Жанр: История
Мыслитель 1. Девятое термидора
...казывал приятные
пустячки, сообщил новости: в списке, переданном Робеспьером Фукье-Тенвиллю, значилось
имя Барраса.
Баррас сильно побледнел:
- Откуда ты знаешь?
Фуше улыбнулся еще приятнее. Это можно было истолковать так: "Да уж поверьте; не
говорил бы, если б не знал".
- Но за что же? За что? - вскрикнул Баррас, ударив по столу кулаком так, что стаканы
затряслись и люди с Другого конца комнаты оглянулись.
- Пожалуйста, не кричите, Баррас, - сказал Фуше, внушительно глядя на собеседника
сквозь свою беззаботную улыбку.
- Здесь шпионы?
- Не думаю. Кажется, я знаю всех шпионов. Но, согласитесь, бесполезно кричать о том,
что вас должны на днях казнить... Вы спрашиваете, за что? Почем мне знать? Быть может,
этому чудаку не понравился несчастный случай, произошедший, кажется, с вашей коляской по
дороге из Марселя. Быть может, просто вы недостаточно добродетельны или не верите в
бессмертие души. Разве у него разберешь? Он всех нас собирается съесть, как артишок:
лепесток за лепестком. Пожалуй, и подавится.
- Кто еще в списке? - спросил Баррас, выпив залпом один за другим три стакана вина.
- Многие... Барер.
- Не может быть! Один из ближайших его сотрудников!
Фуше засмеялся тихим, веселым смехом:
- Знаете ли, Барер разучивает две пламенные речи для решительного дня в Конвенте:
одну - за Робеспьера, другую - против него. Он еще не выяснил, чьи шансы сильнее. Теперь
может бросить первую речь: попал, голубок, в списочек. Это для нас чрезвычайно ценно: Барер
очень влиятельный человек. Робеспьер сделал крупную ошибку... Сообщу вам, кстати, еще
новость: казнь Терезы Кабаррю назначена на ближайшие дни. Она прислала из тюрьмы письмо
Талльену, молит ее спасти. Талльен в совершенном исступлении... Кажется, вы тоже
интересуетесь этой дамой?
Красивейшая женщина Франции, Тереза Кабаррю, бывшая маркиза Фонтене, будущая
жена Талльена и любовница Барраса, известная в истории под кличкой "Notre Dame de
Thermidor" , была недавно арестована.
- Нет, это невозможно, - сказал, Баррас, багровея от вина и бешенства. - Он может
казнить нас ("Говорите за себя", - вставил Фуше), но пусть не смеет трогать женщин. Клянусь
честью, я своими руками задушу тирана!
- Вам предназначена другая роль. В Конвенте в решительную минуту будет говорить
Талльен. У него изумительная дикция. Мы теперь с ним проходим его речь. Вот послушайте, я
знаю ее на память: "Я молчал до сих пор. От человека, близкого к тирану Франции, я знал, что
им составляются проскрипционные списки, и все же не хотел выступить с обвинением. Но
вчера мне довелось быть на заседании Якобинского клуба. Я задрожал, подумав о родине. Я
увидел армию нового Кромвеля - и вооружился кинжалом, чтобы пронзить ему грудь, если
Конвент не найдет в себе мужества восстать против деспота!.." Здесь он выхватывает
кинжал, - старый нож Терезы. А? Что скажете? Тальма не мог бы разыграть эту сцену
лучше... Дальше мы все вскакиваем с мест в сильном волнении и предлагаем вас в
главнокомандующие... Послушайте, Баррас, скажите совершенно откровенно: вы умеете
распоряжаться боем?
- Странный вопрос!
- Значит, умеете? Да... Впрочем, теперь об этом говорить поздно. Другого военного
среди нас нет. Карно не пойдет. Этот тихоня умеет подписывать смертные приговоры - на
последнем месте, с краю бумаги. Но он предпочитает, чтоб за него рисковали головой другие.
Однако я не кончил. Переворот назначен на девятое термидора...
