Жанр: История
Хрестоматия (Тексты по истории России).
...тобы после смерти его
наследник был в летах престарелых, становит благочестием и знающий дела священные.
Таковое преселение алан волжеских, то есть россан или россов, к Балтийскому морю
происходило, как видно по вышепоказанных авторов свидетельствам, не в один раз и не в
краткое время, что и по следам, доныне оставшимся, явствует, которыми городов и рек
имена почесть должно.
Рось-река, от западо-южной стороны впадающая в Днепр, и другие того ж имени воды в
российских пределах, а особливо город Старая Руса, доказывают бывшие в древность
жилища россов, преселившихся от Волги к западу, которые по своему имени новые
поселения называли, как и восточное плечо реки Немени проименовали, наподобие
других пресельников. Русою; как, например, от Волги назывались болгары дунайские,
Троя, Антенором созданная на берегу Адриатическом - во имя прежнего отечества,
также новая Ишпания, Франция, Англия и другие новые преселения, и в самой славенской
Померании новые Римы.
Длугош свидетельствует, что во время междоусобной войны Иулия Кесаря и Помпея
некоторое число римлян, оставив Италию, на южных берегах варяжских поселились и
создали город, проименовав его Ромово, который долго там был столичным. Из польского
летописца Матвея Меховского согласный сему довод имеем, что в Пруссию преселилось
много римского народу и разделилось по Пруссии, Литве и Жмуди. Знатнейшие места, где
идолов почитали, по своему отечеству Ромо-вы называли. Итак, весьма недивно, что в
остатках древнего прусского языка, то есть в употребительном в некоторых прусских
деревнях, также в Курландии, Жмуди и Литве, весьма много вмешано слов латинских, с
коими готские от сообщества с норманцами и ливонские по соседству великую произвели
в нынешнем наречии отмену.
В начале о славянех показано, что они от востока, из Азии в Европу, на запад в разные
времена разными дорогами преселились; то же явствует из вышеписанно-го и следующего
о россах, славенских варягах. В Азии роксолане не обинулись стать противу
военачальников храброго на востоке царя Митридата Евпатора. Но два столетия едва
минуло, оказали свою силу и мужество на западе. Когда Оттон Сильвий взведен был на
высочайшую степень в Римском государстве, воспоследовали великие междоусобные
несогласия и кровопролития и уже не было времени смотреть на обстоятельства и
движения внешних народов; роксолане, разбив часть римского войска, ворвались в
Мизию. Разными римлянам оказанными примерами своего мужества толь сильными
почитались, что от Римского государства содержались на деньгах, дабы оное защищали от
нападения варварских народов, и как при Адриане кесаре наемные деньги их умалились,
против римлян сильно вооружились, что уведав, Адриан удовольствовал их в требовании
и тем успокоил.
Имя роксолан по сем времени писателям среднего веку изветно было купно с гетами или
готами. Ерманарик король остроготский, за храбрость свою по завладении многими
северными народами сравнен был от некоторых с Аленсандром Великим, имел у себя
войско роксоланское и за свирепство от роксолан лишен жизни. Сониоль или Сонильду,
знатную роксоланскую женщину, велел разорвать лошадьми за убег мужа. Братья ее Cap и
Аммий, отмщая смерть сестрину, Ерманарика в бок прокололи; от раны умер ста десяти
лет. Хотя ж россаны по большой части в полуночные страны уклонились и со сродными
себе аланами, как по вышеписанному видно, у берегов Балтийского моря поселились,
однако оттуда с готами в Италию ходили и назывались от историков аланами, сциррами и
ругиянами.
Радегаст, славянин именем, родом ружанин, нашествием своим с великим войском
произвел несказанный страх в Италии и в самом Риме внутренний бунт между
христианами и неверными. Аларик, Рима победитель, почитается от Претория за
ружанина, затем что Прокопий оного острова жителей готами именует и что готы к
избранию ружанских князей в свои короли склонны были. В пример служат, кроме
Радегаста и Аларика, готские короли из Ругии - Губа, Гумулх, Иллибалд, Видомир,
также Одоацер, который с турцилингами, сциррами и герулами напал на Италию,
Августула кесаря со владения свергнул, и его падением Римская империя разрушилась.
Всего геройства в Италии южных варягов описывать пространно не позволяет место, и
разные их проименования скрывают точно принадлежащую им военную славу, которая в
Греции была больше ведома.
