Жанр: Фантастика
Штык и вера
...не овина. Точно так же он не собирался слушать надуманных оправданий и просьб.
- Что у вас, Александр Дмитриевич?
- Это они. В смысле банда матроса, - уточнил Канцевич. - Вот только самому
матросу, похоже, на этот раз удалось уйти.
Сухо треснул залп. Аргамаков, не оборачиваясь, процедил:
- Ничего. Его преследует Ган. Будем надеяться...
- У них поезд с орудийными и пулеметными платформами, а до железной дороги отсюда
меньше двух верст, - предупредил Канцевич.
- Проклятье! Корольков! Двигайте батарею! - Аргамаков торопливо побежал к
пушечному броневику.
Вести преследование по лесу было трудно. Проселок непрерывно петлял, в паре мест был
перегорожен сцепившимися повозками, по сторонам же лежала натуральная чащоба.
Эскадрон растянулся. Впереди, обогнав всех, мчался Курковский с тремя офицерами из
тех, у кого кони были получше или просто устали меньше во время стремительной атаки на
деревню. Чуть дальше несся Ган с частью людей, и еще дальше погоняли коней остальные
кавалеристы.
Курковский несколько раз догонял повозки с убегающими бандитами. Не обращая
внимания на торопливые неприцельные выстрелы, кого-то рубил на ходу и мчался дальше.
Шестым чувством он знал одно: где-то впереди так же торопливо удирает матрос. Его
надо во что бы то ни стало настигнуть, одним ударом отомстить за Юдина, за всех мирных
жителей Кутехина и многочисленных сел и полустанков, через которые проходил путь.
Это интуитивное знание не позволяло поручику задерживаться хоть на миг, гнало вперед
и вперед, словно речь шла самое малое о судьбе мира и с гибелью колдуна могло вернуться
исчезнувшее в одночасье прошлое.
Лес закончился внезапно.
Прямо впереди в каких-то ста саженях, отделенная от леса небольшим полем,
возвышалась железнодорожная насыпь, и по ней медленно двигался длинный поезд с двумя
паровозами.
Впереди и позади состава помещались платформы с орудиями и пулеметами, а между
ними тянулся длинный ряд теплушек и классных вагонов. Подлетавшие к нему на повозках и
верхом бандиты торопливо спешивались, на ходу запрыгивали в ближайшие вагоны.
Пыхтенье паровозов почти заглушило пулеметную очередь с последней платформы.
Курковский лишь краем глаза заметил, как вдруг рухнули вместе с конями чуть позади него два
офицера, но в азарте погони даже не сумел осознать этого факта.
Поезд постепенно набирал ход. Курковский отклонил бег коня, заставил его бежать под
углом к уходящему составу.
Точно так же скакали не успевшие погрузиться бандиты. Кто-то что-то кричал, кто-то
размахивал винтовкой, пара человек неслись рядом с составом по насыпи. Вот один из них
попробовал запрыгнуть на подножку, но не удержался и рухнул вниз прямо под колеса...
Опять заработал пулемет, однако пулеметчик никак не мог взять верное упреждение, и
очередь прошла далеко позади.
Другой пулемет гораздо удачнее ударил по опушке леса. Выскочившие оттуда
кавалеристы попали прямо под огонь. Кто-то упал, остальные смешались, были вынуждены
торопливо свернуть под прикрытие деревьев.
И этого Курковский просто не заметил. Он был весь во власти боевого азарта, и, кроме
уходящего состава, в мире для него не существовало ничего.
Поезд заметно приблизился. Пришедшие в себя бандиты открыли торопливый огонь из
винтовок словно два преследующих кавалериста несли им неотвратимую угрозу.
Курковский вновь не заметил, как второй офицер взмахнул руками и полетел из седла.
Теперь за поручиком неслась одна лошадь, однако Курковский оставался по-прежнему
невредим.
Показалось или нет, но в окне классного вагона промелькнул знакомый бушлат.
