Жанр: История
Государи Московские 3. Бремя власти
...сь, ежели ты, кесарь, того восхощеши, но дай мне
собирать выход царев невозбранно и не отемнять сердце твое своими
ничтожными заботами!
Иван говорил, в нужных местах вставляя одно-два татарских слова,
прерываясь, дабы дать толмачу перевести по-годному, и за время то проверял
глазом, как воспринимает Узбек его горячую и почти даже и искреннюю речь?
Надо было убрать все мелкое, подвести Узбека к главной мысли, к
неизбежности строгого и нелицеприятного выбора: или он, Калита, - и тогда
Узбек должен во всем и навсегда ему поверить, или тверской князь
Александр, - и тогда... (Тайная грамота за пазухою жгла как огонь. Тогда
он и явит ее!)
Конечно, Узбек упрям, подозрителен, наскучил его просьбами. Ростов,
Галич, Дмитров... Теперь вот Белоозеро и уплывший из его рук Ярославль. И
более легковерный хан мог ся обеспокоить сими захватами! И Калита
намеренно подталкивал Узбека к той, второй, неизбежной мысли: заменить
Москву Тверью, его власть, власть Ивана Калиты, - властью Александра
Тверского. Иного пути нет! Вот что должен понять, накрепко понять Узбек!
Нельзя и неможно существовать им долее вместе, не может быть двух великих
княжений на Руси! И Узбек, кажется, понял. Поддался наконец. Мрачно
улыбаясь, не зная еще, свершит ли сказанное или нет, Узбек обронил
жестокие слова:
- Чую, князь, что тяжко тебе на столе владимирском! Все говорят мне,
что Александр будет сговорчивее тебя!
Толмач и тот испуганно повел глазом. Но удар Узбека, казалось, пришел
впустую. Иван лишь пожал плечами и слегка вздохнул, словно путник на
ночлеге, с облегчением слагающий с себя дорожную ношу.
- Что ж, кесарь! Твоя воля, твой ум. Подаришь Русь Гедимину - слова
не скажу. Дари. - И в удивленные, недоуменные, закипающие гневом глаза
Узбека изрек: - Грамоту я достал наконец! И слухачи подтвердят: подлинная.
А далее - слова не скажу, чти сам!
Иван, слегка даже прикусив губу, - не дай Бог расхмылить в сей миг! -
медленно достает береженый свиток, затверженный им наизусть, передает
Узбеку. Строго молвит:
- Чти!
И далее - дело толмача, дело перевода грамоты (перевод готов, написан
тут же, рядом с русским текстом, и в нем выделены, отчеркнуты поносные, -
ах, как неосторожен был князь Александр! - охульные на его, Узбека,
власть, лишние во всякой грамоте государской словеса: о <злокозненных> и
<злонеистовых> татарах, и о самом Узбеке - поносно). И знал, не спросит,
даже не подумает Узбек в сей час его, Иванова, торжества: когда писана
грамота сия, с чем и кем сочинялась... Да, так и есть, проняло! Вот тебе
твой светлый батыр, твой подручник, уже заране продавший тебя великому
князю литовскому! Чти! Чти! Чти!
Узбек читал, и в нем подымалась волна бешенства. Иван недаром
подчеркивал охульные слова. Не столько само предательство, сколько
глумливый слог грамоты подхлестывал ярость Узбека. После того, как он
поверил - почти поверил! - бесхитростному прямодушию тверича! Обман! Всюду
обман! Опять обман! И этот князь, коего он почел витязем Рустамом, и этот
его предает и глумится над ним! О, он покажет! Он ныне... Узбек готов был
рычать, грызть кого-то зубами и в ярости кататься по коврам. Он обратил
наконец блистающий взор в непривычно жесткое лицо Ивана.
- Докажешь?
Иван сделал движение.
- После! Верю. Чего хочешь? Белоозеро? Бери!
Калита чуял: сейчас попроси - дастся и ярлык на Ярославль, но... он
слишком хорошо знал Узбека. Ярославль была излиха великая подачка. А там
Узбек почнет колебаться, жалеть и советоваться с визирами... Нет, лучше
добивать тверичей! Это теперь важнее, это всего важнее теперь!
