Жанр: История
Мыслитель 1. Девятое термидора
...огда дозор, не найдя ничего
подозрительного, удалился, Штааль с ужасом вспомнил, что у него в чемодане могли отыскать
второй, американский паспорт. Вечером того же дня хозяин объяснил ему, что начальнику
дозора он вперед уплатил за всю гостиницу двести ливров (из которых десять были затем
включены в недельный счет Штааля под неразборчиво написанным названием "специальный
расход"). В дозоре, по словам хозяина, брал взятки только старший, служивший в участке и в
королевские времена; все остальные были молодые люди, душой преданные революции, но
незнакомые с полицейским делом.
Штааль деятельно принялся собирать материалы для своего доклада. Это тоже оказалось
нелегко. Проникнуть в Конвент (Штааль никак не мог понять, что, собственно, означает это
странное слово, прежде мало кому известное) и в Якобинский клуб было, вообще говоря, не
очень трудно; однако для входа туда требовались связи, которых молодой человек не имел. Он
побывал на открытых революционных собраньях, но там выступали перед немногочисленной
публикой неизвестные люди, в большинстве случаев молодые и бестолковые, - о них было бы
совестно докладывать Питту и императрице. Штаалю сказали, что революционные
знаменитости собираются в Cafe Procoре - Zoppi и что там будто бы Марат ежедневно под
вечер пьет стакан миндального молока с глиной (он лечился этим странным питьем). Штааль
стал бывать в Cafe Procope и ни разу не встретил Марата. Народа в кофейне всегда было
немало, но распознать в лицо знаменитых революционеров Штааль не мог, а расспрашивать не
решался. Однажды в каком-то тощем и мрачном господине он признал было Бриссо; господин
этот приходил каждый вечер, говорил на политические темы и отстаивал политику
жирондистов. Его внимательно слушали, и молодой человек, сразу уверовавший в свою
догадку, стал распознавать и собеседников Бриссо: один из них напоминал как будто лицом
Кондорсе. Но на третий вечер, к большому разочарованию Штааля, из разговора выяснилось,
что замеченные им люди принадлежали к торговому классу и ничего общего не имели с
вождями жирондистской партии. Только много позже, в июне, в ресторане Мео Штааль
впервые увидел революционную знаменитость - красавца Геро де Сешеля, который в
отдельном кабинете этого ресторана за бутылкой вина, как говорили, писал конституцию 1793
года.
Побывал молодой человек и в театрах. Начал он с "Varietes amusantes", горячо
рекомендованных ему Насковым. В этом театре шла теперь революционная пьеса "Свобода
негров" - и Штааль никак не мог досидеть до ее конца. Позже ему случилось побывать еще на
другой революционной пьесе, где изображалась гибель всех тиранов. Главными действующими
лицами в ней были римский папа и "Ma-dame l'Enjambee" , то есть Екатерина II. Римский
папа на необитаемом острове делал постыдное предложение Екатерине, после чего они
вступали между собою в рукопашную драку. Публика бешено аплодировала, но не столько
гибели тиранов, сколько драке римского папы с императрицей и особенно тем непристойным
словам и жестам, которые щедро добавлял от себя к пьесе игравший римского папу известный
комик Дюгазон. Эту драму Штааль смотрел не без удовольствия. Артистка, изображавшая
Екатерину, ему особенно понравилась и напоминала талант Авдотьи Михайловой, но
использовать пьесу в качестве материала для доклада императрице было трудно. Из
знаменитостей он в зрительном зале опять-таки не увидел никого.
Молодой человек решил отложить знакомство с революционными верхами до более
позднего времени. Он сам в точности не знал, на какой срок прибыл в Париж. Ждать ему, в
сущности, было нечего; в глубине души Штаалю захотелось домой в первый же день
пребывания в столице; в первый день даже сильнее хотелось домой, чем потом. Но простое
приличие требовало, по его мнению, чтобы он провел в Париже, по крайней мере, несколько
месяцев. За это время Штааль надеялся обзавестись связями, которые помогли бы ему
добраться до верхов революции. Для начала же он занялся ее низами и производил наблюдения
в столовой своей гостиницы. В гостинице жило довольно много разного народа; в обеденные
часы все сходились в столовой и разговаривали порою откровенно: террор только начинал
развиваться, и люди, не занимавшиеся политикой, мало его чувствовали.