Константин Порфирогенит, царь греческий, в Администрации пишет, что россы издревле
также до Египта ездили морем. Итак, недивно, что Нестор называет Черное море Росским
для частого россов по нему хождения. За обыкновенность сих варягов ходить на римские
области явствует из многократных военных нападений на восточную часть оныя, то есть
на Грецию и на самый Царьград, которые походы от начала первых князей российских
продолжались даже до первого разделения Российския державы на разные княжения, что
в следующей части довольно окажется в обстоятельном описании.
П. Н. Милюков. Интеллигенция и историческая традиция
П. Н. Милюков (1859 - 1943) - русский политический деятель, историк и публицист.
Окончил
Московский университет (1882). С 1886 года приват-доцент Московского
университета. В 1894
году за связь со студенческим движением был выслан в Рязань. Несколько лет
провел за
границей, выступал с лекциями по русской истории в Софийском и Чикагском
университетах.
П.Н.Милюков - один из организаторов кадетской партии, редактор ее центрального
органа -
"Речь". Депутат III и IV Государственной дум, министр иностранных дел Временного
правительства первого состава. Являлся одни из вдохновителей и организаторов
корниловского
мятежа. В годы гражданской войны, будучи сторонником монархии, играл видную роль
в
различных контрреволюционных организациях. С 1920 года в эмиграции. Там перешел
на
республиканские позиции. С 1922 года главный редактор одной из самых крупных
эмигрантский
газет "Последние новости". В годы второй мировой войны выступал против
сотрудничества
русской эмиграции с фашистами, приветствовал успехи Красной Армии.
I. ПОСТАНОВКА ЗАДАЧИ
Едва ли кто-нибудь будет отрицать, что в настроении и в складе общих воззрений
русской
интеллигенции за последнее время происходят очень существенные изменения.
Источники этих
измеаений, конечно, весьма разнообразны, и совершающийся в интеллигентской
психике
процесс перелома можно было бы изучать с очень разнообразных точек зрения. Можно
было бы,
например, проследить связь и зависимость его от последних европейских течений в
области
политики, философии, искусства, литературы и т. д. Можно было бы заняться
специально
выяснением отношений между новыми веяниями и предыдущими течениями русской
интеллигентской мысли. Но есть одна точка зрения, с которой изучение
интеллигентской
эволюции (или "кризиса") приобретает особенно животрепещущий и практический
интерес. Это
именно - вопрос о связи совершающегося перелома с последними политическими
событиями и
с изменением русского государственного строя после 17 октября 1905 года. Именно
так
поставила вопрос группа писателей, объединившихся для изучения русской
интеллигенции в
сборнике "Вехи". Так поставлю его и я.
Оговорюсь сразу: вопрос о наличности перелома вовсе не зависит от вопроса, в
какой степени
осуществлены у нас начала свободной политической жизни, de facto или de jure. От
этого может
зависеть лишь темп перелома" степень его быстроты и окончательности. В
интеллигентской
психике, как и в строе наших общественных учреждений, могут быть попятные шаги и
рецидивы. Но общая тенденция уже указана событиями, которых нельзя вычеркнуть из
истории.
И, по совершенно объективным причинам, тенденции эти в будущем могут только
развиваться в
том же направлении.
Как бы ни были слабы и несовершенны начала новой нашей общественности,
необходимо
признать, что принципиально они создают для деятельности русской интеллигенции
новую
среду, новые способы, новые цели. Нельзя сказать только, чтобы подобное
изменение случалось
впервые в ее истории или представляло нечто, качественно различное от всего
предыдущего.
Перелом на этот раз, конечно, несравненно сильнее, чем когда-либо прежде. Тем не
менее и в
прошлом нашей интеллигенции можно наблюдать целый ряд подобных же поворотных
моментов. Можно даже сказать, что вся история русской интеллигенции составляется
из ряда
этих моментов, к которым теперь прибавляется новое, однородное по качеству, но
несравнимое
по размеру звено. И прежде каждая новая ступень в развитии интеллигенции
сопровождалась -
или даже вызывалась - расширением круга приложения ее деятельности, увеличением
количества участников этой деятельности, осложнением и конкретизацией самих
целей
приложения интеллигентского труда. Так было, начиная с Петра, впервые собравшего
кружок
самоучек-интеллигентов, призванных помогать ему при насаждении новой
государственности.
