Жанр: История
Государи Московские 3. Бремя власти
... и
заслонясь рукавом, уронил копье, а Симеон, вложив неистраченную силу удара
в подарок ни в чем не виноватому коню, вихрем влетел в Кремник и, не видя
шарахающих от него в испуге горожан, в слепом отчаянии закипающих слез и
гнева, ворвался в ворота княжого дворца.
Охнула прислуга. Сильные руки холопов приняли с седла своего князя.
На яростно-скорбное: <Где?!> - старый слуга отцов отмолвил со спокойною
твердостью:
- У Святого Архангела. Токо пожди, батюшка, личико обтереть нать, и
платье, вишь, замарал дорогою. Негоже, пред батюшкою грех!
Его завели в сени, подали умыться, переменили верхнее платье и почти
насильно влили в рот чашу душистого меду. Выбежала жена, младший брат
Иван, слуги. Симеон, минуту назад готовый разрыдаться, обвел всех
обрезанным, невидящим взором, на миг только приобнял за плечи Айгусту и
отстранил, не заметив даже ее удивленно-испуганного, обожающего взгляда.
Таким, как сейчас, с блистающими неумолимо, обведенными гордой тенью
глазами, Айгуста еще не видала своего супруга, разве в первые дни после
возвращения его из Орды...
Отстранив всех, Симеон, обнажив голову, пеший, направил стопы свои в
церковь. Тех, кто пошел было за ним, он мановением руки остановил у
паперти. Службы не было, но железные двери столь поспешно открыли перед
ним, что Симеону почти не пришлось замедлить шагов у порога.
Перекрестив чело, он вступил под каменные своды и остоялся, привыкая
к полутьме храма. Направо от входа, рядом с могилою дяди Юрия, простерлась
во мраке новая белая плита. Неслышно подступивший священник возжигал
потушенные свечи. Симеон лишь глянул на него, не видя, и старик тотчас
исчез, растаял в темной глубине храма.
- Батюшка! - позвал Симеон. И замолк, слушая эхо, замиравшее где-то
под сводами храма: - Юшка... юшка... шка... шка... шка...
- Батюшка! - повторил он. - Я здесь, я прискакал к тебе!
Он снова умолк, и вновь эхо, невнятно замирая, договорило его слова.
- Вот я, батюшка! - повторил Симеон, делая шаг к могиле. - Прости
меня! - И, склонясь, рухнул плашмя на холодный камень.
Слезы хлынули наконец, сотрясая все его тело, и тяжелые сдавленные
рыдания раздались под сводами храма.
- Батюшка! Батюшка! - шептал он в перерывах рыданий. - Ты звал меня?
Ждал? Вот я здесь, тут я, слышишь меня? Зришь оттоль, с выси горней, сына
своего? Я все... все знаю, ведаю, батюшка... Я буду... выдержу...
вынесу... Ты только прости меня, батюшка! Вот - не успел, не возмог...
Рыдания становились тише. Священник, опасливо выглянувший из-за
алтаря, увидел, что княжич по-прижнему лежит недвижно на полу, и даже
перепал было. Но Симеон шевельнул головою, встал на колени. Склонясь,
трижды поцеловал могильную плиту. И вновь застыл, беззвучно шевеля губами,
- молился.
Вот сейчас он встанет с колен и пойдет... Куда? Зачем? Тяжкий крест,
отец, оставил ты сыну своему! Как непереносимо тяжелы заботы вышней
власти? Но - да будет воля твоя, Господи! И ты, батюшка, да не узришь
оттоль ослабы в сыне и наследнике своем! На сем кресте, под сенью храма
сего клянусь! Да исполню волю твою и веру твою в назначение мое не отрину.
Покойся с миром, отец. Сейчас я встану с колен и пойду - править
землею и вершить власть.
Как тяжко бремя твое! Сейчас...
ЭПИЛОГ
Дедушко лежал на лавке, большой и необыкновенно, пугающе длинный,
будто в смерти - перестав хрипло и трудно дышать - он начал молча расти,
простирая долгие ноги, все дальше и дальше откидывая сивую голову...