Крайне удивило Штааля с первых же дней то, что на повседневной жизни парижан
революция сама по себе, по-видимому, отразилась не очень сильно. Интерес к политическим
событиям был невелик. Штаалю казалось, будто в Париже идеями французской революции
интересуются меньше, чем в Лондоне или даже в Петербурге. Правда, везде заседали комитеты,
комиссии, секции, клубы, и каждый парижанин был куда-то записан и сочувствовал той или
другой партии. Но в большинстве своем люди на заседания ходили редко, а когда ходили, то
недолго там засиживались, точно отбывали обязательную и скучную повинность. На
заседаниях сами ораторы жаловались на то, что теперь слушать речи ходит в десять раз меньше
граждан, чем в первые революционные годы. Штааль прежде думал, что во Франции, а
особенно в Париже, все "занимаются Революцией" . В действительности это было верно только
в отношении очень немногих; громадное большинство французов занималось обычным делом
- кто торговлей, кто службой, кто ученьем. Жизнь населения текла независимо от революции.
В столовой гостиницы на улице Закона разговор ежедневно, хоть ненадолго, заходил на
политические темы: одни жильцы высказывались за жирондистов, другие за монтаньяров. Но
ни те, ни другие не проявляли большого энтузиазма в политических спорах. Революция очень
давно стала из праздника буднем. Общее настроение совершенно не соответствовало тону
революционных газет и речей. Высказывались порою те же мысли, но без пышных фраз.
Пышные фразы в небольшой компании неизменно вызывали усмешку (как это всегда бывает во
Франции, - вопреки мнению людей, которые французов не знают). Называли друг друга на
"ты", но как будто конфузились этого недавно введенного обычая и часто вдруг переходили на
"вы". Отдав должное политической злобе дня, разговор перескакивал на другие темы, и тогда
часто проявлялось и больше интереса, и больше горячности, чем при обсуждении великих
событий революции. Штааля однажды поразило, как после вялого политического спора о
борьбе партий в Конвенте речь за столом, в отсутствие хозяина, вдруг перешла на порядки
гостиницы. Кто-то заметил, что хозяин, наверное, зарабатывает не менее половины взимаемой
им с жильцов платы. Лица оживились, все приняли участие в разговоре, стали производиться
точные подсчеты.
Денежные интересы вообще занимали огромное место в жизни населения революционной
столицы. Почти каждый день Штааль слышал в столовой разговоры о том, как разные лица на
поставках, на скупке конфискованных имуществ, на спекуляции нажили сотни тысяч или даже
миллионы. Цифры эти, по-видимому, составляли исключение, судя по тому
почтительно-завистливому тону, в котором о них говорилось. Но в меньшем размере
наживались почти все. Иногда из разговоров выяснялось, кем был до революции тот или другой
жилец гостиницы, - и почти всегда оказывалось, что он теперь занимал гораздо более
выгодное положение, чем прежде. При этом каждый жаловался на растущую стоимость жизни
и с грустной улыбкой приводил изумительные примеры прежней дешевизны и удобств,
которых никто не замечал в былые времена.
Почти столь же часто, как о наживе, говорилось за столом о новых сановниках, о
сказочных карьерах: такой-то, прежде захудалый, адвокат теперь состоял членом Конвента и
заседал в правительстве; другой, бывший школьный учитель, в качестве комиссара
распоряжался судьбами огромной провинции, казнил и миловал людей; третий, служивший до
революции сержантом, в чине генерала командовал армией. Об этих счастливцах говорили не
без иронии; но при подобных рассказах блестели глаза, и зевков нельзя было подметить.
Иногда Штаалю казалось, что вся Революция была только гигантским перемещением
людей с одних ступеней благополучия и почета на другие. Общая масса благ в стране
уменьшилась - и об этом все сожалели. Но для большинства французов произошедшая
общественная перетасовка, по-видимому, все-таки оказалась выгодной. Пострадавших от нее,
перешедших с высшей ступени на низшую, Штааль почти не замечал: он догадывался, что они
в значительной своей части бежали за границу; это и были те аристократы, о нищете и
бедствиях которых рассказывал ему в Лондоне Воронцов. К эмигрантам во Франции почти все
относились враждебно или, по крайней мере, неодобрительно. Старого порядка тоже никто не
отстаивал; кроме дешевизны и удобств жизни почти ничего от той поры не хвалили. Веря
иностранным газетам, Штааль рассчитывал найти монархические чувства в стране
тысячелетней монархии. Но он таких чувств не замечал. О казненном короле вспоминали редко
и равнодушно. Жалкая участь его сына, заключенного в башню Тампль, тоже не вызывала
участия, - мало ли есть на свете несчастных детей. В общем, все жаловались на революцию,
все ее принимали, - как люди принимают климат или время года.