В кратких и точных выражениях он изложил весь план действий. У Барраса вытянулось
лицо: было поздно вызывать Буонапарте.
- Когда все это кончится, Фуше? - спросил он мрачно.
Фуше ласково похлопал его по плечу:
- Тогда кончится, когда у каждого из нас будет по приличному именьицу. Прекрасный
замок в Гробуа, а? Времен Карла IX, очень хорошо тогда строили... Ну, прощайте, я ухожу.
Много дела. Поезжайте отсюда к Колло д'Эрбуа и все ему передайте. Не забудьте сообщить,
что и он значится в списке. И, разумеется, не ночуйте дома. Вы вооружены? Прекрасно. Завтра
мы все обедаем у Дуайена. Прощайте... Да, да, salut et f raternite.
Фуше вышел из Пале-Эгалите, где находилось кафе Коррацца, и отправился в Комитет
Общественного Спасения; он знал, что, несмотря на поздний час, найдет там Карно, который
работал регулярно шестнадцать часов в сутки. Он сказал организатору победы (Карно
чрезвычайно любил это свое прозвище), что предупреждает его по дружбе. Робеспьер очень
недоволен ходом военных операций: во главе армий стоят генералы-честолюбцы, которые не
умеют внушить чужим народам любовь к республиканским идеям; не сегодня-завтра
какой-либо из этих победоносных генералов уничтожит республику в самой Франции и
установит солдатскую диктатуру; лучше бы поменьше побед. Одним словом, военная секция
работает плохо и против нее будут приняты меры. Карно, который и раньше об этом слышал,
даже прослезился от огорчения и обиды. Он сказал взволнованным голосом, что ему всегда
было противно работать с этим кровожадным Катилиной и что, если б не внешний враг, со всех
сторон грозящий Франции, он бы давно сам ушел в отставку и занялся наукой. Фуше
прослезился вместе с Карно, обнял его, назвал Катоном - и уехал очень успокоенный: военная
секция не выступит на защиту Робеспьера. Из Комитета он отправился на новую улицу Разума,
к влиятельному члену группы так называемых кавалеров кинжала, во главе которой стоял
знаменитый роялистский заговорщик, барон де Батз: каким-то образом у Фуше были условные
слова, пропуски, псевдонимы и рекомендации, открывавшие ему все двери. Вдохновенно
воспользовавшись слышанным накануне рассказом Барраса, он с чрезвычайным обилием
подробностей описал кавалеру кинжала сцену в Тампле: по его словам, дофина избил палкой до
полусмерти сам Робеспьер. На этих днях несчастный младенец будет отправлен на эшафот.
Посмотрев на побагровевшее лицо и выкатившиеся глаза роялиста, Фуше рискнул пойти
дальше: глухо намекнул, что в Париже готовятся очень важные события; если еще осталось на
свете несколько сот французских дворян, готовых умереть ради правнука Генриха IV, пусть они
отточат шпаги: скоро, скоро настанет час мести и избавления. Тут он даже попробовал спеть
фальшивым голосом два такта роялистского гимна: "О Richard, о mon roi! L'univers
t'abandonne!" , - но поперхнулся и уехал, на том же извозчике, на улицу Санкюлотов, к
одному чрезвычайно крайнему террористу, который был недоволен Робеспьером за
умеренность и за желание остановить величественный и грозный поток французской
революции. Этого террориста (у него на письменном столе стояла гильотинка, искусно
выпиленная из красного дерева) Фуше считал совершенным дураком и без долгих
размышлений объявил не проснувшемуся как следует, оторопевшему старику, вышедшему к
нему в шлафроке и фригийском колпачке, что, по полученным точным сведениям, Робеспьер
хочет жениться на Madame Royale , дочери Людовика XVI, и объявить себя французским
королем. Фуше сам вряд ли предвидел, какое историческое значение будет иметь эта
импровизация, позже повторенная термидорианцами с трибуны Конвента. "Брут, проснись!" -
воскликнул он взволнованно, схватив за руку старика. Старый террорист пришел в ярость,
сказал, что можно было ожидать всего от человека, который пудрит себе голову, и поклялся
умереть за единую и нераздельную Республику. Фуше отправил его предупредить друзей, а сам
поехал спать. На утро у него было назначено в Елисейских полях свидание с сестрой диктатора,
Шарлоттой Робеспьер: он просил руки сварливой девы, чтобы на несколько дней отвлечь от
себя подозрения ее брата. Шарлотта не знала, что Фуше женат.
