, на рати... Вот и оружие при мне... А
чистую рубаху загодя надел! Я, може, и изограф не такой уж добрый: вон у нас
Рублевы - отец и сын - не мне чета! Мальчик растет, а уже многих седатых
мастеров пересилил! Я не столь... не могу... Но хочу возвысить себя. Не
греховно, нет, в подвиге отречения! Вота как Сергий... Ну, и я, коли,
сподоблюсь... - он не договорил, застыдился, верно.
Иван не стал выспрашивать далее, понял - нельзя. Оба замолчали. Небо, в
величии кованых голубых звезд, широко распростерлось над головою, обняв
притихшую землю. Снизу в безмерный океан вечности светили костры. Века
пройдут, и, быть может, угаснет и память о погинувших здесь воинах и самой
битве, что им предстоит, и будут новые орды и новые битвы, и новые кмети,
укрепив себя знамением креста, пойдут в бой, чтобы отстоять рубежи страны и
лечь в эту широкую, все принимающую землю. Неужели это про них говорил
греческий изограф Феофан? И было смущение, и робкая гордость, и как-то не
верилось все равно... Он вновь воззрился на случайного сотоварища. Тот тоже
молчал, сосредоточенно глядя в огонь.
- Люди смертны! - выговорил наконец. - Через сто лет и тех, кто сейчас в
колыбели, не останет в живых! Живет народ! И надобно всякому из нас
прилагать тщание к подвигу. Иначе не станет жизни у тех, кто грядет нам
вослед! - Он замолчал, потом домолвил задумчиво:
- Останусь жив, уйду в монастырь. К игумену Федору в Симоново. А то к
самому Сергию попрошусь, ежели примут! Давно хотел уйти от мира, от суеты...
Праздник-то какой великий близит! Успенье Богоматери! Самой! Ее еще пишут в
славе: "Покров Богородицы". Видал? Как она град Константина, Царьград,
спасла от неверных, своим покровом укрыла! И над нами ее покров! И
ангельские рати над нами! Знаешь, после битвы сей мы уже все не те станем,
не из разных там княжеств и городов, а все заедино, соборно - Святая Русь!
Уйду в Симоново и буду писать один и тот же образ: Ее на престоле!
- А доселева не писал разве? - вопросил Иван.
- И доселе писал, да не так... Очиститься надо! Пострадать. Ранят тамо -
не беда, руки бы были только!
Изограф замер, неотрывно глядя в огонь, словно видел там свой доселе не
написанный образ, и Иван подумал вдруг - не подумал, не помыслил даже, а
как-то весь, обострившимся смыслом души постиг, что изограф погинет,
обязательно погинет в бою. Даже крикнуть, упредить захотелось. Сдержал себя.
Непочто. Не поверит. А поверит - все одно пойдет, и тогда токмо тяжелее
будет ему умирать, ведая неизбежность смерти. Оба враз перекрестились под
храп усталых ратников и смутную топотню дремлющих лошадей. "А я?" - подумал.
Нет, не был он, Иван (с горем подумалось), готов к смерти. Не хотел ее, хотя
и видел, что многие идут именно умирать, именно принести себя в жертву, и
невольно поднял голову, следя среди звезд призрачные тени ангелов, что
должны были сопровождать - не могли не сопровождать - русское воинство. И
будет здесь - кровь и пот, и грязь истоптанной, изнасилованной земли, и
стонущие полутрупы умирающих под копытами татарской конницы, и скепание
сабельное, и треск копейный, и смерть, а там, в небесной вышине розового и
холодного осеннего утра, - торжествующие хоры небесного воинства, грядущего
на помощь тем, кто не посрамил земли своея. Он не верил, не мог поверить,
что. его, малого и грешного, возьмут в рай, но ведал твердо: в нынешней
битве с Ордою - не побежит.
Разговор постепенно угас. Изограф - успевший рассказать и о Царьграде, в
котором мечтал побывать, и о Владимире, где бывал неоднократно и очень
хвалил тамошних живописных мастеров, и об исихии, и о преподобном Сергии,
радонежском игумене, и о том, как лучше готовить твореное золото (видно, за
недолгие дни похода соскучал по душевной беседе о дорогом для себя, о чем с
рядовым кметем и баять бесполезно), - теперь задремывал. Иван тоже почти уже
спал. Бледнеющий небосвод медленно кружил у него над головою, и сизый туман
затягивал смеркшие звезды. Хрупали овсом, переминались кони.
"Быть может, убьют и меня! Матерь тогда всеконечно уйдет в монастырь.
Дом за Неглинной захватит упрямый сосед. Но все так же будет шуметь
жизнь, вестись кулачные бои на Москве-реке, святочная гульба, свадьбы и
ярмарки... От Семена вот хотя сын остался, Алешка! Бегает уже! Мать недаром
заклинала: "Женись!" Сейчас бы провожала и плакала, тытышкая дите на руках,
неведомая молодая жена... И жизнь бы не кончалась, не кончилась никогда!
Жизнь ихнего Федоровского рода..."
Туман плыл гуще. Светлое и строгое лицо Сергия, мельком когда-то виденное
Иваном, встало перед ним, словно великий старец прошел мимо, незримо
упираясь посохом, и легкий ветер от развевающихся монашеских одежд овеял
его, погружая в дурманное забытье. Иван уснул.
Изографа утром он уже не увидел, а много после, выспрашивая всех, кого
мог, уведал, что тот был убит в первом суступе, в самом начале сражения.
Дон переходили выше устья Непрядвы, кто по наведенным с вечера мостам,
кто прямо по отмелям, подымая кружево брызг. Фыркали кони. Ратники зло
отплевывались, когда вода доходила до плеч, подымали над головою оружие: не
замочить бы колчанов и тул! Вымочишь тетиву, без лука останешь перед
татарином точно голый. Запруженная многими телами ратных и коней осенняя еще
теплая вода шла мутным, приздынутым в берегах потоком. Татары
...Закладка в соц.сетях