Однажды в Люксембургском саду Штааль неожиданно встретил своего бывшего
наставника по Шкловскому училищу, мосье Дюкро. Ничто другое не могло бы обрадовать
юношу сильнее, чем встреча с этим, когда-то столь близким, человеком. Еще в Петербурге,
подготовляясь к отъезду за границу, Штааль смутно надеялся, что, быть может, свидится с
любимым учителем, местопребывание которого было ему неизвестно. Эта смутная мечта
сбылась так неожиданно, - Штааль почти оторопел от счастья. Он едва, впрочем, узнал своего
наставника. Мосье Дюкро сильно изменился: полысел и очень потолстел; новенькая, ловко
сшитая карманьола облегала теперь весьма плотную, солидную фигуру. Он заключил молодого
человека в объятья. Еще в объятьях учителя Штааль успел смущенно пролепетать, что приехал
поглядеть на Революцию. Дюкро не слишком этому удивился и не очень расспрашивал своего
ученика; заметил только, что в Париже теперь находится немало русских: вообще у себя в
Якобинском клубе он постоянно встречает иностранцев. Это "у себя в Якобинском клубе"
несколько огорошило Штааля. После пятиминутного разговора он с грустью почувствовал, что
от их прежней близости осталось немного: у них не было ни общего дела, ни общих
практических интересов, а без этого встреча после долгой разлуки неизбежно влечет за собой
разочарование и грусть. Так оно и случилось. Мосье Дюкро вдобавок куда-то торопился. Он
собирался уезжать из Парижа на довольно продолжительное время, по важным делам, не то
коммерческим, не то политическим, - Штааль не мог разобрать: Дюкро, как оказалось,
занимался теперь торговлей и поставками (это очень поразило молодого человека) и в связи с
одним подрядом уезжал на север Франции. Но в его передаче выходило так, что взятый им
подряд имеет государственное значение и что он его принял по чисто патриотическим
соображениям. В политических взглядах его тоже произошла, по-видимому, некоторая
перемена. Он больше не восхищался Верньо и о жирондистах вообще отзывался иронически,
даже враждебно. Дюкро обещал Штаалю немедленно по своем возвращении в Париж ввести его
в Якобинский клуб, в котором сам бывший учитель состоял, судя по его тону, не последним
деятелем; обещал также познакомить юношу с разными знаменитостями. Это обещание
обрадовало Штааля: теперь его пребывание в Париже имело цель и срок; он откладывал
изучение революционных верхов до возвращения мосье Дюкро, а пока мог понемногу
продолжать собирание материалов для доклада. Ссылаясь на близкий отъезд, Дюкро не звал его
к себе в гости; но оставил ему для справок адрес своего магазина. Они скоро расстались - и
эта встреча в течение целого вечера щемила неопределенной грустью сердце молодого
человека.
Падение жирондистов прошло для Штааля почти незаметно. Только разговоры за столом
гостиницы стали несколько менее откровенны, чем были прежде: жильцы начали остерегаться
друг друга. Разгоралась гражданская война; террор усиливался.
В один июльский вечер по городу молнией пронеслось известие о том, что Марат убит
женщиной-аристократкой в своей квартире на улице Кордельеров; через час весь Париж
повторял на разные лады имя Марии Корде (в первых сообщениях ее называли Марией).
Личность убитого, эффектная, драматическая обстановка убийства, то, что убийцей была
молодая, красивая девушка, правнучка великого Корнеля, ее геройское поведение, ее римские
ответы на суде, - все это произвело потрясающее действие. Но говорили в Париже об
историческом преступлении совершенно не так, как мог ожидать Штааль. Все знали, что Марат
был не то зверь, не то сумасшедший; любая его статья убеждала в этом с несомненностью. Тем
не менее его телу воздавались божеские почести. О Корде втихомолку, в тесном кругу,
говорили с благоговейным восторгом. На людях же все возмущались гнусным убийством и
выражали по его поводу глубокую скорбь. Для Штааля, как для многих других, Марат был
самим воплощением зла. Молодой человек с жадностью слушал и читал все, что касалось
драмы на улице Кордельеров. Он до последнего часа не верил, что Шарлотта Корде будет
казнена; рассказы об ее смерти чрезвычайно его потрясли.