Остальной поезд словно исчез, как перед этим исчез весь мир. Был лишь вагон, и в нем матрос с
"Императора Павла", с начала Смуты ставший колдуном.
Вагон стремительно вырастал. Он был уже совсем рядом, и Курковский на ходу стал
примериваться, как бы половчее запрыгнуть на близкую подножку. Он не был казаком,
знакомым с вольтижировкой, однако в этот момент умел и мог все.
В открытых дверях возникли сразу три или четыре человека и, не мешкая, открыли огонь
в упор.
Нет, поручик отнюдь не был заговорен от пули, как показалось стрелявшим в него перед
этим бандитам. Ему просто долго везло, но сейчас это везение кончилось.
Где-то вдалеке торжественно пела труба, вытянулся в линейку строй юнкеров, и адъютант
зачитывал приказ императора о производстве в офицеры.
Это был самый счастливый момент в биографии Курковского.
Воспоминание всплыло в памяти, а потом исчезло, как исчезло вдруг все...
- Ушел! - Аргамаков цветисто выругался. - Опять ушел, гад!
Над дальним лесом поднимался паровозный дым. Кавалеристы отлавливали не успевших
уйти бандитов, что-то докладывал Ган с висевшей на перевязи правой рукой, однако все это
были мелочи по сравнению с главным.
Ушел!
Пришлось собрать всю волю, чтобы взять себя в руки. В конечном итоге раз противник
так привязан к железной дороге, то рано или поздно его все-таки удастся перехватить.
Вот только сколько он еще успеет натворить до следующей встречи!
- ...Трое убито и трое ранено, - проникли в сознание слова Гана. - Поручик
Курковский пропал без вести. Видели, как он продолжал гнаться за эшелоном, но дальше... Я
послал людей вдоль железнодорожного полотна. Нами захвачена дюжина пленных и человек
сорок изрублено.
- Так. Пленных допросить. Главный вопрос - дальнейшие планы этого Горобца.
Должен же он куда-то направляться! Грабить - понятно, однако не будет же он так и возить
награбленное с собой.
Уточнять, что делать с пленными дальше, Аргамаков не стал.
Ротмистр угрюмо посмотрел на согнанных в кучку уцелевших бандитов:
- Разрешите выполнять?
- Только не мешкайте. Соберите все оружие, разберитесь с пленными, дождитесь
посланных и двигайте к деревне. Батарею я забираю. Действуйте, ротмистр.
Полковник кивнул и направился к паккарду. Броневик стоял на самой опушке. Внешне он
походил на грузовик, только кабина и борта были обшиты бронёй, а в кузове за коробчатым
щитом располагалась тридцатисемимиллиметровая автоматическая пушка.
"Надо будет дать броневикам собственные имена, - несколько не к месту вспомнил
Аргамаков свою старую мысль. - Все-таки это наши товарищи, часто помогающие нам,
выручающие из беды. Негоже звать их по-казенному, словно они не заслужили даже имен..."
Но мысль промелькнула и исчезла, заслоненная ворохом более важных проблем. Да и о
тех думалось с трудом. На лесной дороге броневик то и дело немыслимо трясло, и приходилось
прилагать немало усилий, чтобы не набить себе шишек. Местами вчерашний ливень породил
столько грязи, что машина едва ползла на первой скорости, однако каким-то чудом каждый раз
выползала на более-менее сухое место.
В конце концов Аргамаков не выдержал, перебрался в кузов, где хотя бы был свежий
воздух.
- Смотрите, волки!
Взоры офицеров немедленно повернулись в ту сторону, куда указал воскликнувший. И в
самом деле, среди стволов мелькали серые тени неторопливо бегущей стаи. Один из офицеров
потянулся за винтовкой, но другой остановил его:
- Оставь. Нашел на кого патроны тратить!
Хищники в последнее время были неопасны. Люди поставляли им столько пищи, что
дикие звери не могли справиться с ней. Как вороны, отяжелевшие настолько, что почти
разучились летать. Так с какой стати им было нападать на своих благодетелей?