Так было при Елизавете, когда впервые явилось поколение молодежи, прошедшей
правильную
школу. Так опять повторилось при Екатерине, когда общественно-философская
идеология из
высшей школы впервые начала проникать в высшие слои дворянства и в "мещанство"
главных
городов, когда впервые появилась русская книга в провинции. Напоминать ли про
дальнейшие
ступени той же эволюции в XIX веке, про первые зачатки общественного мнения,
первые успехи
толстого журнала, первые попытки общественных программ и политических
организаций?
Русская интеллигенция эпохи великих реформ и крестьянского освобождения
работала, во
всяком случае, уже на заранее разрыхленной почве. Если в памяти старейших из нас
шестидесятые годы представляются какой-то новой эрой, чуть ли не началом
существования
русской интеллигенции, то это не более как оптический обман, рассеиваемый
ближайшим
изучением. С этого времени, правда, сразу значительно расширяется состав и
численность
либеральных профессии, которые и становятся проводником организованного
интеллигентского
влияния. Но это опять-таки разница не качественная, а только количественная.
В последние годы интеллигентское влияние приняло, наконец, вполне и широко
организованную
форму. Оно распространилось далеко за обычные свои пределы в новые, незатронутые
доселе
слои населения и охватило сотни тысяч людей, формально вошедших в политические
организации. Предметом этого влияния сделалась не только пропаганда идеалов
социального и
политического переустройства, но и ближайшие, вполне практические задачи
целесообразной
государственной деятельности. К законодательному осуществлению этих задач
впервые
привлечено было народное представительство. Словом, в составе, способе
применения и целях
интеллигентских влияний произошел перелом, еще более коренной, чем в 60-х годах.
Является
вопрос: можем ли мы судить о предстоящих последствиях этого нового толчка по
аналогии с
предыдущими? Или же на этот раз нас ожидает нечто совершенно иное, полное
перерождение
или уничтожение русской интеллигенции? Мой ответ будет противоположен тому, к
которому
склоняют читателя авторы "Вех". С моей точки зрения, предстоящие перемены,
несомненно
огромные и желательные сами по себе, не поставят, однако, креста на истории
русской
интеллигенции, не заменят ее чем-либо совершенно иным, а просто продолжат
дальнейшее
развитие той же традиции, которая создана историей двух последних столетий.
С самого своего возникновения русская интеллигенция постепенно переходит из
состояния
кружковой замкнутости на положение определенной общественной группы.
Индивидуальные
сотрудники Петра, товарищи по школе при дворе Елизаветы, оппозиционеры-масоны и
радикалы Екатерининского времени, потом военные заговорщики, читатели и
поклонники
Белинского, единомышленники Чернышевского, учащаяся молодежь, "третий элемент",
профессиональные союзы, политические партии - все это постепенно расширяющиеся,
концентрические круги. Их преемственная связь свидетельствует и о росте, и о
непрерывности
интеллигентской традиции. Далее будет то же, что было раньше. С расширением
круга влияния
будет ослабляться сектантский характер идеологии, дифференцироваться ееIII. КОГО И ЗА ЧТО ОБВИНЯЮТ?
Итак, в вопросе о совершающемся теперь переломе в настроении русской
интеллигенции авторы
"Вех" плохие судьи. Во-первых, они смешивают этот перелом, гораздо более общее
явление, с
гем частным явлением в домашней жизни русской интеллигенции, героями которого
были они
сами. Во-вторых, в сущности, и сами они как разновидность интеллигентов старого
типа
являются страдательным материалом, на котором этот перелом непосредственно
отразился. Он
отразился, притом, к сожалению, так, как отражается изображение на матовой
стенке
фотографического аппарата: вверх ногами и в тесной рамке.
Заинтересованные больше всего своей частной, а не общей темой, авторы "Вех" и
самый
предмет своего обличения, русскую интеллигенцию, ограничивают и определяют так,
чтобы он
удобнее подходил для целей их критики.
Что такое русская интеллигенция? Где тот предмет, па который направлены
обвинения "Вех"?
Мы сейчас увидим, что и с этой стороны предмет критики выбран крайне
произвольно.
Булгаков признает, что русская интеллигенция есть "создание Петрово" (с. 25), но
оговаривается
при этом, что настоящий "духовный отец русской интеллигенции - Белинский" (30).