Старый Морис Дюпле, мастер-столяр по ремеслу, один из тех артистов, которые и теперь
встречаются между ремесленниками Франции, недовольно покачивая головой, ходил под вечер
по мастерским, осматривая то, что за день было сделано его помощниками. Работа идет плохо.
На это бюро красного дерева положили гораздо больше бронзы, чем нужно; явно не понята
самая идея бюро. Здесь не соблюден данный им рисунок. "Молодое поколение не любит и не
ценит своего искусства. Забыты великие традиции столяров прошлых времен. Стыдно сказать:
иные молодчики дошли до того, что на связях употребляют клей! Дерево пускают в работу
через год, много через два, после сруба! В былое время таких господ взашей бы выгнали из
корпорации... Да и не для кого, в сущности, работать как следует. Совестно признаться, а
Революция испортила дела. Все эти аристократы, нынешние эмигранты - предатели и враги
народа, но, нельзя не сказать, многие из них знали толк в мебели. Сам тиран Капет был
любитель и большой знаток ремесла. Не будь он королем, из него вышел бы прекрасный
ремесленник. Нынешние богачи и смыслят мало, и заказывают неохотно: боятся показать, что
разбогатели. Дошло до того, что Ризнер, король столяров, гениальнейший человек столетия,
ученик великого Эбена, терпит нужду: не продаются столы и комоды Ризнера, прежде шедшие
на вес золота!"
Самому Дюпле, впрочем, жаловаться не приходилось. Сорокалетним упорным трудом он
сколотил себе порядочное состояние. Если бы все жильцы его трех домов платили исправно, у
старика было бы пятнадцать тысяч годового дохода. "Правда, при нынешней дороговизне этой
суммы едва хватает на жизнь. Но жена, слава Богу, - то есть Верховному Существу, -
прекрасная хозяйка. Дочери в нее: славные девочки и работницы. Понемногу пристраиваются:
младшая, Елизавета, очень хорошо вышла замуж. Честнейший человек этот Леба. Старшая,
Элеонора, тоже скоро выйдет... Ох, лучше не выходила бы..."
Лицо Дюпле потемнело. Он все не мог понять, быть ли ему на седьмом небе от радости
или рвать на себе в ужасе волосы от того, что на старшей его дочери должен скоро жениться их
жилец, тот самый человек, кого семья умиленно и с обожанием называет добрым другом и кто
всему остальному миру известен под именем Максимилиана Робеспьера.
Уже три года прошло с той поры, когда на одну тревожную ночь Дюпле предложил в
своем доме убежище этому знаменитому человеку. И так он их всех тогда очаровал своей
кротостью, приветливостью и простотой, что они умолили его переехать к ним навсегда и
окружили лаской и заботой. Три года почти безвыездно жил он у них, на глазах у семьи,
трудовой, замкнутой, праведной жизнью, и Дюпле все меньше понимал - кого же пустил он в
свой дом в тот роковой для их семьи вечер 17 июля 1791 года: святого подвижника или
кровожадного зверя?
Старик не мог не видеть, что, как от жилища прокаженных, бегут люди от их дома. По
этой rue Honore (до революции ее звали Saint-Honore) прежде возили на эшафот осужденных.
Понемногу, одна за другой, лавки стали закрываться на зловещей улице, и по вечерам тихо,
стараясь не обращать на себя внимания, съезжали с нее старые жильцы.