Постояв и подумав, отрок с некоторым трудом поднял неживые дедовы
руки и сложил на груди крест-накрест. Достал было береженую свечу,
подумал, отложил, покачав головою. Свеча сгодится потом, когда приедут поп
ли, монах отпевать покойника. Мельком подосадовав на матку, которая
непутем вновь запропастилась куда-то (за гульбой пошла, так-то сказать!),
он усадил братика в головах у дедушки. У малого прыгали губы.
- Сиди тута! - строго велел он. - Лучины наскепано, жги, не то так
сиди, без огня. Да и лучше в потемнях, не таково страшно станет. Да
молитву читай!
- Каку? - жалобно проговорил меньшой.
- Каку добре знашь!
- <Бо... Богородицу>.
- Ну вота <Богородицу> и читай! - повелел старший, и маленький,
запинаясь и пугливо взглядывая на покойника, забормотал, зачастил
непослушливо прыгающими губами:
- Богородице дево верую, пресветлая Мария, Господь с тобою.
Благословенна ты еси в женах, и благословен плод чрева твоего... - А сам в
тоске и страхе глядел, как, круто и решительно затягивая пояс, сряжается
старший брат.
- Задержусь коли, коров обряди! - наказал старший уже на пороге.
Вот он снял со стены кнут, вот хлопнула дверь, вот на дворе затопотал
конь и заскрипели сани, вот щелкнули заворы ворот... Глотая непрошеные
слезы и пугливо взглядывая на мертвого и страшного в своей холодеющей
недвижности деда, мальчик, боясь глядеть на покойника и вжимаясь в черные,
грубо тесанные бревна стены, все шептал и шептал <Богородицу>, путая,
сбиваясь, повторяя одно и то же все вновь и вновь: <Пресветлая Мария,
Господь с тобою, благословен плод чрева твоего и благословен плод чрева
твоего...>
Старший, выйдя во двор, прежде проверил заворы жердевой стаи, где
стояли коровы, глянул на вечереющее небо (нать бы доехать до Загорья не в
полных потемнях!), вновь подосадовав на непутевую матку, что третий день
никак уже глаз не кажет до хозяйства, не посовестилась и того, что деда
без ее помер... Тут он засопел было, но (в четырнадцать лет - полный
мужик, почитай! - плакать было уже и зазорно) пересилил себя, сильно
задышав, начал выводить коня.
Конь, которого дедушко сам выхаживал еще жеребенком, чуя беду,
храпел, зло прижимая уши, не вдруг дал завести себя в оглобли. Глянув
ненароком в дикие глаза коня, он вдруг увидел в них почти человечий ужас и
вновь едва справился с собою. Обнял коня за шею, вжался в жесткую
спутанную гриву. Конь, отходя, мелко вздрагивая кожей, нюхал ему руки и
голову, большими зубами трогая небольно за плечо. От безотчетных
поглаживаний парня конь потихоньку пришел в себя, дал взнуздать и завести
в оглобли.
Вложив дугу в завертку, он размахнул дугою через шею коня и,
потужась, вздел на свободный конец завертку второй оглобли. Потом, отступя
и упершись ногою, свел вместе клещи хомута, споро и точно обмотав их
супонью, закрепил конец неразматывающейся петлею, как учил дед, и вновь
острый смысл того, что дедова наука уже вся позади и, что успел он
постичь, то с ним теперь и пребудет, едва не выжал у него непрошеных слез.
Отца он не помнил. Дед был для него и дедом и отцом. Поначалу так и
звал тятей. Отца убили, не то увели с собою татары в Шевкалову рать. Тогда
же спалили дом и хлев, уничтожили всю ихнюю деревню. Дедушко с его маткой
уцелели чудом. Московлянин один, давний знакомец дедова отца, спас. Тут
как-то сложно было, словно и не сам знакомец, а еговый сын, словно вот он
сам, к примеру... Не пораз сказывал о том дедушко, а все не в полный толк.
Помнилось почему-то не главное: что его самого тогда несли завернутого в
зипун да что знакомец подарил дедушке секиру. Старая, сточенная едва не до
рукояти, она и поныне хранилась в доме как память о неведомом друге,
подарившем некогда жизнь ихней семье...