А вот раздавшиеся где-то позади выстрелы заставили офицеров насторожиться.
Впрочем, ненадолго. Все тут же поняли их причину и равнодушно повернулись к дороге.
- Деревня!
Аргамаков покинул броневик еще на ходу. Очень уж надоело трястись по этому проселку,
и оставалось лишь удивляться, как подобные прелести не замечались во время торопливой
погони.
На площадке перед овином многое переменилось.
Нет, трупы так и оставались лежать, но часть повозок была убрана в сторону, трофейное
оружие собрано в аккуратные кучи, а большинство крестьян отпущены на все четыре стороны.
В смысле в одну - в сторону деревни. С остальными беседовал Канцевич, однако, заметив
своего командира, махнул мужикам рукой и заторопился навстречу.
- Ушел, сволочь! - Аргамаков понимал нетерпение своего начальника штаба. Поэтому,
не дожидаясь вопросов, он вкратце пересказал итоги погони, но все-таки решил закончить на
оптимистичной ноте: - Ничего! Два раза уходил, да все равно в третий встретимся. И будем
надеяться, в последний раз. Во всяком случае, его ватагу мы проредили изрядно.
Канцевич кивнул, хотя оба полковника прекрасно сознавали, что потери не играют для
Горобца особой роли. При нынешнем разгуле страстей и десятимиллионной армии утративших
всякий человеческий облик дезертиров набрать новую банду для предприимчивого атамана не
составляло никакого труда. А в предприимчивости отказать матросу было нельзя.
- Что дал допрос?
- То же самое. Никто ничего не знает. Впрочем, если учесть, что нам попадается мелкая
сошка, то это как раз объяснимо. Судя по всему, Горобец делится своими планами лишь с
двумя подручными. А то и вообще составляют их втроем. Один - некий Яков, судя по
описанию, не то либерал, не то социалист, бандиты в таких тонкостях не разбираются, да и я,
признаться, тоже. Своего рода теоретик и идейный вдохновитель. Второй - здоровенный
амбал Гриша, палач-любитель, охранник и многое другое в одном лице. Похоже, бывший
разбойник, оказавшийся в своей стихии. Но ни среди убитых, ни среди пленных их нет.
- Понятно, - кивнул Аргамаков.
Он был несколько разочарован результатом и лишь по привычке старался не показывать
вида.
- И еще... Я тут прикинул возможные пути мат-роса. Если учесть, что он не собирается
покидать железную дорогу и должен стремиться где-то осесть хотя бы на время, то наиболее
вероятный пункт - это Смоленск. Вот, смотрите.
Канцевич подвел Аргамакова к машине, расстелил там довольно скверную карту,
единственную карту здешних мест, которая была в отряде, и принялся старательно
демонстрировать:
- Здесь железнодорожный узел. Вторая дорога имеет главным образом промышленный
характер" Если Горобец двинется по ней, то никакой особой добычи ему это не сулит. Да и в
конце его ожидает тупик, из которого выбраться при случае будет трудновато. Все-таки в
составах он держит накопленное добро, а на телегах столько не увезти. Если же он повернет
сюда, то как раз выходит на Смоленск. А там свобода маневров, возможность действовать в
разных направлениях.
- Звучит логично.
- А главное для нас - мы можем двигаться напрямик и оказаться в городе раньше
нашего прыткого знакомца.
Аргамаков склонился над картой, размышляя. Когда он поднял голову, то стал похож на
кота, почуявшего поблизости присутствие жирной мышки.
- Так. Принято. Конечно, для нас это крюк, только остановить Горобца необходимо. Все
банды мы не переловим, но эту надо уничтожить любой ценой. Да и через Днепр
переправляться все равно где-то придется.
Они не собирались в Смоленск. Связь давно прервалась во всех направлениях, однако, со
слов очевидцев, Москва пострадала не меньше Петрограда. Власть в Первопрестольной
рухнула, и напрасно юнкера и случайные офицеры пытались смягчить это падение.