Ныне днем, зайдя в кофейню, Дюпле услышал разговор. У стойки какой-то старичок
рассказывал хозяину, что в день празднования Верховного Существа по площади, где
ежедневно производились казни, должна была проехать запряженная разукрашенными волами
аллегорическая колесница Искусств и Ремесел. Но волы, почуяв запах крови, от ужаса
выпятили глаза на гильотину, судорожно откинулись назад и вросли в землю ногами. На глазах
у оцепеневшей многотысячной толпы колесницу пришлось повернуть и повезти другой
дорогой. Об этом происшествии много говорили в Париже, хотя едва ли оно не было
вымышлено. Посредине рассказа хозяин круто прервал старичка и что-то тихо ему сказал, чуть
заметно показывая глазами в сторону Дюпле. Старичок сразу замолк, побледнел и посмотрел на
человека, у которого живет Робеспьер , тем же выпученным, исполненным ужаса взглядом
вола, почуявшего запах крови.
Дюпле и сам хорошо знал, какие дела ежедневно творятся во Франции по воле или с
попустительства праведного, кроткого человека, живущего у него в доме. Столяр был
присяжным Революционного Трибунала и видел своими глазами, как на казнь сотнями
отправляются люди без всякой вины, часто женщины, дети и старики. Всем сердцем преданный
республиканским идеям, он все чаще с душевной болью думал, что в худшие времена старого
строя, при мосье де Мопу, не творилось такого насилия, зверства и злоупотребления, как
теперь; стоило ли брать приступом Бастилию для того, чтобы вместо нее учредить 41
революционную тюрьму? Дюпле под всяческими предлогами уклонялся от исполнения своих
обязанностей присяжного, а когда являлся в суд, неизменно подавал голос за оправдание - и
давно бы сам погиб, если б Фукье-Тенвиллю не было известно, что этот странный присяжный
- ближайший друг Неподкупного . Однажды Робеспьер за обедом намекнул, что до него дошли
слухи о крайней снисходительности Дюпле, противной долгу гражданина.
- Добрый друг, - ответил затрясшись старик, - я не спрашиваю вас о том, что вы
делаете в Комитете Общественного Спасения. Предоставьте же мне судить в Революционном
Трибунале так, как мне говорит совесть.
Жена и дочери Дюпле, обожавшие своего жильца, удивленно переглянулись при этой
выходке. Робеспьер посмотрел на старика, пожевал губами - и протянул ему руку. Но,
несмотря на ласковый жест, старому столяру показалось, что добрый друг при случае не
задумается отправить на эшафот и его, как это ни будет неприятно Элеоноре и всей милой
семье. "Разве с несчастным Камиллом не было то же самое!"
Камилл Демулен был школьным товарищем Робеспьера. Они говорили друг другу "ты"
задолго до того, как это было предписано обычаем всем гражданам Республики. В день свадьбы
Камилла Робеспьер был его шафером. Весь Париж знал о трогательном романе Демулена с
прелестной Люсиль, и их свадьба стала радостным праздником молодой Революции. В церкви
сошлись знаменитейшие представители всех партий. Шаферами невесты были Бриссо и
Петион. С нетерпением ждали Мирабо, но он не мог приехать - его вызвал неожиданно король
- и прислал одно из своих очаровательных писем, о которых впоследствии с завистью говорил
Шатобриан: "Mirabeau tenait de son pere: il ecrivait a la diable des pages immortelles". Потом
Камилл с женой чуть не каждый вечер - и уж обязательно каждый четверг - бывали в доме
Дюпле (где в них не чаяли души), внося в этот дом, и без того веселый и счастливый, свою
особенную атмосферу нежности и счастья. Еще позже Люсиль принесла как-то на их четверг
своего крошечного Горация. Ребенок играл на коленях Робеспьера, забавно дергая его за
белоснежное жабо и уставясь глазенками на пудру волос доброго друга. Кажется, вчера все это
было. Но за четыре года, прошедшие со дня свадьбы, по воле человека, бывшего шафером
жениха, погибли и жених, и невеста, и оба шафера невесты, и значительная часть гостей.