Через два дня после убийства Марата в гостиницу снова явился тот полицейский, который
прежде приходил во главе дозора. Он долго наедине разговаривал с хозяином. Вслед за тем в
недельный счет Штааля было вписано неразборчивым почерком двадцать ливров на
специальные расходы, а хозяин потихоньку предупредил жильцов, чтобы они, особенно
иностранцы, вели себя очень осторожно: в столице ожидаются всякие строгости и стеснения.
Штааль подумал, что теперь не худо бы убраться на время из Парижа; в городе было вдобавок
жарко и душно, а возвращение мосье Дюкро ожидалось не так скоро.
В начале августа молодого человека вызвал к себе агент британской разведки, к которому
он являлся по приезде из-за границы, и с гораздо более озабоченным видом, чем прежде,
рекомендовал ему крайнюю осторожность. Начиналось трудное время. Декрет Конвента
объявлял Питта "врагом человеческого рода", и малейшее подозрение в службе иностранному
правительству, конечно, влекло за собой неминуемую казнь. Хотя Штааль и до того не раз себе
говорил, что рискует головою, однако от слов агента у него пробежал по спине холодок и
захотелось выпить коньяку. Агент вызвал его не только для того, чтобы предостеречь. У него
было и дело. Некая дама, по имени Маргарита Кольб, состоявшая на службе у революционной
полиции, дала туманно понять, что готова оказывать услуги британской разведке. Этого,
впрочем, агент не сказал Штаалю ясно. Он только сообщил молодому человеку, что желал бы
приставить его к одной даме, которая, по-видимому, знает немало интересных вещей и с
которой поэтому надо завязать тесные сношения. Без излишних тонкостей агент объявил
Штаалю, что азбука ремесла предписывает вступить с дамой в любовную связь.
Штааль был озадачен и оскорблен. Он все еще не мог разобрать толком, что такое,
собственно, представляет собой и как расценивается морально миссия, взятая им на себя
(может быть, слишком поспешно, - думал он теперь): геройский ли подвиг или дело весьма
предосудительное, а то, быть может, и грязное. Риск, связанный с его миссией, и
безвозмездность оказываемых им услуг как будто его оправдывали и даже ставили очень
высоко. Штааль чувствовал, что другие смотрели на дело совершенно иначе. Он, подергиваясь,
вспоминал тот тон, в котором с ним говорил в Брюсселе английский генерал. ("А Воронцову,
непогрешимому судье в делах чести, я ведь так и не решился сказать правду", - думал он.)
Новое предложение, исходившее от агента разведки, - вступить в связь с женщиной в
интересах дела - было уж совсем трудно истолковать в выгодную сторону. Правда,
некоторый налет возвышенного можно было усмотреть и в нем. Но Штааль чувствовал, что
гораздо легче усмотреть в нем другое. Однако что-то удержало молодого человека от отказа.
Агент разведки говорил таким тоном, точно предлагал нечто самое обыкновенное и само
собой разумеющееся: ему действительно и в голову не приходили колебания его собеседника.
Штааль решил, что отказаться можно будет и позже; а раньше нужно узнать ближе, в чем дело
(ему неловко было себе сознаться, что он прежде всего хотел посмотреть на загадочную даму).
Агент сообщил ему, где и как встретиться с Маргаритой Кольб, а затем начал было говорить о
том, что не имеет, к сожалению, больших свободных сумм. Штааль совершенно побагровел и
замотал головой; выйдя на улицу, он еще долго вздрагивал.
Маргариту Кольб он повидал на следующий день. Она оказалась довольно красивой
женщиной не первой уже молодости: Штааль дал ей на вид тридцать три - тридцать четыре
года, но смутно чувствовал, что вернее было бы несколько лет набавить. С первой же встречи, а
особенно в дальнейшем, его удивила ее манера речи, весьма неестественная и странная: она
говорила о самых простых предметах туманно и загадочно; часто подчеркивала слова, но не те,
какие можно было бы подчеркнуть по смыслу, а другие. Постоянно казалось, будто она на
что-то намекает; смысла ее намеков Штааль, однако, в большинстве случаев не мог понять;
сама она их никогда не разъясняла. Выражение лица ее тоже на что-то намекало (и даже яснее
намекало, чем ее слова). К собеседнику она обращалась отрывистым тоном и почти всегда в
форме приказов или мольбы: выражений обыкновенной вежливости никогда не употребляла. В
наружности ее, обыкновенно-красивой, не было ничего примечательного, кроме бледных
припухших губ, сразу останавливавших внимание своей величиной, оттопыренной формой и не
вполне естественным цветом: она постоянно чем-то их мазала. Губы эти придавали ее лицу
выражение силы и хищности, которым она заметно гордилась. Впоследствии Штааль пытался
разгадать тайну ее лица (как обыкновенно делают молодые люди в отношении своих
любовниц), и ему показалось, что тайна эта - в несимметричности и в несоответствии глаз и
рта: нижняя часть лица имела выражение резко отличное от выражения глаз. В глазах
Маргариты Кольб, обыкновенных, коричневых, не слишком больших, часто проскальзывал
какой-то испуг - особенно, если на нее смотрели в упор; этот испуг впоследствии казался
Штаалю самым естественным из всего, что в ней было.
