Жанр: Фантастика
Штык и вера
...ажется, что это-то и есть правда, да такая, до которой
он давно дошел сам. Вот и готов идти за нашими болтунами до тех пор, пока на другого баюна
не нарвется, а тот уж его в своем убедит. А ты как думал? Что люди сами по себе трибунам
верят?
Откровенно говоря, до сих пор Орловский об этом не думал вообще.
Случившаяся трагедия, для многих ставшая праздником, настолько потрясла Георгия, что
ему стало не до абстрактных рассуждений о некоторых её последствиях.
Летун-гимназист, оборотень в вагоне, теперь вот эти баюны: не то талантливые
гипнотизеры, не то мифические создания, умеющие убеждать людей, что чёрное - это белое, а
белое - это чёрное... Сплошная мистика из разряда страшных сказок.
Но в дни всеобщей катастрофы почему бы им не стать былью? Может быть, все легенды
не более чем память о былых катаклизмах? Только что было раньше - прорыв в мир
откровенной магии или вакханалия свободы? Какое зло породило другое?
Если они, конечно, могут существовать в одиночку.
Здесь было над чем поразмыслить, да был ли в размышлениях смысл? Искать причины
хорошо, когда есть возможность их устранить, однако никто и никогда не побеждал в
одиночку.
Орловский взглянул на своего собеседника и сразу отвел взгляд. На роль
единомышленника Шнайдер не подходил. Уж его-то случившееся устраивало полностью, а те
мелкие штришки, которые шли вразрез с планами, он готов был потихоньку ликвидировать,
убрать, чтобы не мешали.
Как наверняка был готов убрать Орловского, узнай его подлинные взгляды. Партийная
борьба гораздо более беспощадная, чем даже природная борьба за существование.
Или более грязная, если сказать точнее.
Вечер за окном плавно стал перетекать в ночь, а беседа - в воспоминания о прошлом.
Какая выпивка обходится без них? Водка извлекает на поверхность желания, хочется снова
стать молодым, когда мир казался прекрасным, а ты сам - всемогущим.
Объявившаяся с кофе Вера показалась девой юношеской мечты, загадочной, прекрасной и
затаенно-страстной. В ее взгляде промелькнул призыв. Все-таки Орловскому было не
восемнадцать лет и он научился разбираться в женщинах. Вопреки уверениям не такая уж
сложная наука.
В другое время Орловский не придал бы взглядам особого значения, все-таки не мальчик,
да и непорядочно изменять жене, но воспоминания о юношеских годах подействовали
расслабляюще, и сейчас Георгий почувствовал себя почти молодым.
- Присоединяйся, Вера, - понял обмен взглядами Шнайдер и пояснил Орловскому: -
Вера не секретарша. Это мой первый помощник в делах, член партии и проверенный товарищ.
Показалось или нет, но рекомендация вроде бы имела другой, ускользнувший от
внимания тайный смысл. Да за столом ли с этим разбираться?
Тем более что Вера села рядом и поглядела при этом так, словно продолжение ночи было
ею уже твёрдо решено.
- За успех! - опять-таки как-то многозначительно произнес Яков, и было не понять, что
он имеет в виду.
Вера выпила вместе с мужчинами, не жеманясь, и при этом как-то невзначай слегка
коснулась ногой ноги Орловского.
Прикосновение обожгло, а в голове зашумело так, словно вместо рюмки Георгий
опорожнил стакан.
А тут еще, как назло, Шнайдер поднялся, пробормотав, что он скоро придет.
Орловский еще пытался бороться с приступом внезапной страсти и, удерживая Якова,
спросил:
- Яша, один вопрос. Насколько я понимаю, одним из следствий свободы, а может, и ее
причиной, является исчезновение связей между людьми. Так почему не распадается твоя
партия?
Вопрос и в самом деле интересовал Георгия, только задавать его он все не решался.
Теперь же это было последней хрупкой соломинкой, которая еще могли отвратить неизбежное.
Не то что Орловский был монахом, однако какое-то смутное чувство тихо шептало об
опасности. Что за опасность могла подстерегать при заурядном общении с хорошенькой
женщиной, было абсолютно непонятно, и все-таки Георгий привык доверять своим
предчувствиям.
В электрическом свете лицо Шнайдера показалось неестественно бледным, а выражение
на нем - зловещим.
- Так то у простых людей. А мы крепко спаяны совместной борьбой и общей кровью.