Волна насилия и анархии захлестнула город, превратила его в сущий ад. Навести там
порядок с небольшим отрядом было немыслимо, они просто растворились бы в нем без следа и
пользы. Надо было сначала попытаться собрать всех государственно мыслящих людей,
накопить силы и лишь тогда начинать постепенное освобождение родной земли.
Мыслилось, что эти силы должны собираться где-то южнее, может, в районе казачьих
областей или Киева, который, опять-таки по слухам, сохранился в пеком подобие порядка. А
Смоленск...
Про Смоленск не было известно ничего, словно он находился где-нибудь в Австралии, а
то и вообще на другой планете.
Точно так же не было ничего известно о Брянске, Орле, Харькове, Омске, Оренбурге. Да
что говорить о городах, когда редкий житель знал, что творится в соседней деревне! И всего-то
и понадобилось лишить людей почты и телеграфа. А сам попробуй доберись, когда дороги
стали опаснее, чем насквозь простреливаемое пулеметами голое поле!
- Так. Решено. Идем на Смоленск. Через полчаса пригласите господ командиров. И не
забудьте Сухтелена. Судя по всему, гусар он лихой. Вдевятером проделать такой поход... -
Аргамаков покачал головой.
- Георгиевский кавалер, - с уважением подтвердил Канцевич.
Аргамаков невольно скосил взгляд на собственную грудь, где торжественно висел его
собственный офицерский Георгий.
- Значит, через полчаса. - Полковник заметил приближающегося к ним Барталова и
шагнул навстречу: - Как обстоят дела, Павел Петрович?
- Все три кавалериста Гана ранены легко. - Доктор невольно улыбнулся, радуясь за
этих людей, но тут же на его лицо набежала тень. - А вот с гусарским корнетом, так сказать,
дело обстоит посложнее. Пулю я извлек, однако рана тяжелая, да и крови он потерял
порядочно. Остается надеяться, что организм молодой, справится. Плохо то, что придется взять
его с собой. Ему бы покой хотя бы на месяц...
Доктор красноречиво развел руками, говоря, что как раз этого он дать не в состоянии.
Оставлять где-нибудь раненых означало обречь их на мучительную смерть от руки первой
попавшейся банды, все равно, местной или пришлой. Гораздо милосерднее в таком случае было
добить их самим.
Все это было настолько ясным, что комментировать Аргамаков не стал.
В обозе уже было около десятка раненых, и с каждой стычкой их число ненамного
увеличивалось.
- Как ваше предположение, Павел Петрович? Я имею в виду колдовские способности
нашего противника. Получили какие-нибудь доказательства?
Барталов снял пенсне, старательно протер его носовым платком и задумчиво произнес:
- Вы знаете, Александр Григорьевич, как это ни дико звучит, но похоже, что да. Гусары
в один голос говорят, что перед самым появлением банды местные жители внезапно уснули. До
этого шумели, митинговали и вдруг ни с того ни с сего разлеглись где попало, часто прямо в
грязи. Этакое сказочное царство. Поневоле приходится признать: мы имеем дело с человеком,
владеющим, так сказать, классическим волшебством. Тот же гипноз предполагает
первоначальный контакт, а здесь... Можете смеяться надо мной, но ничего другого
предположить я не в силах. Мы имеем дело с чем-то непознанным. А магия - это не более чем
обозначение метафизических способностей отдельных людей.
Смеяться полковник не стал. Он всегда твердо стоял на земле и не верил ни в какую
чертовщину. Однако гибель в одночасье Империи, а затем и остального мира поневоле
заставляла допустить вмешательство некой враждебной силы. А дьявол ли, магия - уже не
имело особого значения.
Вернее, имело, но лишь сугубо прикладное. Говоря проще: против нечистого надо
бороться молитвой и святой водой, против колдовства...
А чем надо бороться против колдовства?