И он не обманывал себя. Узбек все проверит. Все проверят его визиры.
Без подтверждающих грамот из Твери (Софья Юрьевна настояла-таки на
своем!), без свидетелей, слухачей, без показаний князя Наримонта-Глеба
(Иван успел уже и его предупредить за время болезни своей) еще неизвестно,
чем кончилась бы сегодняшняя молвь Калиты с ханом!
- Князь, я хотел великое княжение отдать Александру! - говорит Узбек.
- Знаю, кесарь, и паки повторю: тогда бы ты Русь подарил Гедимину и с
тем вместе погубил Орду. Разве не видишь ты, как Литва все ближе и ближе
подступает к твоим владениям? Пусть даже Александр заблуждал, пусть не
мыслил даже, сочиняя грамоту сию, на деле предатися Литве! Все одно: стал
бы он ратным тебе, а там Тверь и вся Великая Русь предалися власти
Гедиминовой! И на серебро, что плачу я тебе, Литва наняла бы на Западе
ратную силу противу Орды! Вот чего не хочу я, великий хан! Вот почто
раболепствую тут! Вот почему друг я тебе и не могу стать врагом, даже
ежели бы и захотел! Ибо и меня, и мой улус сотрут в ничто Гедиминовы рати!
Я просил тебя, Узбек, дай воев! Хотя бы пригрозить Смоленску! Не то и сей
град подпадет Литве!
Иван замолк, справляясь с новым приступом слабости. Кажется, он
неосторожно исчерпал все свои силы и сейчас с трудом удерживал себя от
обморока. Узбек тоже молчал, тяжко дыша. Сердце в груди прыгало, как
необъезженный конь, - не унять. Последние годы что-то слишком быстро
начинал приходить в гнев, и каждый раз так же вот, тяжко и трудно, утихало
встревоженное сердце.
- Рать на Смоленск я дам тебе! - справясь наконец с собою, вымолвил
он. - Но ты, князь, дай серебра, дай много серебра! Нынче вдвое дай!
Возможешь?
Иван подумал, сдвинув брови, быстро пересчитал в уме, мимолетно
ужаснулся запросу, ответил, кратко кивнув:
- Дам. Токмо, повелитель, убери от меня князей тверских! Совсем
убери! С ними - не возмогу!
Он снова твердо и жестко поглядел в хищные глаза Узбека (догадал: не
для себя и просит, сам как в осаде в Орде).
- Ладно, ступай, - устало молвил Узбек, откидываясь на подушки. -
Исполню волю твою, князь.
Калита не обманывал себя ни часу. Из всего, сказанного Узбеком и при
Узбеке, верным было только одно: двойной выход, обещанный им, Иваном,
хозяину Золотой Орды. Все прочее было зыбко, капризно, обманчиво,
требовало многой увертливой толковни и даров, даров, даров. Тем, кто
пойдет под Смоленск, тем, кто обадит Александра, тем, кто учнет напоминать
хану про его обещания князю владимирскому...
И откуда взять те новые тысячи серебра, которые он нынче, набрав по
заемным грамотам у купцов, выплатит хану? Ярославль потерян (на время, во
всяком случае), с Белоозера много не соберешь... Новгород? Остается один
Новгород! Как бы и они, наскучив его требованиями, не передались под руку
Литвы!
Уже миновала бурная и быстрая южная весна. Зацвела и отцвела,
покрывшись буйными травами, степь, и ханский двор выехал на летнее
кочевье, когда наконец, уладив все дела, обадив и улестив всех, кого мог и
почитал должным улестить и обадить, Калита с сыновьями тронулся в обратный
путь.
Ехали водою. Лодьи где тащили бечевой, припрягая коней, где - гребли.