С днем казни Демулена и Дантона было связано самое страшное воспоминание всей
жизни Дюпле. В этот день дамы, кроме Элеоноры, вышли к столу заплаканные. За обедом
говорил один Робеспьер, говорил, как почти всегда, о добродетели, - он о добродетели мог
говорить часами, - но и речь его текла менее гладко, чем обыкновенно, и слушателям было не
по себе. Только Элеонора, как всегда, влюблено смотрела на доброго друга и с наслаждением
слушала звук его слов: содержания она не понимала. Дюпле не выдержал и под предлогом
спешной работы ушел в мастерские. С ожесточением он сам принялся строгать, чего обычно не
делал. Вдруг - было около пяти часов дня - мастерские сразу опустели: все рабочие
выскочили на улицу. В ту же минуту раздался страшный, нечеловеческий крик, от которого
окна затряслись и, казалось, инструменты запрыгали на столе. В этом крике, слышном на
несколько кварталов, было все: и проклятье, и ярость отчаяния, и пророческое торжество
победы, и ужас предсмертного часа:
- Робеспьер, ты скоро последуешь за мной!
Во всем Париже подобный голос принадлежал только одному человеку. Столяр
растерянно выбежал на улицу. Мимо дома проходили фургоны парижского палача. На
переднем, повернувшись к дому Дюпле и протянув к нему сжатую руку, стоял гигант Дантон.
Его искаженное лицо безобразного льва было страшно, как адское виденье. Рядом с ним рвал на
себе одежду Камилл, один из немногих людей Революции, потерявших самообладание перед
эшафотом. Так потом рабочие сказали Дюпле, но сам он не видел Демулена: закрыв глаза
руками, столяр бросился назад, пробежал двор и лестницу и, не помня себя от ужаса, вбежал в
комнату Робеспьера. Добрый друг сидел за столом и делал вид, что пишет.
- Что вам угодно, милый Дюпле? - ласково спросил он.
Но лицо у него было белое как мел, нижняя челюсть вздрагивала и он говорил не совсем
внятно.
Обстановка небольшой гостиной Дюпле была проникнута строгим республиканским
духом. На одной стене комнаты висел большой портрет Робеспьера; по бокам от него в дорогих
рамах, выпиленных самим столяром, красовались "Декларация прав человека и гражданина" и
недавнее постановление Конвента, принятое по предложению диктатора: "Французский народ
признает Верховное Существо и бессмертие души". Можно было прочесть на стенах и на
мебели разные республиканские изречения, вроде: "Ici on s'honore du titre de citoyen" или "La
vigilance et la justice caracterisent un peuple libre". Но молодежь, которая переполняла
гостиную в этот июльский день, была настроена менее строго. Здесь царил красавец Сен-Жюст,
недавно приехавший из армии. В обществе юных Дюпле Сен-Жюст забывал, что он
могущественный член Конвента и столп Комитета Общественного Спасения, оставлял на время
свою зачем-то, в подражание кому-то, им на себя надетую маску холодного бесстрастия и
становился милым, веселым юношей. В нем точно просыпался прежний дореволюционный
Сен-Жюст, автор легкомысленных поэм к герой беспутных похождений. (Сам он вспоминал о
своем прошлом с ужасом; по его глубокому убеждению, он тогда, сочиняя "L'Organt", был
дурным и вредным гражданином, а теперь, гильотинируя людей, делал святое дело.) В своем
нарядном летнем костюме, которому придавали особенно живописный вид пышный
франтовской галстучек, тайно скопированный в свое время у августейшего якобинца Филиппа
Эгалите, и длинный пистолет с золоченой насечкой и с высоким сложным курком,
снисходительно разряженный владельцем по требованию мадам Дюпле, Сен-Жюст чувствовал
себя королем. С удовольствием ловя влюбленные взгляды хорошенькой Генриетты Леба, он
верным и страстным голосом пел какой-то романс, по-французски выговаривая итальянские
слова.