Гершензоп согласен вести начало интеллигенции от петровской реформы (78); но при
этом
особенно подчеркивает, что уже самый источник был отравлен: "Как народ, так и
интеллигенция
не может помянуть ее (петровской реформы) добром". Главным предметом нападений и
для
этого автора являются "последние полвека" русской интеллигентской мысли (80).
"История
нашей публицистики, начиная после Белинского, сплошной кошмар". То же самое
различение,
но в еще более резкой форме, встречаем у гг. Бердяева и Струве. По словам
первого, речь идет в
"Вехах" "о нашей кружковой интеллигенции, искусственно выделяемой из
национальной жизни
(с. 1, см. об этом ниже)". Г. Бердяев даже предлагает выдумать для нее особое
название "ин-кллигентщина",
"в отличие от интеллигенции в широком, общенациональном,
общеисторическом
смысле этого слова" *. П. Б. Струве, напротив, соглашается оставить за предметом
своих
обличении обычное название "интеллигенция", но зато отделяет своих овец от
козлищ в особую
группу "образованного класса". Все, что ему симпатично в истории русской
интеллигенции, -
все это перемещается в рубрику "образованного класса", существовавшего в России
задолго до
интеллигенции (с. 130). Новиков, Радищев, Чаадаев - это "светочи русского
образованного
класса", "Богом упоенные люди" (134). Напротив, интеллигенция "как политическая
категория"
объявилась лишь в эпоху реформ и окончательно обнаружила себя в революции 19051907
гг.
Ее "светочи" - Бакунин, духовный родоначальник русской интеллигенции; под его
влиянием
"полевевший" Белинский и Чернышевский (ib.). История русской интеллигенции в
этом смысле
тождественна с историей социализма в России. "До рецепции социализма в России
русской
интеллигенции не существовало, был только образованный класс и разные в нем
направления"
(145). И "интеллигенция" исчезнет, косвенно намекает Струве, с разложением
социализма на
Западе.
* Его собственное определение интеллигенции строго аристократично и романтично.
"Третий
элемент... есть новое интеллигентское мещанство", "символ распада народного
организма",
"странная группа людей, чуждая органическим слоям русского общества". См.: Дух.
кризис,
61-68
И этими терминологическими упражнениями, однако, lie ограничиваются попытки
"Вех" сузить
понятие интеллигенции. Франк и Булгаков идут еще дальше Бердяева и Струве.
Первый сводит
интеллигенцию к понятию "народничества", т. е. к периоду "с 70-х годов до наших
дней" (с.
159). Пройдя через предстоящий ей кризис, подчинивши свою жизнь вере,
интеллигенция
"вообще перестанет быть таковой в старом, русском, привычном смысле слова".
Новая
интеллигенция, "порвав с традицией ближайшего прошлого, может... через 70-е годы
подать
руку тридцатым и сороковым годам" (181). И ограничение интеллигенции
"народничеством",
однако, не удовлетворяет Булгакова. Внутри суженного таким образом понятия он
находит еще
более специальный предмет для нападения. Господство интеллигенции находит свое
реальное
воплощение в "педократии": в диктатуре учащейся молодежи. И этого мало, однако.
Вместе с
Франком Булгаков взваливает на ответственность интеллигенции "своеволие,
экспроприаторство, массовый террор" (44-45). По мнению обоих, тут "не только
партийное
соседство, но и духовное родство с грабителями, корыстными убийцами, хулиганами
и
разнузданными любителями полового разврата". Родство это "с логической
последовательностью обусловлено самим содержанием интеллигентской веры" (176178).
При помощи таких манипуляций с понятиями нетрудно, конечно, доказать, что в
"экспроприаторстве" интеллигенция "зашла в тупик", из которого и собираются
высвобождать
ее авторы "Вех". Но в своем полемическом увлечении эти авторы забывают, что у
"экспроприаторства" совсем иное духовное родство, чем "светочи" 70-х годов. Они
забывают,
что ведь идеи практического анархизма, привитые малокультурной среде новейших и
младших
последователей, "многочисленных, менее дисциплинированных и более первобытно
мыслящих", собственно говоря, пущены в ход крайними индивидуалистами нового
поколения,
более близкого духовно самим авторам "Вех". Мы еще вернемся к этому вопросу
подробнее, но
теперь же не можем не заметить, что проповедь "бесчинств, как новых идеалов"
составляет
заслугу наших неоромантиков 90-х годов. И Бердяев мог бы вспомнить, кому
принадлежат слова
о "безумной жажде жизни, сильной и могучей хотя бы своим злом, если не добром".