Кругом зеленели разливистые волжские берега. Ванята бездумно радовался
дороге и скорому возвращению. Семен, сидя на высокой корме, тоже озирал с
упоением зеленые берега. А Калита, непривычно тихий и словно бы
безучастный ко всему, лежал в шатре, следя чрез откинутые полы неспешно
проходящие мимо обрывы и осыпи, и думал, что вот уже иссякают силы и
потекла к закату жизнь, а на какой тоненькой ниточке и поднесь висят все
его дела и непрочные успехи правления, сколь временен и преходящ круг
жизни земной, и что, кроме величия божия, прочно и истинно в этом мире! И,
верно, прав покойный преосвященный Петр, что не дано Господом ему, Калите,
узреть величие царствия своего и славу русской земли, а токмо с вершины
глянуть мысленным оком на землю обетованную, яко и днесь, из тьмы шатра, в
залитые солнцем, волшебные, полные весенней прелести и красы сияющие дали.
ГЛАВА 64
В начале сентября в Москву прибыло новогородское посольство. Привезли
великому князю черный бор.
Уже на подъезде послы узрели необычайное оживление в городе. Над
Кремником стояла, не расходясь, туча пыли. Глухо ухало, скрипели возы,
смачно чавкали секиры древоделей. Цепочка верхоконных новогородцев,
облепленная глазеющими московлянами, втянулась в уличную суету. На
последней подставе послы приоделись и ехали теперь, посверкивая парчою,
посвечивая шелками, дивя горожан алым веницейским бархатом - скарлатом.
Селиверст Волошевич заботно оглянул хвост своего посольства, где в
кожаных кошелях везли серебро и подарки князю: сибирских соболей, рыбий
зуб, дорогое лунское сукно и северный жемчуг. Федор Оврамов, приметя
беспокойство Волошевича, сощурил в улыбке морщинистое, потное, в густом
летнем загаре лицо.
- Не боись! Молодчи доглядають!
Они сблизили коней и поехали бок о бок, почти касаясь стременами.
- Строитце князь Иван! - с легкою завистливою досадой сказал
Селиверст. - В пору ему придет наше серебро!
- Ну, до Господина Нова Города ишо далеко ему! - возразил Оврамов. -
Наши ти костры с камени складены, да и Детинец владыко Василий весь,
поцитай, камян ноне свершил!
- Мужиков, одначе, нагнано!
- Церного народу у его хватат, ето верно! Ноне, как с хлебом управят,
почнет новы прясла да костры рубить... Торопитце!
- Торопитце... - раздумчиво протянул Волошевич. - Как ищо урядит с
Тверью нонеце? Могли бы наши и поупрямить маненько с бором!
- Отдано, дак цего жалеть! Всею вятшей господой да и вечем решали! -
весело отмолвил Федор Оврамов. - А поизвелся в Орде, поди! Назаймовал у
купчей по грамотам!
Их встречали. Расталкивая толпу, встречь скакали молодшие княжого
двора. Порушенными, полуразобранными воротами послов проводили в пыльный,
схожий с разворошенным муравейником Кремник.
Часть клетей и хором с обрыва была вовсе снята. Сотни потных мужиков
в посконных рубахах, немилосердно измаранные землею и глиной, иные
распояской, с распахнутой грудью, подвязав лишь волосы кожаными гайтанами,
рыли ямы, закладывали в откосы москворецкого берега дубовые стволы с
отростками сучьев, на которые клались, уже поперек, опорные бревна, и все
засыпали утолоченной глиной и землей.
На зиму Иван ладил рубить новый Кремник, просторнее прежнего, и до
осенней распуты велено было все подготовить к началу работ: укрепить склон
и заложить основания прясел и костров городовой стены. Людей на помочи
собирали аж из Владимира и Переславля. Кабы не великокняжеский запрос -
самим бы москвичам и не осилить накоротке эдакого труда! Работали споро, и
новгородцы, увидя строительство Калиты в полный разворот, улыбаться
перестали и даже почуяли смутную тревогу, как после оказалось, не зряшную.
Пока княжой дьяк Кострома пересчитывал веские продолговатые гривны,
сопоставляя полученное с расходами недавней поездки великого князя в Орду
(очень и очень не хватало новгородского серебра, чтобы покрыть все
ордынские протори и убытки!), пока творился пир на сенях княжого дворца и
Калита, чествуя послов, гадал и думал, как и чем еще залатать глубокие
раны, нанесенные его казне Узбеком, - пока все это творилось на Москве, из
Литвы в Русь спешил скорый гонец с вестью, которая могла многое и во
многом изменить в делах господарских и не одной даже Владимирской волости.