Как дедушко подымал хозяйство, рубил клеть, ставил хлев и амбар -
помнилось смутно. Их первая корова тоже помнилась больше по ощущению
большого доброго тепла. Из детских лет сохранился в памяти постоянный
голод и блаженное, тупое ощущение сытости - когда резали скотину, - такое
редкое в те ранние годы!
Обрывками, кусками вспомнилось (опять подумал о непутевой матке), как
однажды он сидел между ними на соломенной постели, восклицая: <Тятя!>, и
мать смеялась дробным каким-то, рассыпчатым смехом, а деда умывал ему
щеки, обтирая влажным рушником. А он тогда еще ничего не понимал и уж
потом, годы спустя, по сплеткам, урывкам речей догадал и огорчился тому,
что доброе и ладное в их семье выглядело стыдным и зазорным в глазах
равнодушных и глупых, мало что и знавших пустомель.
А потом деда сильно постарел. Матка стала загуливать и пропадать. И
братика принесла со стороны. (Братика он полюбил сразу, а на матку за
измену дому, за измену любимому дедушке долго нес сердце, да и до сю пору
не простил.) Вот и теперь: воротит хмельная, учнет в голос грубо вопить, и
он опять не поверит ее слишком громкому горю... Еще, поди, приведет какого
чужого мужика в дом! Ну уж нет! Сам взрослый уже! Пущай не думат!
Еще помыслилось, когда съезжал с угора к реке, виляя по талой земле и
грязи, что весною придет ему пахать впервые без деда и он сам теперь
наденет на шею берестяной пестерь, разуется и пойдет босой по холодной,
жирной, разрыхленной его сохою земле, кидая полукругом семена, и братика
посадит на борону-суковатку... Одюжат они и сами поле-то!
Из-под угора, оглянувши назад, он окинул привычным взором очерк ихней
хоромины, крытой накатником и дерниной. Деда все горевал-сказывал, каков
был у них терем до Щелканова разоренья, и он в уме давно уже порешил - как
только войдет в полную силу - беспременно срубить такой же, и уже словно
видел тот терем всякий раз, съезжая с холма. И ныне, оглянув ясно
очерченный на вечереющем небе излом дерновой крыши родного дома, подумал,
что срубит высокий терем с тесовой кровлею на этом взгорке, хотя бы даже в
память деда, и вновь, и вновь оглянул, пока сани, пристукивая на корнях
дерев и скользя по проталинам, убегали в березняковую гарь, все еще
утопающую в талом весеннем снегу.
И опять остро почуялось, что дедушки уже нет и не будет никогда. Не
будет дедовых свистулек, не будет дедовых грубых и нежных рук, ни запаха
его, такого родного и привычного - когда еще носил на руках. Потом он,
балуясь, пытался поднять деда, но только - и то уж в недавних летах - едва
умел оторвать его от земли.
И сегодня, когда, упавшего, взволакивал на лавку, - едва-едва,
натужась изо всех сил и губы закусив, вздынул-таки. Вздынул, поправил
сползающие ноги в стоптанных лаптях и только тут, ткнувши в грудь деду,
дал волю слезам. И то еще диво: блазнило, что дед вот-вот его, плачущего,
бережно огладит загрубелой рукою по волосам, как бывало не раз и не два и
как не будет уж теперь никогда. Он сгорбил плечи, трясясь. - Добро, сани
углубились в лес, - и его слабости не видел никто, кроме, почитай,
любопытных белок и соек, что слетали с ветвей, накидываясь на свежий
конский навоз.
Сумерки сгущались. Одиноко трусил конь по холодеющей вечерней дороге,
едва видной в частолесье, едва намеченной редкими проездами саней. (А по
летней поре заросшей высокою травою, успевающей подыматься от раза к разу,
- так редко ездили здесь люди.)
Уже совсем стемнело. Где-то печально и глухо ухнуло. Конь всхрапывал,
верно учуял зверя. И он подумал, что отощалый, на все готовый зверь
теперь, по весне, страшен и ему и коню.