- Хорошо. Допустим, вы правы. Чем же тогда объяснить тот факт, что гусары Сухтелена
оказались не подвержены чарам? Насколько я понимаю, ни один из них не заснул.
- Но желание заснуть ощутил, - уточнил Барталов. - Я поговорил с офицерами. Они
говорят, будто тоже испытали внезапный приступ сонливости, вот только спать в их
положении... Кстати, некий состоявший при матросе Яков тоже очень удивился, увидев
пленников бодрствующими, и пытался объяснить данный факт ощущением опасности, которую
испытывали офицеры.
- Иначе говоря, страх делает людей неподвластными колдовству? - Вывод Аргамакову
явно не понравился.
- Если честно, то не думаю. По логике, испуганный человек становится, так сказать,
более внушаемым, подверженным любому постороннему воздействию. Да вы это знаете не
хуже меня. Стоит людям запаниковать, испугаться, и самый абсурдный слух немедленно
воспринимается на веру, заставляет толпу шарахаться в сторону от любой воображаемой
опасности.
Аргамаков, разумеется, это знал. Имел печальные случаи убедиться, в какое стадо порой
могут превратиться еще недавно вполне нормальные люди.
- Я бы, напротив, предположил другое, - продолжил Барталов. - Не страх, а умение
справиться с ним. Осознание своего долга, отметание всего личного, твердые внутренние устои.
Обратите внимание: после злосчастного манифеста люди посходили с ума. Свобода вскружила
головы и заставила позабыть обо всем, что было свято веками. Во главе оказалось, так сказать,
минутное желание без малейшего осмысления последствий для других людей. Любой
талантливый демагог, как сказочный Баюн, оказался в со стоянии убедить людей, что черное -
это белое, и наоборот. И лишь очень немногие оказались неподвластными постороннему
внушению и сумели сохранить веру в наш исконный триединый лозунг. Я пока не имею
доказательств, но мне кажется, что разделение людей на подверженных и, так сказать, не
подверженных магии лежит здесь.
Аргамаков протянул доктору портсигар, закурил сам и, выдохнув ароматный дым, с
некоторым облегчением произнес:
- Так. Вы меня очень обрадовали, Павел Петрович.
- Погодите радоваться, Александр Григорьевич. Другая сторона неподверженности
магии - неумение овладеть ею. Иными словами, ни один из нас не сможет стать ни колдуном,
ни простым оборотнем. Из тех, которых мы имели, так сказать, счастье созерцать по пути.
- И слава Богу! Откровенно говоря, не хотелось бы оказаться в волчьей шкуре.
- В шкуре - да. Однако какое-то количество магии нам, возможно, не помешало бы.
Чтобы бороться, так сказать, с колдунами их же оружием, - уточнил свою мысль Барталов.
Аргамаков прикинул мысль так и этак и решительно произнес:
- Нет, доктор. Мы справимся без этого. На нашей стороне Правда. Не стоит марать ее в
грязи. Иначе чем мы будем отличаться от наших противников?
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Орловский проснулся от солнечного света. Весна вообще выдалась неплохой, и недавний
ливень был редкостью среди ясных дней. Природа словно хотела подчеркнуть, что ей нет
никакого дела до людских драм и она спокойно жила по раз и навсегда заведенному
распорядку, в котором одно время года сменяло другое и все шло положенным чередом.
Что до Орловского, то он посильнее зажмурился и повернулся на другой бок. Но почти
сразу же понял, что лежит на подушке, и резко открыл глаза.
Ночевать в постели Георгию в последнее время практически не приходилось.
Небольшая и незнакомая комната была ярко освещена дневным светом. В солнечных
лучах вились пылинки, небольшой слой их приятельниц покрывал стоявший чуть в отдалении
стол, но в целом обстановка выглядела довольно уютной, почти как в прежние дни, когда в
мире не было жестоких и бессмысленных перемен.