При последнем слове глаза Шнайдера полыхнули красным. Хотя, возможно, в этом было
виновато все то же освещение или выпитый алкоголь.
Мерещится же чертовщина!
Орловский собрал все силы, чтобы избавиться от последствий возлияния. До конца это
сделать не удалось, однако мир все же стал не таким расплывчатым.
- А мы ведь даже не познакомились, - с придыханием произнесла Вера и медленно
провела язычком по пунцовым губам.
Выглядело это бесподобно, и Орловский почувствовал, что теряет голову.
- Георгий, - голос предательски сел.
- Вера... - Но до чего же хороша! Даже бледность кожи в сочетании с черными
волосами смотрится сногсшибательно.
Тьфу! И что все кажутся бледными?!
- Простите, а вы давно работаете с Яковом? - лишь бы что-то спросить, пробормотал
Орловский.
- Два месяца. - Вера ни на мгновение не сводила с Георгия глаз. - Но зачем же на
"вы"? Как я понимаю, мы будем работать вместе. Так давайте выпьем на брудершафт.
Интересно, нашелся бы мужчина, способный устоять?
Орловский не смог.
Он плеснул на донышко водку (раз уж на столе не было ничего более слабого, а Вера пила
и ее) и поднялся.
Руки переплелись. Первая часть ритуала свершилась. Губы потянулись навстречу друг
другу, но за миг до их соприкосновения снаружи громыхнуло так, что едва не вылетели стекла,
а сам дом ощутимо вздрогнул.
Оба поневоле отпрянули, повернулись к окну.
- Что... - продолжить вопрос Вера не успела.
Вновь раздался взрыв, едва ли не сильнее предыдущего, и почти без перерыва еще один и
еще.
Это походило на артиллерийскую канонаду, если бы в мире существовали снаряды по две
тонны весом. А так даже Орловский в первые мгновения растерялся, не в силах понять, что же
происходит.
О Вере нечего и говорить. От страха и неожиданности девушка забыла про все не
высказанные словами обещания и тряслась, словно осиновый лист.
Дверь резко открылась, и в кабинет влетел полноватый мужчина в дорогом костюме. В
другое время он наверняка выглядел очень респектабельно, однако сейчас на породистом лице
с холеной бородкой властвовало выражение крайнего ужаса.
Мужчина хотел что-то спросить, только рот его открывался совершенно беззвучно, а
звуки оставались где-то внутри, намертво застряв еще в горле.
Снаружи продолжало оглушительно грохотать. Лишь изредка в паузах между очередными
взрывами можно было услышать испуганные крики вконец растерянных, обезумевших от ужаса
людей.
А вот Орловский, наоборот, успокоился. Он быстро понял причину происходящего, а
привычная, не имеющая ничего общего со сверхъестественными силами опасность уже давно
не вызывала в нем страхи.
- Шнайдер! Где?.. - наконец сумел выдохнуть респектабельный мужчина.
- Куда-то вышел, - спокойно, лишь несколько громко, дабы перекричать грохот,
ответил Орловский.
Его невозмутимость подействовала на незнакомца словно возвышающееся над водой
крепкое бревно на утопающего.
Мужчина подскочил к Георгию вплотную и обеими руками вцепился в рукав
гимнастерки. Он вторично лишился дара речи, однако на этот раз в выпученных от ужаса
глазах робко вспыхнула надежда на спасение.
Вновь резко распахнулась дверь. Ворвавшийся в кабинет Шнайдер выглядел ничуть не
лучше того, кто его разыскивал, и, казалось, был готов прятаться под стол от напастей.
- У вас артиллерийские склады в городе есть? - поинтересовался у приятеля
Орловский.
Подобно мужчине, говорить Яков не смог и лишь судорожно кивнул в ответ.
- Вот они и взорвались, - сообщил Орловский.
- Почему? - после краткой паузы выдавил Шнайдер.
- Откуда я знаю? - пожал плечами Орловский. - Причин тут может быть столько, что
одно перечисление займет кучу времени. И диверсия, и халатность... Лучше пойдем
посмотрим, что там можно сделать. Раз уж ты тут начальство...
Его вид подействовал на приятеля благотворным образом. По крайней мере, Шнайдер
внешне обрел часть былой уверенности.
- Я распоряжусь насчет мотора, - намного спокойнее вымолвил Яков и повернул к
выходу.
Орловский мягко освободился от продолжающего цепляться за его рукав мужчины и
молча двинулся следом.