Гонец уже миновал Волок Ламской и, пересаживаясь с коня на конь, не
останавливаясь, мчал к Москве.
Уже отшумел пир и, отпущенные на покой, удалились новогородские слы.
Уже подпившие бояра разбрелись и разъехались по своим хоромам. Уже Симеон,
проводив отца до родительского покоя, улегся рядом со своею литовской
женой и замер, уставя в потолок бороду. Отец был хмур и нерадошен нонеча:
двух тысяч недоставало им, сказал Иван сыну, чтобы свести концы с концами
на сей раз. Две тысячи серебра! Подумать - и то страшно. С кого, и как, и
где взять эдакую непредставимую мзду? Уже и Калита, помолясь, возлег на
ложе, огладив и перекрестив посунувшуюся к нему молодую жену. Поняла:
устал, и не до нее. Присмирела, прижалась щекою к его плечу, к прохладной,
тонкого полотна, рубахе. Ни разу и голоса не возвысил, а все боялась,
робела своего супруга, даже и его тишины, за которой - женским чутьем
понимала - иногда творилось нечто, хотя и непонятное ей, но запредельно
страшное...
Темной сентябрьской ночью гонец (останови - упадет ничью и уснет,
лежа на земле) въезжал в Кремник. Снятый с коня у ворот дворца, только
пробормотал: <Самому князю великому, в руки...> Гонца увели, вернее -
унесли, влив по дороге ему в рот чашу горячего вина с медом, а грамота
вознеслась на сени и здесь замерла было в неуверенных руках постельничего.
Но, точно почуяв или догадав нечто, Калита в сумраке опочивальни открыл
глаза и, зацепив ухом смутное шевеление где-то там, за стенами, стараясь
не разбудить жены, приподнялся на локте. Слуга, чумной со сна, вскочил и
побежал босиком, на цыпочках, вызнать, в чем дело. Вскоре великий князь, в
накинутом сверх белья ордынском стеганом халате, уже сидел за налоем и
читал при свете единственной свечи измятую грамоту, из коей явствовало,
что Гедимин, вечный соперник, нависший над западными границами Руси, тяжко
занемог, оставляет Вильну младшему, Евнутию, и стол литовский намереваются
делить сейчас его многочисленные сыновья.
Быть промеж них брани междоусобной! А ежели так... Посадить
Наримонта-Глеба на литовский стол, а там, глядишь... И с Новгорода теперь
мочно спросить... Сна - как не бывало. Ум работал с лихорадочной
быстротой. Как ни повернет в Литве (да и Гедимин еще не умер!), пока они
там не урядят, не вступят ни во что. Сейчас, именно сейчас надо торопить
смоленский поход! А с Новым Городом так: послам - ничего не говорить,
отпустить с честью. А вслед - своих послов. Пущай Новгород воротит ему -
запрос царев, вторую дань, вытребованную с него Узбеком! И - не отступать!
Ежели потребует дело - послать рать на Торжок! А гонца наградить! -
подумалось тут же. Награждать за хорошую службу Калита не забывал никогда.
Он еще посидел, свернув в трубку грамоту. Вызвал боярина со сеней и
шепотом отдал наказы. Потом спрятал грамоту в окованный железом ларец,
потянулся, почти сладострастным кошачьим движением выгибая спину, задул
свечу и, улыбаясь в темноте, полез в постелю. Ульяна вздрогнула, невесть
чем испуганная. Калита потрепал ее по щеке и, засыпая, подумал, впервые,
кажется, за все эти долгие годы: кто же кого переживет? Он Узбека или
Узбек его?
А через два дня пришла другая грамота, из Орды. И вести были
тревожные. Возлюбленники Александровы сумели-таки напеть в уши Узбеку.