Впереди глухо шумела вода, и когда он спустился в западинку, то
остоялся невольно. Ручей, взломав лед, залил все излучье до подножия
дальних сосен, и по глухому гуденью чуялось, как сильно и быстро идет
вода. Конь стриг ушами, беспокойно всхрапывал, переминаясь, долго не хотел
идти. Он снял зипун, привязал его к седелке - по крайности, не замокнет -
и, раскрутив кнут над головою, решительно погнал коня вброд. Оступаясь,
ныряя и фыркая, конь пошел в ледяную воду. Сани скоро поплыли, и он с
опозданием пожалел, что не взял правее, через Манькино займище, но
ворочать теперь было поздно. Вперед, вперед! Конь уже плыл, сани кренило,
их била вода, и видать стало, что скоро и конь не выдержит. Не раздумывая
больше, он ухнул в талую воду, тотчас окунувши по горло. От холода
захватило дыхание, и те миги, когда он не мог набрать воздуху, показались
ему самыми жуткими в эту ночь. Но, представив себе мертвого дедушку и
братика около мертвеца, он, сделав усилие, воздохнул и, унырнув еще
глубже, нашарил дно и пошел, сцепив зубы, хватаясь за плывущие рядом сани,
где можно поддерживая и пихая плечом, и только одно думалось в тот миг:
лишь бы не захлебнуться, не умереть и не потопить коня! Сколько это
продолжалось, он не помнил, но вот вдруг под ногою почуялось твердое, и
скоро он вышел из воды по плеча, по грудь, по пояс... Конь с храпом и
хрипом выбирался, выцарапывался на угор, и он позволил себе упасть,
повалиться грудью в сани. Конь, рванув, вымчал из ручья и стал,
отфыркиваясь и отряхиваясь всею кожей, словно собака. Тогда и он поднялся,
стянул, уже не чуя холода, рубаху и порты (даже поблазнило, будто без
одежи стало теплее), выжал, одел, отжал и перемотал по-годному онучи и,
влезши в полусухой, к великому его счастью, зипун, погнал коня.
Конь шел хорошею рысью. От его шкуры - видать было в темноте - валил
пар. На первой твердой прогалине он соскочил с саней и побежал рядом,
согреваясь на ходу. У чернолесья, не останавливая коня, взвалил опять на
сани и так повторял каждый раз, как попадала просохшая дорога. Ноги стали
вроде отходить, и в плечах уже не сводило судорогою.
Он все ж таки и издрог, и устал, и был рад-радешенек, завидя в
поредевших стволах дерев луг с черными на вечерней синеве островатыми
шапками остатних осенних копен. Вскоре показалась и поскотина. Где-то
вдали брехнула собака. Он вытащил жерди из прясла, провел коня, задвинул
опять, хлестнул и, вскочивши на ходу в сани, резво покатил по хрусткому
подстылому насту к темному нагромождению обтаявших соломенных кровель, где
редко-редко мигал в волоковом оконце трепещущий огонек светца.
У Силантьева двора пришлось-таки поколотиться в ворота. Кто да кто?
Глупая баба долго не могла взять в толк; плохо слыша, никак не спускалась
с крыльца. Наконец-то расчуяла, отперла. Он завел коня, привязал, кинул
хозяйского сена - свое все снесло со саней водою, - вслед за бабою ступил
в жилое тепло избы. Спросил:
- Деинка Силантий дома ле?
Бабы, что пряли, любопытно уставились на него. Не вдруг отмолвили:
- Уехадчи!
- Ай будет?
- Должен подъехати!
Он сел на лавку, отдыхая и вполуха слушая бабий сорочий толк.
- Лезай на печь! - предложила хозяйка, и он не заставил себя
упрашивать. Только на глиняном горячем лежаке, где от его одежи тотчас
повалил пар, он понял, как недолго ему было нынче пропасть в лесу, и начал
понемногу согреваться.
В избу зашло двое мужиков и тоже прошали Силантия. Мужики уселись
прямь загнеты, и ему был хорошо слышен весь ихний разговор, где поминались
Москва, Тверь, какие-то князья и бояре.
- Отъехали Окинфичи на Москву! - сказал один из мужиков громко.