В этот день в гостиной чувствовалась особенная праздничная атмосфера. Даже Шарлотта,
сестра доброго друга, которую не любили в доме за ее сварливый характер, была настроена
дружелюбно и не слишком давала чувствовать, что там революция революцией, а она,
Шарлотта де Робеспьер, дочь и внучка почтенных людей, известных всему Аррасу, не чета
каким-то столярам, хотя бы и очень симпатичным. Была особая причина праздничного
настроения Шарлотты: сегодня утром, гуляя с ней, по обыкновению, в Елисейских полях,
Фуше, уж совершенно ясно на этот раз, намекнул ей, что влюблен в нее по уши и намерен на
днях просить ее руки. Конечно, Фуше некрасив собой, но при его общеизвестном уме ему
открыты все дороги; будут же ее помнить подлые арраские злючки.
Элеонора Дюпле все беспокойно подходила к окну. Она никогда не могла найти себе
места в отсутствие Робеспьера, особенно после покушения на него этой мерзкой Сесили Рено.
Правда, за ним ходят всегда два телохранителя-силача, добрые Николь и Дидье, но все же
как-то неспокойно. Он скоро должен был вернуться домой с длинной прогулки, и Элеонора
нетерпеливо ждала той минуты, когда в доме станет светлее от прихода доброго друга. Ее
волновало еще и то, что сегодня у нее для жениха была дурная весть. С другой стороны, было
приятно, что хоть раз не явилась на вечер противная аристократка, госпожа Шалабр, так явно
желающая отбить у нее доброго друга: ведь все женщины от него без ума; но он любит только
ее.
Остальные все были беззаботны, веселы и счастливы... Пятьдесят лет спустя женщина,
уцелевшая в вихре тяжелых ударов, обрушившихся на бедную семью Дюпле, умиленно
вспоминала о нежной атмосфере любви и счастья, которой В эти страшные дни террора был
исполнен этот зачумленный дом.
Робеспьер шел из Эрменонвиля. Перед смертью ему захотелось еще раз повидать те места,
где пятнадцать лет тому назад, в памятный счастливый день молодости, под вековыми
деревьями парка он увидел земного бога. Это было в последний год жизни Жан-Жака Руссо.
Между юношей и умиравшим отшельником произошел тогда длинный разговор, тайну
которого оба унесли с собой в могилу.
Робеспьер чувствовал, что погибает. Нельзя было устоять перед глухим и тяжелым
напором возбужденной им ненависти мира. Он знал, что неуловимый и страшный заговор
составлен против него людьми, которые не любят и не понимают добродетели. Всеми силами,
всеми способами боролся он с врагами; значительную часть их сумел отправить на эшафот. Но
обнаруживались новые и новые. Робеспьер не терял энергии; чуть не каждый день он обращал
на недобродетельных людей внимание Фукье-Тенвилля. Иногда приходилось, как ни больно,
целиком выдумывать то, что они, адвокаты, в былое время называли составом преступления. С
грустью он вспоминал, как в деле Дантона пришлось прибегнуть к грубой и очевидной клевете.
Необходимость заставила его, Робеспьера, изучить в совершенстве ремесло интриги,
запугиваний, обманов, подвохов. Но что такое условные средства в сравнении с целью,
бесконечно великой, бесконечно прекрасной? Поняли ли ее, эту цель, все эти Бриссо,
Демулены, Дантоны? Постигли ли они возможность кровавого очищения гильотиной
бессмертной души человека? Еще несколько сот, несколько тысяч раз упадет тяжелый нож
палача - и Франции, Европе, человечеству откроется новая эра. Не будет ни бедности, ни
злобы, ни несчастья. Оставшиеся добродетельные люди заживут новой жизнью, по законам,
которые дало миру Верховное Существо, возвестил великий эрменонвильский отшельник и
осуществил он, Максимилиан Робеспьер.
Но если прежде он не сомневался нисколько в близости этой райской жизни, то в
последнее время ему все чаще казалось, что не поймет народ его священной миссии, что
порочные люди, не верящие в бессмертие души, не захотят очиститься гильотиной и что людей
этих больше, чем он мог предполагать, - не сотни, не тысячи, а много, так много, - подумать
страшно: уж не он ли, Максимилиан Робеспьер, единственный на свете вполне добродетельный
человек, совершенно ясно постигший волю Верховного Существа и великие заветы Жан-Жака?