Доверенный боярин писал, что без великого князя или, по крайности, сынов
его никакого дела вершить немочно, понеже доброхоты тверского князя тако
глаголют: вот Александр и сам едет, и сына своего послал, а Иван ни сам не
едет в Орду, ни сына никоторого не шлет, стало быть, лихо мыслит альбо на
Тверь, альбо на самого кесаря ордынского! <Еди сам вборзе али уж сынов
шли! - писал боярин в конце грамоты. - Иначе не вем, како ся и поворотит
тута!>
Иван отложил послание, задумался. Ехать теперь в Орду, отослав
посольство в Новгород с требованием запроса царева, он не мог. Да и...
нельзя ему быти тамо! Аще убьют Александра при нем - его же и овинят! Аще
без него - возложат хулу на кесаря ордынского. А явить надо было
покорство. Полное. Такое, дабы и Узбек ся удоволил досыти! А значит, надо
было посылать сыновей. Всех троих вместе. <Весь род в руки твои предаю...>
Тогда поверит! А ежели?
Симеон застал отца сидящим перед налоем и бережно разглаживающим
руками ордынскую грамоту.
- Чти! - приказал Калита.
Симеон прочел. Паки прочел и паки. Бледнея, взглянул на отца:
- Нать ехать мне, батюшка. Возможно, и с Ванятой...
- И с Андреем тоже! - подсказал Калита. - Мне самому ныне скакать в
Орду неможно. Без меня все зде порушит. - Помолчав, он прибавил устало: -
Похоти Узбековы! Учнет играть нами, яко кошка мышью. Не хотел я того, а
достоит тебе ехати, сын! С братьями. Всем троим. Яко на суд или на милость
ханскую. Без вас ничто ся не содеет в Орде!
- Понимаю, батюшка. И сам бы тя не пустил!
- Ну, понимаешь, дак поезжай не стряпая! И... не суди, коли что! -
выговорил Калита непривычным для него жалобно-беззащитным голосом. Еще
помолчав и пригорбясь, едва слышно примолвил: - Убьют вас - все брошу и
уйду в монастырь.
Симеон пошел было, но от порога оборотил к отцу и нежданно сурово и
строго отмолвил:
- Батюшка! Об одном... Ежели Господь попустит... Забудь о монастыре!
Не за тем еду к хану, чтобы пропала Москва и все наше дело изгибло!
И - вышел. А Калита долго сидел словно в обморочном забытьи, прикрыв
глаза ладонью и чуя кожей, сколь, по сути своей, непрочны все его ловчие
петли и хитрые замыслы там, в Орде, и сколь опасен путь, по коему отослал
он ныне детей и наследников своих.
Никогда еще, кажется, власть, за которую дрался он столь упорно и
долго, не была так мучительно, так безмерно и столь непереносно тяжела.
Александр до последнего часа не знал, зачем его вызывают к хану. От
насильной смерти и до получения ярлыка на великое княжение владимирское -
вот сколь широко размахивала ему судьба! Вот сколь наразно приходило
гадать и размысливать ныне! Да и свои, из Орды, доносили так и эдак. То
пугали, то ободряли надеждами. Почему бы хану, в конце концов, и не
воротить ему великий стол? Увы, не одного Александра сбивали с толку
Узбековы прихоти!
Посол Исторчей еще весною много глаголал о том, что Узбек лишь ищет
повода сотворить по воле тверского князя и, наделив великим княжением,
вборзе вместе с сыном отпустит его домой. Знал бы Александр, сколь мало
осталось жизни врагу его, да и самому Узбеку, и что все, что надо было ему
сейчас, - это тянуть-затягивать, как умел тянуть покойный Юрий Московский,
и - кто знает? Не поворотилась бы иначе судьба Твери? Но ни тянуть, ни
ждать Александр не умел и зазывным речам татарина Исторчея поверил потому,
что хотел поверить, хотел скорей кончить, разорвать этот изматывающий круг
неуверенности, призрачных надежд и тайных страхов, и - как тогда, как
когда-то, бросив горожанам роковое <жечь!> и тем обрек свой город на
гибель, а себя на десятилетнее изгнание - так и теперь не выдержал, не
вынес того, что его противник, Иван Калита, вынес бы и выдержал
седьмикратно. Почем знать? Протяни Александр еще, мог бы и сам Узбек
переменить решение, как ни тщательно готовил Калита торжество своей воли в
Орде.