- Ай князь нас под себя заберет? - спросила одна из баб, подымая
круглые любопытные глаза от прялицы и не переставая пальцами быстро-быстро
ссучивать льняную куделю.
- Какой князь! - снисходительно отозвался старший из мужиков. -
Слышь, Ляксандру за батюшкой вослед в Орде задавили!
- Да уж слыхом-то слыхали, еще по осени баяли, а все не знай, верить,
не знай - нет! - возразила глупая баба.
Он поглядел на баб с презрением и вздохнул. Из печи вкусно пахло
щами. Остро захотелось есть, и он пожалел, что не захватил с собою хоть
пареную репину, что ли... Потом от печного тепла он стал задремывать.
Вполсна учуял, что бабы, понизя голос, гуторят про него и про его матку:
<Младшего, вишь, не от свекра ли и родила!> <Добро, кабы от дедушки!> -
подумал он, уже не обижаясь на баб: что с них и взять, полоротых!
Он уже и совсем было заснул, когда в избу вошел наконец припозднивший
Силантий. Бабы засуетились. Хозяйка потянула горшок со щами на стол.
Сказала, кивнув в сторону печи:
- Паренек-то сомлел!
Силантий, подойдя к припечку, толкнул его в бок. Он вздрогнул; все
еще просыпаясь, по-детски тер кулаком глаза.
- Сидай к столу!
- Благодарствую! - степенно отозвался он, слезая с печи, и, отдавая
поясной поклон, присовокупил: - А только я с нужою к тебе, деинка
Силантий! Ченца надо, мниха какого альбо попа. Батя помер. Дедушко наш.
За столом охнули. Бабы враз затормошили его:
- Почто ж не сказал-то, анделы! Не сказал-то пошто!
Его усадили за стол, дали ложку, отрезали хлеба.
- Ты поснидай, поснидай! Да и ночуй! Из утра поедете вон с Силантием
вместях!
- Нет! - ответил он. - Малый там у меня один и скотина.
- Матка, поди, доглядат! - возразила было хозяйка.
- Матки нету. Третий день глаз не кажет! - отмолвил он, приканчивая
щи.
- Ох вы, родимые! - запричитали теперь уже все бабы. - Да как же
жить-то будете? Да горемышные вы сиротинушки!
- Побегай оттоль, побегай! - решительно подсказывала хозяйка. - Хошь
и к нам в Загорье перебирайсе!
- Не! - отмотнул он головою, облизав ложку и вставая из-за стола.
Сурово, по-взрослому, рек: - Выдюжим. Набегалиси.
Он вновь в пояс поклонил хозяину с хозяйкою, сказал:
- Спаси Бог за хлеб, за соль!
Натянул зипун и примолвил, берясь за шапку:
- Дак ты, деинка Силантий, не забудь, привези ченца!
- Што ты, малой! Не сумлевай! Из утра беспременно - всё брошу! Духом
примчу! К пабедью али так к паужину сожидай!
Хозяйка кинулась с гостинцем. Приняв печево, он опять воздал поклон,
запоясал туже зипун и натянул шапку.
Уже когда вышли за порог, он остерег хозяина (не хотел баять при
бабах):
- Ты, деинка Силантий, повезешь ченца, дак на Манькино займище правь.
Ручей разлило - страсть! Я даве едва коня не утопил!
Ночь уже вошла в полную силу. Медленно мерцали звезды. Молодой месяц
только-только выплывал из-за тонких туч. Конь дремал, свеся голову.
Охлопав коня по шее, он начал запрягать. Силантий вынес беремя сена,
уложил в сани. Пошел открывать ворота, примолвил:
- В Манькином займище по ночам, слышь, водит, не заблуди, тово!
- Ладно, деинка, конь-от дом почует - дойдет!
В темноте, почти ощупью, он прыгнул в сани и подобрал вожжи. Скоро
приблизился луг с оставшими копнами и прежняя поскотина. Он ощупью
отокрыл, ощупью задвинул заворы и, вновь взвалясь в сани, устремил в
лесную чащобу, в сумрак и ночь.