Застаревшая усталость вкупе с принятым накануне тормозили мысль. К тому же душа
давно жаждала покоя, но Орловский безжалостно заставил себя вспомнить все. Это было
действительно трудно. Хотелось наплевать на все да и спать спокойно дальше, а не ломать
голову над какими-то там проблемами. Вот только сон никогда не решал ни одну из них, а
значит, хочешь не хочешь, приходилось просыпаться.
Впрочем, ничего страшного вчера не случилось. По крайней мере, с самим Орловским.
Напротив. Встретил приятеля, смог немного расслабиться, опять же некое подобие
организованного общества проклевывается сквозь наносную шелуху. Хоть не особо верится,
вдруг да будет какой-нибудь толк? Москва-то тоже не сразу строилась...
Последнее Орловский подумал для самоутешения. Никаким политическим деятелем он не
был, но, как человек военный, то есть изначально предназначенный для охраны
государственности, понимал, что при такой постановке дела ничего путного из
новообразованной республики не выйдет, и в глубине души удивлялся, как она еще существует
до сих пор?
Или все дело в том, что никакой серьезной опасности извне для нее пока не было, а
изнутри она поддерживается лишь по инерции обывателей, которым все равно, какая власть,
лишь бы их не трогали? Никакой другой поддержки верхов Орловский в городе не видел.
Как, впрочем, и самой власти как таковой. Кучка болтунов, называющих себя
правителями, словно умения красиво говорить достаточно, чтобы стоять во главе целой
губернии.
Или, быть может, все-таки опомнятся, займутся делом? Понятно, не из любви к
Отечеству, ее у русской либеральной, тем паче - у революционной интеллигенции никогда не
было, но хотя бы для того, чтобы удержаться у власти?
Рассуждая так, Орловский оделся в привычную солдатскую форму, машинально проверил
кольт и даже зачем-то вогнал патрон в ствол.
Часов при себе не было, но, судя по положению солнца за окном и по внутренним
ощущениям, время приближалось к полудню.
Надо было вернуться к Степану Петровичу, посмотреть, что там и как. Взорвавшиеся
склады были совсем в другой стороне, и пострадать бывший солдат не должен, да только не
одни катастрофы представляют сейчас опасность.
Да и не хотелось Орловскому встречаться сейчас со своим старым приятелем. Сначала
требовалось все получше обдумать, побольше узнать и уж потом решать, принимать или нет
предложение Якова. Вернее - будет ли из этого со временем хоть какой-нибудь толк?
Размышляя так, Орловский повернул ключ и распахнул дверь.
Да... Уйти, не прощаясь, не удалось.
В коридоре, как раз напротив двери, стоял юношеский приятель Яшка Шнайдер, а с ним
какой-то мрачноватого вида крепкий мужчина в кожаной куртке, в каких до революции ходили
солдаты и офицеры бронеавтомобильных рот. На боку у мужчины воинственно болталась
деревянная кобура с маузером.
- А мы как раз к тебе, - объявил Яшка и несколько утомленно улыбнулся.
Было такое впечатление, что в отличие от своего гостя он вообще не ложился сегодня
спать.
То же самое можно было сказать и о его спутнике. Лицо мужчины в кожанке, жесткое и
суровое, выглядело усталым, хотя выражение глаз было цепким, словно он сразу пытался
решить, что из себя представляет Яшкин знакомый.
- Трофим Муруленко. Наш гражданин по обороне. Большевик. А это - мой старый
товарищ по партии Георгий Орловский. Как видишь, ему пришлось на своей шкуре испытать
все прелести царской муштры. Но нет худа без добра. Хоть в офицеры вышел, опыта
поднабрался.
Орловский чуть усмехнулся Яшкиному всезнайству. Если уж и говорить об испытанных
прелестях, то это были прелести внезапно нагрянувшей свободы. Но не объяснять же это
профессиональному революционеру! Все равно не поймет, в крайнем случае спишет на
неизбежные издержки всеобщего энтузиазма и последствия рухнувшего режима.
- Говоришь, офицер? - Трофим недоверчиво посмотрел на видавшую виды солдатскую
шинель Орловского.