Только старая мать, великая княгиня Анна, нынче посхимившаяся и
ходившая в черном иноческом одеянии (лишь ею и держался в единой горсти
тверской княжеский дом!), только она почуяла сердцем гибель и пыталась
остеречь сына. Настасья, та в суетах и заботах, в постоянном страхе за
Федю, застрявшего в Сарае, как-то на этот раз не сумела почуять беды,
далась и сама на обман посулов и обещаний ордынских.
- Сын! Послушай меня, старуху, не езди в Орду!
- Мне не ехать теперь, мать, - лишить ся придет великого княжения
навеки. А тогда - всё впусте, всё как ветром разнесено. Батюшка с Дмитрием
не за то погинули!
- Сын! Послушай меня, глупую. Я мало уже понимаю, мое время прошло и
ушло. Меня, такую, на том свети Михаил, твой отец, и не узнает, поди...
Высохла вся, краше в домовину кладут... А только послушай старого сердца
моего, не езди!
- Я воин, мать! Под жонкин подол мне ся не ухоронить! Чему суждено
быть, то пусть и будет. А только, чаю, и Узбеку прискучила Иванова власть.
Надо ехать в Орду!
- Много годов прожила я на свете и уже, верно, чужого веку остаток
живу. И тебя, сын, гляди, по вискам сединою поволочило! Высок ты и статен,
и собою хорош, и воин прямой, а только хитрости мало в тебе! Мужества
много, а того, что у Ивана, ворога твоего, нет! Погинешь сам и Федю, внука
моего, погубишь с собою. Не езди в Орду! Богата торговая Тверь, откупись
дарами великими. Не езди, сын, послушай свою старую матерь!
- Федор и нынче в Орде. Боюсь, без моего приезду и его не отпустит на
Русь Узбек. А заплачено досыти! Да и не откупиться серебром от ханской
грозы! А там - дожидай новой рати нахождения, и снова мне убегать в Литву
да сидеть десять летов во Пскове! А что станет с землею, мать? Нет, поеду
к Узбеку! Выручу сына, а Бог даст, и великое княжение ворочу нашему роду!
- На кого оставляешь семью, Сашок? Мне, старой, уже не достанет сил,
ни жизни не хватит дожидать возрастия внучат, меньших твоих! На кого
оставляешь Тверь?
- Костянтин управит за меня, ему не впервой!
- Костянтин лежит в тяжкой болезни, да и... Веришь ли ты, Сашок,
брату своему?
- Верю, мать!
- Гляди. А я уж и в нем изверилась. Московка, Юрьевна, как хошь им
вертит. Помру - не было бы вам всем худа от нее!
- Пустое, мать! То одни сплетни женски! Что ковры она перевесила твои
в покоях да княжьих мастериц за свое дело посажала, дак ты и сердце несешь
на ее. Жонка - жонка и есь. Век за хозяином, одною мужевой головой оба и
думают!
- Ослабла я, сын, и верно, мелки свары наши, женские, а только не
лежит мое сердце к дочери Юрия! Ее ить отец батюшку твоего убил!
- Убил Кавгадый, мать! А приказал Узбек. К нему и еду на поклон
нонеча! Самому горька чаша сия, да не уйти! Должно испить до дна!
- Не езди, сын! Хошь под жениным подолом, а пересиди грозу!
- Поеду, мать. Участь моя нынче в Орде. Ворочусь великим князем всей
русской земли, а нет - всяду к батюшке с Митей, в том мире, в горнем,
одесную престола господня. Судьбы своей на добром коне не объехати!
И он уходит. Высокий. Красивый. Седеющий. Прямой князь, витязь без
страха и упрека, щедрый с дружиной, хлебосольный в пирах, храбрый на ловах
и на рати, гордый и капризно-невнимательный. Человек, которого можно
любить и нельзя, неможно спасти...