Если
практический максимализм можно было бы, без дальних справок, выводить из
теоретического,
то в поисках его источника мы пришли бы не к Михайловскому, пылавшему
негодованием на
"цинические речи, каких мир не слыхал", а... к "вождям" и "светочам" 90-х годов
*. Между тем,
по-видимому, именно этот "тупик" и был тем психологическим моментом, который
преисполнил паническим ужасом людей, слишком близко к нему подошедших и теперь
страстно
призывающих русский "образованный класс" вернуться "назад" - уже не к Канту, не
к Фихте
или к Лассалю, - а к Вл. Соловьеву и к русским славянофилам.
* Бердяев в "Проблемах идеализма", с. 131. Михайловский. Литер, воспоминания.
II, 399; срав.
"Отклики", 387, 391 и Последние соч. I, 443.
В самом деле, именно эта последняя черта, именно впечатления, вынесенные
авторами "Вех" из
"поражения революции", составляют то, что сообщает их сборнику интерес
современности. Не
будь этого, сборник был бы действительно только продолжением старой кружковой
полемики о
том, чей индивидуализм лучше, индивидуализм Бердяева или индивидуализм
Михайловского.
По существу, рецепты и панацеи "Вех" остаются, конечно, теми же, какими были и
до
революции. Но новые впечатления жизни заставляют авторов "Вех" не просто
освежить эти
старые рецепты. Нет, из сборника видно, что под влиянием событий кружок наших
"идеалистов"
сделал новый шаг в прежнем направлении. В этом новом шаге вся суть дела. Именно
он и делает
из появления сборника своего рода общественное событие и вызывает необходимость
публичной оценки его.
На первый взгляд может показаться, что речь идет о протесте против "политики",
против
первенства "учреждений" и о горячем призыве вернуться к "внутренней жизни".
Можно думать,
что мы имеем дело с кружком людей, которым интересы "внутренней жизни", религии,
философии, эстетики, этики так дороги, что они хлопочут лишь об одном: как можно
скорее
освободиться от общественных обязанностей, наложенных интеллигентским
сектантством.
Усталость от только что пережитого периода общего напряжения, разочарование в
полученных
результатах, оказавшихся до такой степени не соответствующими ожиданиям,
наконец,
некоторая теоретическая растерянность как следствие неоправдавшихся прогнозов, -
все это
давало бы достаточное психологическое объяснение подобному настроению. С другой
стороны,
некоторые результаты, все-таки добытые - специализация "политики" от других
интеллигентских забот, - давали бы и некоторое формальное оправдание желанию
уединиться.
Данная часть интеллигенции могла бы разрешить себе уйти вовнутрь и предаться,
наконец,
спокойной разработке других культурных благ, так долго остававшихся в
пренебрежении
благодаря ненавистной "политике", этому Молоху, деспотически диктовавшему свои
жестокие
решения. При таком объяснении наши сецес-сионисты, очевидно, предпочли бы роль
Марии,
познавшей, что "едино есть на потребу". Мирно удалившись для уединенного
созерцания этого
единого, они оставили бы мещанской Марфе "пещись о мнозем", - нужном, между
прочим, и
для их прекраснодушного времяпрепровождения. Словом, это было бы новым призывом
к тому
интеллигентскому скитничеству, о котором мы выше упоминали.
Многие из читателей, а может быть, и некоторые из авторов "Вех" так, повидимому,
и поняли
задачи этого сборника. В действительности настроение наших идеалистов далеко и
от
резиньяции, и от самоудовлетворения созерцанием "абсолютных ценностей".
Протестуя против
"тирании политики", не желая долее оставаться ее "ра-бэми" (92, 83), они,
однако, стремятся не
уйти от нее вовсе, а со временем подчинить ее себе. Они "глубоко верят, что
духовная энергия
русской интеллигенции" лишь "на время уйдет внутрь" (94); но что "близко то
время, когда
(126)" интеллигенция выступит "обновленной" своим внутренним воспитанием и
"преобразует
нашу общественную действительность" (142). С этим настроением "Вехи" вовсе не
так далеки
от "политики", как это может показаться на первый взгляд. Их выводы и?