- Не обращай на это внимания. - понял его взгляд Яшка. - Далеко бы он уехал в своем
мундире да при погонах!
- Угу, - буркнул, соглашаясь, Трофим.
По коридору, как и вчера, сновало масса всевозможного люда. Кое-кто попытался
остановиться, послушать, о чем говорят два члена правительства с каким-то солдатом.
- Пошли в комнату, - покосился на остановившихся Шнайдер и первым подал пример.
Он аккуратно закрыл дверь на ключ, отсекая нежелательных свидетелей, а затем прошел
дальше и по-хозяйски уселся на один из двух стоявших здесь стульев.
- Воевал? - Муруленко последовал его примеру и в третий раз внимательно посмотрел
на оставшегося стоять Орловского.
- Доводилось.
Стоять под чьим-то взглядом было неприятно, тем более никакого начальника в Трофиме
Орловский не видел. Третьего стула в комнате не было, и потому Георгий сел прямо на свою
недавнюю постель.
Трофим ему не понравился. Чувствовалась в "гражданине по обороне" какая-то излишняя
жестокость, соединенная с умственной ограниченностью. Словно сам для себя Муруленко
давно все решил и воспринимать что-нибудь новое не находил нужным.
- И командовал?
- Не без этого.
- Кем?
В постановке последнего вопроса чувствовался человек штатский, никогда не имевший с
армией ничего общего и тем не менее бравшийся оценивать гораздо более опытных людей.
- Людьми, - уточнять Орловский сознательно не хотел.
- Да что ты пристал к человеку? - пришел на помощь Яков. - Словно ты разбираешься
в этих... как их там? Ну, в организациях. Нет, в подразделениях.
- Представь себе - разбираюсь, - все так же коротко и угрюмо отозвался Муруленко.
У Орловского такого впечатления не возникло. Но если хочет человек показаться перед
собой и другими знатоком, то черт с ним. Пусть показывается. Реальная жизнь все равно
поставит на свое место.
- Вот, смотри... - Яшка извлек из кармана небольшой сверток, развернул его и
вытащил оттуда пару погон. - Капитанские!
Орловский взглянул на четыре звездочки и, не сдержавшись, уточнил:
- Штабс-капитанские.
- Может быть. Я в этом не разбираюсь, - не смутился Яшка. - И вот еще ордена.
Он протянул Георгию Анну и Станислава третьей степени без мечей и медаль в честь
трехсотлетия Романовых.
- И что? - Брать чужие награды Орловский не собирался.
- Как - что?! Нацепишь, будут твои. Договаривались же вчера. Правда, после ночного
взрыва ходить с погонами по улицам небезопасно, люди считают, что диверсию устроило
офицерье и запросто могут напасть, но это так, чтобы только один раз показаться войскам. Мол,
не штатский человек, а настоящий военный. Все знает, все умеет. Потом снимешь. Ни к чему
нам, чтобы по городу офицеры в погонах шастали, словно при царском режиме.
- Не надо, - отверг принесенное Орловский.
- Я тебя понимаю, сам на эти сатраповские цацкн смотреть не могу, но впечатление-то
создать надо. Потом все это прилюдно сорвешь, мол, назад ходу нет, все на защиту революции,
а кто так не сделает - тот тайный враг, который спит и видит, как всех вновь попрать своим
сапогом.
- Попрать сапогом - это сильно, - с чувством прокомментировал Орловский. - Но ты
мне лучше скажи: с чего вы взяли, будто взрыв устроили офицеры? Только не надо ничего про
глас Божий и прочие абстрактные материи.
- Соображаешь! - Шнайдер коротко хохотнул и с некоторым торжеством посмотрел на
Трофима. А потом с показным вздохом добавил: - Но не до конца. Посуди сам, в городе сотен
пять золотопогонников, если не больше. Это не считая школы прапорщиков, которая упорно не
желает распыляться. Да эти царские прихвостни нам могут такую Вандею устроить, что все
н
...Поділитися у соцмережах