Гулянка была нарушена, хмель выветрился, а с ним исчезла и притягательность
сладострастной брюнетки. Любовные услады плохо уживаются с грохотом канонады.
- Это не опасно? - с оттенком истеричности выкрикнул последовавший за ними
мужчина.
- Кому как повезет, - обронил Орловский.
Как и все бывшие на фронте, он был немного фаталистом. Да и чем другим, кроме
предназначенной судьбы, можно объяснить, что твой сосед убит, а ты уцелел?
Ответ подействовал так, как и ожидал Орловский. Мужчина исчез, растворился в
хитросплетении коридоров, и дальнейший путь приятели проделали вдвоем.
Древний Смоленск помнил многое. Волна за волной обрушивались на него с запада
полчища захватчиков. Казалось, так будет всегда, и каждый смолянин с рождения считал себя
воином.
Но времена переменились. Ставшая Императорской, Россия сумела обеспечить если не
достаток, то покой своих подданных, и бывший передовой форпост превратился в заурядный
губернский город.
Лишь раз в грозный и памятный год на него навалились орды Наполеона. Подобно
предыдущим незваным гостям, они щедро полили окрестные поля своей кровью, но все же
вошли в пылающий город и задержались там на целых три месяца.
И снова потекла размеренная спокойная жизнь. Жители трудились, растили детей, и в
этом извечном круговороте незаметно прошло больше века.
Смоленск практически не знал революционных бурь и потрясений. Любые взрывоопасные
перемены неизбежно ведут к ухудшению, без них же жизнь потихоньку улучшалась, вселяя
уверенность в завтрашним дне.
Даже новая война оставила город в стороне. Еще в самом начале ушла на запад стоявшая
здесь первая пехотная дивизия, но в остальном все осталось практически по-прежнему. Лишь
госпитали напоминали, что где-то льется кровь, да очередные солдаты запасных полков
готовились уйти на смену выбывшим из строя собратьям.
И тем страшнее и неожиданнее было случившееся сейчас несчастье. Грохот взрывов,
вспышки пламени, летящие вдоль улиц осколки казались иллюстрацией ада. Или это и был ад?
Революция избавила город не только от городовых, но и от пожарной команды. Поэтому
вспыхнувшие деревянные дома тушить было некому, и в отблесках пламени по улицам
носились обезумевшие от ужаса и безысходности жители. И никто никому не спешил на
помощь. Напрасно стонали раненые, какие-то одиночки тщетно старались отстоять от огня свое
имущество. Каждый был сам за себя, и даже Бога больше не было на небе...
- Что это был за господин? - Орловский понимал, что ничего не сможет здесь сделать,
и потому спросил совсем не о том, что его волновало.
Человек один не может ни черта. Можно быть каким угодно героем, однако без
поддержки других людей никому и никогда не удавалось одолеть стихию.
- Всесвятский. Первый гражданин нашей республики. Известный кадет и депутат Думы
двух созывов. Между прочим, отменный Баюн. Люди его слушают и верят любой ерунде,
которая только взбредет ему в голову, - без восторга или осуждения, просто констатируя факт,
ответил Шнайдер. - Пока приходится его держать из-за авторитета, но долго так продолжаться
не может. Слишком много у него буржуазных замашек.
- Болтун, значит, - сделал вывод Орловский. - Языком чесать мы все горазды, а как
доходит до дела...
- Ты не прав. На данном этапе уметь убедить людей гораздо важнее, чем что-то делать
самому. Хотя, конечно, трусоват, как и все общественные деятели, - на этот раз в тоне Якова
отчетливо прозвучало вековое презрение революционеров к либералам.
Машина медленно ползла вдоль улицы. Взрывы стали значительно реже, но все равно
порой грохотало так, что некоторые слова приходилось кричать.
Шофер, мужчина средних лет на редкость звероватого вида, вел мотор осторожно,
поминутно оглядываясь на своих пассажиров.
Совсем рядом просвистел осколок, а затем взрывы внезапно прекратились, и на улице
стало поразительно тихо.
Нет, продолжало гудеть пламя, отовсюду доносились людские крики, просто после
царившего несколько секунд назад грохота эти звуки уже не производили впечатления и
действительно казались практически полной тишиной.
Водитель невольно остановил машину, да так и остался сидеть, уставясь куда-то вперед.
- Вроде все?