"поражения
революции" имеют самый непосредственный политический смысл. И авторы "Вех"
совсем не
дожидаются духовного перерождения русской интеллигенции, чтобы заранее
определить, как и в
чем задачи этого перерождения совпадут с самыми современными и очередными
задачами
русской политики. Они обвиняют себя и других, в конце концов, не в том, что ини
"вышли на
улицу", забыв про строительство души (80). Нет, вина в том, что, выйдя на улицу,
они оказались
"маленькой подпольной сектой" (176), "изолированной в родной стране", и оттого
потерпели
"поражение". Для них несомненна связь "поражения" с "изолированностью", а
последней - с
неустройством души. Чувство изолированности у некоторых из них, как, напр., у
Гершензона,
доходит до патологической напряженности. И под влиянием именно этого переживания
они
усердно принимаются искать причины "бессилия" интеллигенции. При более спокойном
настроении, менее связанные со своим прошлым, они легко нашли бы объяснение в
том, в чем
большинство их находит: в причинах социального и политического характера. Но,
проникнутые
своим индивидуалистическим настроением, они находят его в причинах моральных.
Интеллигенция "виновата" в своем поражении и должна "покаяться". Коренная
причина ее
бессилия и неспособности к творчеству есть ее нравственное "отщепенство" ...от
"народа". Мы
могли бы сказать, что таким образом интеллигенты нового поколения возвращаются
еще к одной
интеллигентской особенности 60-х годов: к только что отвергнутому ими понятию
"долга перед
народом", к "народопоклонству" ненавидимого ими народничества. Но если диагноз
болезни у
них один и тот же, то лекарства - другие. В противоположность "искусственному
выделению
из национальной жизни" - "кружковой интеллигенции", они ищут "общенациональных"
основ
для восстановления морального единства с народом, разрушенного старой
интеллигенцией. Во
что бы то ни стало они не хотят больше оставаться "изолированными".
Поставленная таким образом задача сразу выводит нас из круга той интеллигентской
полемики,
с которой мы до сих пор имели дело. Здесь речь идет уже не о разносе ближайших
врагов из
поколения интеллигентских "отцов", не об "отказе от наследства" шестидесятников
с тем, чтобы
"подать руку" идеалистическим тенденциям тридцатых и сороковых годов. Нападение
на
шестидесятников превращается в нападение на все прошлое русской интеллигенции.
Ибо
традиция интеллигентского "отщепенства" восходит, несомненно, к временам раньше
рецепции
социализма, раньше "субъективной социологии" Михайловского, раньше "мыслящих
реалистов" и даже раньше Бакунина. Наиболее "объективные" из авторов "Вех", как
Булгаков, в
сущности, отлично понимают, что дело идет именно о нападении на всю историю
русской
интеллигенции, о моральном "вменении" всему этому прошлому с точки зрения
настоящего.
Современность и острый политический характер такой постановки лучше всего
доказывается
тем, что на этой почве авторы "Вех" выступают уже не одни и не впервые. Смотр
всему
прошлому русской интеллигенции вызван не литературными пререканиями отцов и
детей, а
чисто объективными условиями настоящего крутого перелома в ее истории. И смотр
этот уже
производится политическими врагами русской интеллигенции. С началом новой
политической
жизни интеллигенция уже по-настоящему, не на страницах журнальных статей, а в
живой жизни
"вышла на улицу" и встретилась лицом к лицу, вплотную, с объектом своих
давнишних забот, с
народом. Вопрос об "отщепенстве" получил сразу вполне реальный, вполне
конкретный
политический смысл. Теперь это вопрос о препятствиях, которые стоят на пути
взаимного
понимания и совместной деятельности народа и его интеллигенции, в момент, когда
их
взаимодействие стало формально возможным и практически необходимым. Это вопрос о
том,
как вернуться к той жизни, "с краю" которой "тихонько ползали" русские
интеллигентыотщепенцы,
по обидному выражению одного из героев Горького. В том или другом
решении
этого вопроса, разумеется, освобожденном от "интеллигентского сектантства"
прошлых и
настоящих времен, и должна заключаться сущность того перелома в жизни
интеллигенции, о
котором все время идет разговор.
Политическое - и притом совершенно определенное политическое - значение "Вех"
заключается в том, что они предлагают решить вопрос об "отщепенстве"
интеллигенции так, как
его, в сущности, решали стар
...Закладка в соц.сетях