Испуг скользнул в ее глазах и при первой встрече, когда молодой человек довольно
бесцеремонно стал ее разглядывать. Она тотчас смерила его взором (это она вообще делала
чрезвычайно часто без всякой причины) и заговорила особенно отрывисто. Штааль еще и не
решил, следовать ли ему ради дела правилам ремесла, преподанным ему агентом, когда для нее
этот вопрос был уже решен положительно. Здесь она нашла возможным обойтись без
загадочных намеков. После получаса знакомства она очень просто - сначала в форме краткой
мольбы, а затем в форме краткого приказа - выразила желание стать любовницей Штааля.
Молодой человек был опять озадачен, но не спорил; он с Брюсселя соблюдал целомудрие. "Что
ж, если все этого требуют!" - сказал он себе и ответил кратким же согласием. Маргарита
Кольб захохотала. Смеялась она так, как хохочут злодейки в плохих театрах, - Штааль
подумал, что у самых плохих учениц Дмитриевского хохот выходил естественней.
Принимать даму в гостинице было неудобно. Молодой человек решил немедленно
переехать в окрестности Парижа и снял особняк над Сеной в Пасси. Он предложил Маргарите
Кольб поселиться там вместе с ним. Она отрывисто отказалась, не объясняя причин отказа, но
приезжала к нему каждый день, - чаще под вечер, иногда и с утра. Первые недели,
проведенные в Пасси, навсегда запечатлелись в памяти Штааля по остроте жгучих ощущений,
которые были с ними связаны. Он прежде думал и говорил, что в петербургском кружке
молодежи видал всякие виды. Но теперь чувствовал, что в особняк Пасси вступил
совершенным ребенком. Вначале ему иногда казалось, что он по-настоящему влюблен в
Маргариту Кольб; раз даже молодой человек поймал себя на мысли: уж не жениться ли ему на
ней? отчего бы и нет в самом деле? Маргарита Кольб тоже была в него влюблена
по-настоящему, - так, по крайней мере, он думал.
Порученное ему агентом дело не подвигалось, однако, ни на шаг. В первое время Штааль
старался незаметно расспрашивать свою любовницу. Она всякий раз смеривала его взглядом и
адски хохотала. Раз как-то под утро она сама стала задавать ему вопросы, и он на следующий
день с тревогой об этом вспоминал: как сквозь сон помнил, что она особенно осведомлялась о
каких-то адресах, - эти адреса не были ему известны. Еще до того он сообщил агенту
разведки, что выполнил поручение, но ничего подозрительного не нашел в госпоже Кольб и
ничего от нее не узнал. Агент, все более хмурый и озабоченный, молча его выслушал и с той
поры не давал ему поручений.
Штааль, со своей стороны, потерял интерес к делу и больше ни о чем не выспрашивал
Маргариту Кольб. Он так и не знал до конца, кому она служит: якобинской ли полиции или
британской разведке; порою думал даже, что она и сама этого толком не знает. Разговаривать с
ней ему вообще было нелегко и не о чем. Если она приезжала в Пасси рано, он заботливо
придумывал разные развлечения, чтобы заполнить время до ночи. Часто они садились на rue
Vineuse в почтовую карету и через заставу уезжали в Париж; обедали в Palais Egalite и пили
в кофейнях чай, который в ту пору вошел в большую моду. Штааль сопровождал свою даму по
магазинам, по аукционам (в столице развелось необычайное множество всяких аукционов).