А великая княгиня Анна, замотав темный вдовий плат и кликнув двоих
младших дружинников, проходит, решительная и прямая, висячими переходами
на половину своего предпоследнего сына, Константина, и чужой, ненавистной
и нелюбимой московской его жены. Она идет к нему, к больному. (Или не
столь уж и больному, а лишь укрывающемуся - укрытому ли невесткой - от
лица старшего брата и от ее, материного, лица?!)
Приход великой княгини нежданен. В бабьей суете, в сутолоке слуг
подкатывает, кидается встречу толстоносая московка:
- Матушка! Нельзя! Болен!
- Пусти. К сыну иду! - говорит она сурово, отводя рукою почти,
готовую вцепиться ей в горло Софью Юрьевну.
- Матушка!
- Пусти! Я его родила!
Зарычав, невестка отступает. <Собака и есть!> - думает про себя Анна,
пихая неподдающуюся дверь.
- Тута пождите! - кидает она своим молодцам и входит в покой. И здесь
мечется непутем какая-то из Софьиных девок, мечется, явно не собираясь
уходить.
- Брысь!
Та выбежала стремглав.
Анна озирает покой. Устремляет глаза на желтое лицо Константина.
Верно, болеет. Ордынская болесть у него, не впервой уже. Как почнет
трепать, так и не отпускает несколько дней.
- Отвар давали?! - спрашивает она строго. Константин кивает - дергает
головой на подушке, глядя на мать блестящими воспаленными глазами. Крупный
пот росинками покрывает чело. Анна присаживается на край постели. Шелковым
платом утирает лицо сыну. Говорит громко (во время приступов Константин
становится приглуховат, иной поры приходится кричать ему в ухо): - Едет
Сашко! - Наклонясь, вопрошает требовательно: - Знаешь?
Константин вновь кивает-ерзает по постели головой.
- Не хочу пускать! Пускать не хочу, говорю!
Константин молчит. Расширенным, блестящим взором, в котором сквозит
страх, глядит на мать. (Она не знает, а он знает о том: вторая Софьина
наушница забилась за полог кровати. Любое его слово будет тотчас передано
жене.)
- Шкоды, шкоды не было меж вас никакой? Пакости никоторой вы с
Софьюшкой ему не содеяли? На смерть ведь едет!
Константин потерянно дергается. Глаза матери его ужасают. Кабы не
спрятанная Софьина холопка, может, в этот миг он и признался бы о грамоте
тайной, неволею, по жениному навету, посланной в Орду...
- Нет? Не было?! Поклянись мне, Костянтин!
- Крестом... клянусь... - хрипло шепчет он, и крупный пот градинами
сбегает с чела на зголовье. Отныне, обманув на кресте родную мать, он уже
не человек. Анна встает. Ревниво и отчужденно озирает изложню. Показалось
ли, или верно кто-то ся прячет за пологом? От гордости не пошла проверять.
Да и сын зело плох. Покой ему надобен.
Лишь только за Анной закрывается дверь, в горницу, почти безумная,
врывается Софья. (Холопка уже вылезла из-за полога, преданными глазами ест
госпожу.)
- Костя? Чево она? Чево прошала? Ну! Ну же, говори! Ты ничего не
сказал, нет? Поклянись мне!
- О здоровье прошала, - шепчет Константин, - я ничего... не сказал...
- А ты, полоротая, чего слышала, ну? Говори! - накидывается Софья на
холопку.
- Прошала, пакости не было ли какой промеж вас и Лексан Михалычем.
- И што?!
- Костянтин Михалыч изволили отмолвить...
- Ну!!!
- Отмолвили: <Никоторой>. И поклялись.
Софья рушится задом на постель, крупно крестит лоб, бросает устало:
- Пошла вон!
Потом, оборотясь к Константину, произносит с растяжкой:
- У-у-умница ты моя! Хоть тут-то вытерпел, не разнюнил... Слышишь?
Но Константин не слышит уже ничего. Он в обмороке.
Молодой, красивый, в расшитой шелками рубахе и рудо-желтом летнем
тафтяном опашне, прибывает из Кашина младший Михайлович, Василий, юный
дядя подрастающих племянников, Александровичей. Целует мать, жмет за пл
...Закладка в соц.сетях