Конь рысил, пофыркивая и сторожко внимая лесным шорохам. Представив
себе, как братишка сидит сейчас недвижимо перед мертвым дедушкой, глазенки
в слезах, и как обрадует его возвращению и гостинцу, он ощупал дареный
калач за пазухою и улыбнулся в темноте.
__________
Приношу благодарность молодому историку Н. Я. Серовой, любезно
приславшей мне свои работы (еще не опубликованные) <О куплях Ивана
Калиты>, <Гений Москвы> (краткая монография о Калите) и <Владимирское
предгосударство>, позволившие мне глубже разобраться в очень непростой
политической деятельности князя Ивана.
Вновь и опять приношу глубокую благодарность профессору Л. Н.
Гумилеву за целый ряд ценнейших указаний как конкретного, так и
общетеоретического характера, без коих книга моя вряд ли могла бы даже и
состояться.
Д. Балшов
СЛОВАРЬ РЕДКО УПОТРЕБЛЯЕМЫХ СЛОВ
А з я м - род верхней одежды, долгий кафтан без сборов, из
домотканины или сукна.
А л а н ы (я с ы) - потомки кочевых сарматов, предки осетин. Народ
арийской расы, иранской ветви. В описываемое время - христиане. Имели
города на Северном Кавказе, развитое ремесло и земледелие. Оказывали
длительное сопротивление монголам.
А н т и м и н с - освященный плат с изображением положения во гроб
Иисуса Христа; кладется на церковный престол при совершении обедни.
А р т у г - шведская мелкая медная монета, имевшая хождение на Руси
(главным образом в Новгороде).
Б а р м а, б а р м ы - оплечья, ожерелья на торжественной одежде.
Б а с к а к - ордынский чиновник, приставленный для наблюдения за
князем и своевременным поступлением дани.
Б е р т ь я н и ц а - кладовая.
Б у г а й - древняя великокняжеская верхняя одежда.
В е ж а - шатер, юрта, кибитка.
В е ж д ы - глазные веки.
В е к ш а - белка (шкурка белки, вся или ее часть, служила мелкой
денежной единицей).
В е р и г и - железные цепи, надеваемые на голое тело, под одежду,
ради <умерщвления плоти>.
В е с ч е е - налог на взвешивание товара, весовой сбор.
В е с ь (г р а д ы и в е с и) - село, сельское поселение, деревня.
В о т о л - верхняя долгая дорожная одежда из сукна.
В о ш в а - цветная или узорчатая вставка, вшивавшаяся в платье как
украшение.
В ы м о л - пристань.
В ы я - шея.
В я т ш и й - знатный. В я т ш и е (в Новгороде) - бояре, класс
богатых землевладельцев.
Г а й т а н - шнурок.
Г о л я д ь - литовское племя.
Г о р н и й - верхний. В переносном смысле - небесный.
Г р и д н я - покой или строение при княжеском дворце для дружины.
Д и р г е м ы - серебряные монеты арабской чеканки (употреблялись на
Востоке и как женские украшения).
Д о е з ж а ч и й - одна из должностей в княжеской и боярской охоте.
Д о н д е ж е - доколе, покуда, пока.
З а б о р о л о - верхняя часть городской крепостной стены, верхняя
площадка, <забранная> с наружной стороны стенкой с бойницами в ней.
З а в о р ы - засовы, запоры. В полевой изгороди - жерди, которыми
закрывались ворота.
З а з р и т ь - порицать, хулить, осуждать.
З а у ш а т ь - наносить пощечины.
З е р н ь - 1) тип ювелирного украшения: припай из мелких серебряных
или золотых шариков; 2) азартная игра в кости.
З и п у н - кафтан без стоячего ворота (холстинный, шелковый,
суконный или овчинный - предок нашего полушубка).
И п а т - глава, старшина (ипат философов - звание, сходное со
званием п р е з и д е н т а к а д е м и и н а у к).
И п о с т а с ь - лицо, особа; одна из форм проявления (принято о
святой троице, где бог един, но и троичен в лицах).
К а м к а - шелковая ткань.
К а п т о р г а - застежка, украшение одежды.
К е л а р ь - инок, заведующий монастырскими припасами.