Маргарита Кольб покупала очень много, часто совершенно ненужные ей вещи. Так, на
аукционе имущества одного из монастырей купила два ящика книг в темных кожаных
переплетах (книги продавались на вес), к большому удивлению Штааля, который знал, что она
ничего не читает. За покупки всегда платил он. В первое время Штааль не знал, следует ли
давать деньги Маргарите Кольб. Однажды вечером, она, точно в рассеянности, взяла с ночного
столика его бумажник, просмотрела все, что в нем содержалось, и переложила в свою сумку
несколько ассигнаций. На следующий день он сам предложил ей денег. Она адски захохотала и
воскликнула трагическим голосом: "Il me prend pour une fille". Но через неделю снова
рассеянно переложила к себе из бумажника довольно крупную сумму. Штааль охотно принял
этот способ оплаты и только старался его урегулировать, оставляя на ночь в бумажнике ровно
столько денег, сколько он находил нужным дать своей любовнице.
Страсть молодого человека быстро шла на убыль. Из данного ему политического
поручения вышла самая обыкновенная связь, оплачиваемая деньгами, ни в каком особом
отношении не интересная и скоро ему надоевшая. Странными и непонятными были только
некоторые черты характера этой женщины. Днем она казалась ему плохой комедианткой
дурного тона. Но иногда, ночью, он видел в ней и другое.
Маргарита Кольб очень любила посещать казни (террор все усиливался) и часто звала с
собой Штааля. Он отказывался под разными предлогами: стыдился сознаться в своей нервности
(как всех в ту пору, его тянуло к гильотине). Очень удивило молодого человека следующее:
Маргарита Кольб не присутствовала ни при казни Шарлотты Корде, ни при казни
Марии-Антуанетты, хоть весь Париж в те дни высыпал на площадь Революции.
Она вошла хорошо: так, как демоническим женщинам полагается приходить на свиданье.
В передней, куда был проведен колокольчик, послышались три звонка, один громкий и
довольно протяжный, два других - после небольшого перерыва - краткие, злые и зловещие.
Этот условный сигнал придумала для их встреч она сама. Штааль быстро сбежал вниз по
винтовой лестнице и отпер входную дверь. Шнурок колокольчика еще вздрагивал от резкого
звонка. Как только Маргарита Кольб переступила порог, молодой человек порывисто схватил
ее за руку обеими руками и горячо произнес:
- Вы! Наконец! Как я счастлив!
Здесь он подумал, что уже раза три или четыре встречал Маргариту Кольб именно этими
словами, - нужно придумать что-нибудь новое. Первую фразу Штааль обыкновенно
приготовлял для разговора заблаговременно. Маргарита Кольб поднесла ему руку к губам. Рука
у нее была колодная и мокрая. "Зачем она без перчаток?" - подумал Штааль, целуя. Гостья
смотрела на него в упор, молча и без улыбки, с таким видом, точно хотела сказать что-то очень
важное и даже роковое, но не решалась; Штааль знал, что ей не нужно ничего ему сказать; это
просто была ее обычная манера. Они пошли наверх. Посредине лестницы Штааль счел долгом
вежливости остановиться и обнять Маргариту Кольб. Она слегка его оттолкнула, затем взяла
его голову обеими руками и прижала лоб к своим губам, не целуя и не отпуская. Штаалю было
неудобно и смешно стоять в этой позе на узкой лестнице, и он пожалел о том, что
преждевременно обнял свою даму. "Хорошо было бы теперь поднять ее и отнести на руках в
гостиную", - подумал он, но тотчас отказался от этого проекта: в Маргарите Кольб было не
менее четырех с половиной пудов веса. Молодой человек ограничился тем, что, освободив лоб,
страстно припал к руке своей гостьи и несколько раз повторил:
- Как я счастлив! Боже, как я счастлив!
Она вырвала руку, вдруг захохотала и побежала наверх. Штааль последовал за ней. При
этом, пользуясь полутьмой, он поспешно вынул носовой платок и вытер неприятный мокрый
след ее губ на лбу. Ему удалось спрятать платок в карман прежде, чем Маргарита Кольб вновь к
нему повернулась.
"Теперь, значит, этак часов на пятнадцать? - с тоской спросил он себя. - Как она
ненатурально смеется!.. Ничего, кажется, не было смешного. Зачем ломается?.."
В гостиной он засуетился у стола, усаживая гостью и сразу начиная угощать ее.
Маргарита Кольб окинула взором закуску.
- Я буду ужинать. Я проголодалась, - сказала она трагически и принялась есть. Ела она
жадно и много. Штааль потягивал из рюмки ratafia de truffes и думал, что эта женщина
смертельно ему надоела.
"Хорошо было бы, если б она потом ушла домой, а не оставалась здесь всю ночь", -
подумал
...Закладка в соц.сетях