Он знал, что развязка близка, и был готов к решительному бою. Длинная речь, его
завещание, была почти закончена; вечером он хотел прочесть отрывки из нее друзьям, чтобы
потом повторить в Конвенте и у Якобинцев. Готов и новый список врагов, на которых должен
пасть меч закона. Однако в успех боя Робеспьер верил плохо. Земного конца он не боялся,
твердо зная, что душа его бессмертна. Только мысль о том, что он уносит с собой Республику,
что после его гибели Франция достанется развратным, порочным людям, которых скоро метлой
выметет какой-либо победоносный генерал, - они этого не видят, все эти ничтожные
Карно, - только эта мысль его угнетала. Но даже и в ней было что-то, слегка ласкавшее
мрачную душу Робеспьера.
Через крошечный двор, лестницу и умывальную он прошел к себе. Убранство его
небольшой комнаты с окном, выходившим на столярную мастерскую, было скудно до
крайности: постель, закрытая синим пологом, сшитым из старого платья госпожи Дюпле, стол,
несколько соломенных стульев и полка с книгами. Все сверкало особенной чистотой.
Умывшись, напудрив рыжую голову (пудра была единственная роскошь, которую он себе
позволял), тщательно вычистив щеткой свой и без того чистый полосатый кафтан, он подошел
к окну, стряхнул опахалом с подоконника деревянную пыль, осевшую за день из мастерских,
подсыпал корма для птичек (он чрезвычайно любил птиц, особенно голубей) и сел за
письменный стол. В комнату вбежал его датский дог Браунт, успевший после гулянья
поздороваться с собакой Леба, Шиллишемом, и улегся у ног хозяина.
На столе стояла тарелка с апельсинами. Элеонора Дюпле утром потратила на них свои
сбережения, зная, как добрый друг любит эти плоды. "Робеспьер, отучись от апельсинов,
страсти тебя погубят", - благодушно говаривал когда-то Дантон в пору их недолгой дружбы.
Именно после одного из таких саркастических замечаний, с ненавистью глядя на огромную
фигуру, на красное курносое лицо опаснейшего из своих соперников, вспоминая все то, что
рассказывали в Париже о разврате Дантона, Робеспьер окончательно пришел к мысли, что этот
человек позорит Республику и что надо его казнить.
Добрый друг потрогал своими тонкими, слабыми пальцами апельсины и уже хотел было
снять с одного из них кожу. Но вздохнул и отложил в сторону. Не время предаваться
излишествам, когда народ голодает. Нужно завтра отдать эти плоды одной из тех хороших
женщин, которых называют вязальщицами Робеспьера: пусть поделит между маленькими
гражданами.
Вернувшись к приятно-меланхолическому ходу мыслей, навеянному прогулкой в
Эрменонвиль, диктатор открыл лежавшую на столе старую тетрадь. Его мелким, четким,
красивым почерком на первой странице было написано:
"Праху Жан-Жака Руссо".
"Я видел тебя в твои последние дни, и гордую радость будит во мне это воспоминание; я
смотрел на твои величественные черты и видел следы скорби, которой обрекла тебя людская
несправедливость. С той поры понял я всю горечь благородной жизни, посвященной служению
правде. Эта горечь меня не испугала. В сознании того, что он желал добра своим ближним,
лежит награда добродетельного человека. Затем идет благодарность народов, которая окружает
его память почестями, возданными ему его современниками. Как ты, я хотел бы купить эти
блага ценой трудовой жизни, ценой даже преждевременной смерти".
Он задумался. Смерть? Нет, смерти нет...
Снял с полки любимую книгу и принялся ее перелистывать:
"Эмиль исполнен любви к Софии; какие же прелести привязывали его к ней?
Чувствительность, добродетель и любовь честного. Но что пробудило Софию? Чув
...Закладка в соц.сетях