К и ч и г а - палка с широким куском дерева на конце (обычно сук с
частью ствола, похожий на ногу со ступней). Употреблялась для молотьбы,
полоскания белья в проруби и проч.
К м е т ь - воин.
К о л о н т а р ь - доспех типа кольчуги из металлических пластинок.
К о л т к и, к о л т ы - подвески к головному убору.
К о м о н н ы й - конный.
К о р а б л е н и к и (н о б и л и) - золотые западноевропейские
монеты с изображением корабля, обращавшиеся в Новгороде.
К о с т ё р - крепостная башня (также круглая поленница дров,
выложенная в виде башни).
К о ч - верхняя выходная одежда, род суконного плаща или епанчи.
К р а в ч и й - виночерпий.
К р е м н и к (д е т и н е ц) - кремль, крепость внутри города.
Л а г у н - бочонок, в который сливают сваренное пиво.
Л а л ы - драгоценные камни (рубины).
Л е г о т а - легкость, послабление, льгота.
Л е п о - красиво, достойно, хорошо.
Л и т у р г и я - обедня, основное богослужение христиан.
Л о в и т в а - охота.
Л о н и с ь - в прошлом году.
Л о п о т ь, л о п о т и н а - одежда.
М е ж е н и н а - засуха.
М о л о д е ч н а я - караульное помещение стражи.
М ы т о, м ы т - торговая пошлина. М ы т н ы й д в о р - таможня.
М ы т н о е - сумма торговых сборов.
Н а к о н - раз.
Н а р у ч и - твердые нарукавья, одевавшиеся отдельно, обычно богато
отделанные.
Н е в е г л а с - невежа; неученый, несведущий.
Н е с т р о е н и я - смуты, нелады.
Н о й о н - у ряда восточных народностей - начальник, господин.
Н о м о к а н о н - сборник церковных правил, или церковный судебник,
по которому судили служителей церкви.
О б а д и т ь - улестить, расположить к себе; обмануть.
О б е л ь н ы й - обращенный в рабство, купленный, крепостной.
О б е л ь н а я г р а м о т а - удостоверяющая покупку холопа (право
владения).
О в н а ч - род чаши.
О с л о п - жердь, дубина.
О с о ч н и к - загонщик.
О х а б е н ь - долгая верхняя одежда прямого покроя с откидным
воротом и длинными рукавами, часто завязывавшимися сзади. При этом руки
продевались в прорези рукавов.
П а б е д ь е - полдник, второй обед.
П а в о л о к а - шелковая ткань.
П а к и - опять, снова.
П а л а т и н - канцелярия византийского императора (так называлось
помещение заседаний и сам совет придворных чиновников, управляющий делами
государства).
П а р д у с - гепард, барс.
П а у з о к - речное грузовое судно.
П о в а л у ш а - большая горница, верхнее жилье в богатом доме,
место сбора семьи, приема гостей.
П е р е п а с т ь - испугаться.
П о в о з н о е - сбор с каждого воза товаров, привозимых на рынок.
П о в о й н и к - головной убор замужней женщины (род шапочки, обычно
из дорогих материалов: парчи, жемчуга и проч).
П о л т е я, п о л т ь - полтуши (туша, разрубленная вдоль, по
хребту).
П о м и н к и - подарки.
П о н т - море. Также Черное море (и область, прилегающая к нему).
П о р и ц а - подпора, подставка, жердь для подпирания стога.
П о р т н о - льняное полотно, холст.
П о р ш н и - род сандалий из обогнутого вокруг ноги и присборенного
у щиколотки куска кожи (обычно сыромятной). Также кожаные плетеные лапти.
П о с а д - оседлое поселение вне города, вне крепости; слобода,
слободка, предместье.
П о с а д н и к - пачальник, старшина города или посада. (В древнем
Новгороде высшее выборное должностное лицо.)
П о с е л ь с к и й - сельский управитель.
П о с к о н ь - грубая льняная ткань, холст.
П о с о л о н ь - по солнцу.
П о с т о л ы - род сандалий, гнутых из сырой кожи.
П о ч и н о к - р
Закладка в соц.сетях