- Подождем, - пожал плечами Орловский и потянулся за папиросой.
Справа от них вовсю полыхал двухэтажный дом и вокруг носились пять или шесть
человек.
- Я бы срочно прислал сюда солдат. Надо быстрее погасить пожары и вообще помочь, -
вымолвил Георгий, борясь с желанием броситься на помощь погорельцам.
- Выведешь их! Промитингуют до завтрашнего вечера, пока весь город не сгорит, -
равнодушно махнул рукой Шнайдер. - Даже если наши баюны туда двинут, столько времени
пройдет...
Как бы подтверждая его слова, еще раз полыхнуло, и до машины донесся грохот
запоздалого взрыва.
- А юнкера?
- Ты что?! - Яков едва не поперхнулся от возмущения. - Хочешь, чтобы на них потом
смотрели как на героев?
- Да какая разница! - в свою очередь возмутился Орловский. - Главное, чтобы дело
сделали!
Он посмотрел на приятеля и замолчал. Было видно, что Шнайдер лучше спалит весь город
со всеми обитателями, чем допустит, чтобы помощь пришла не из тех рук.
- Я смотрю, ты вообще отошел от жизни, - после некоторой паузы произнес
Шнайдер. - Тут вообще самое лучшее - свалить все на происки реакционеров. Мол, раз им не
удается вернуть старое, так они решили уничтожить город к чертовой матери. А под этим
соусом разогнать юнкеров, да и поголовье офицеров сократить бы не мешало. Они же все спят
и видят, как бы тиранию восстановить, а нас на столбах развешать. Одно слово -
золотопогонники. А тут кое-кто из наших граждан еще возится с ними, говорят, что свобода для
всех. А того не понимают, что многие люди не достойны свободы и уже потому должны быть
уничтожены чем скорее, тем лучше. Ты, вон, тоже хорош. Порою говоришь, как заправский
контр. революционер, даже не задумываясь, что в данный момент хорошо, а что плохо. В твои
годы пора уже соображать. Вместе же начинали.
И, уже не сдерживая раздражения, прикрикнул на водителя:
- Чего стал?! Поехали назад! Без того вся ночь насмарку!
Последнего восклицания Орловский не понял, а уточнять не стал.
Короткая майская ночь в самом деле стремительно шла на убыль. Небо потихоньку
светлело, пожары же освещали улицы получше любых фонарей.
Да и народу кругом было едва ли не больше, чем днем. Подавляющее большинство
людей, явно не попавших в число пострадавших, просто ходили с места на место, с интересом
разглядывая последствия взрывов. Лишь какая-то часть бестолково суетилась, что-то пыталась
сделать, однако, не поддержанная никем, была обречена на явное поражение в схватке с огнем.
Сознание собственного бессилия породило в Орловском тупую усталость. Поманившая
было надежда обрести обетованный уголок оказалась лживой, как и все надежды в последнее
время. Жизнь вновь казалась лишенной малейшего смысла, и лишь слабое воспоминание о
семье, до которой надо обязательно добраться, удерживало от последнего рокового шага.
Удерживать-то удерживало, однако к немедленным действиям не призывало. Дорога
являлась продолжением непрекращающегося кошмара, и двигаться или на какое-то время
оставаться на месте, было одинаково безразлично.
А вот усталость проявляла себя властно. Повинуясь ей, Орловский вяло выслушал слова
Якова о свободных комнатах в правительственном (бывшем губернаторском) дворце, так же
вяло проследовал за споим приятелем по коридорам и равнодушно посмотрел на
предоставленные ему на этот день апартаменты.
Они состояли из одной комнаты, служившей одновременно и кабинетом, и спальней.
Кровать была уже расстелена, и Георгий, едва дождавшись ухода Шнайдера, по приобретенной
недавно привычке тщательно закрыл дверь, даже подпер ее стулом:, выкурил последнюю на эту
ночь папиросу и через некоторое время провалился в сон.
Последнее, что не то показалось, не то приснилось, было осторожное подергивание
дверной ручки, словно кто-то неведомый хотел встретить с ним утро.
Да только кому и зачем это надо?
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Понимание случившегося пришло не сразу.
Что бы ни говорили литераторы о хладнокровии в бою, но во время всеобщих
рукопашных схваток сознание практически отключается и на первый план выходят
отработанные навыки.
Стогов воевал второй год. Воевал неплохо, чему были свидетельством три ордена и чин,
но на этот раз он не принадлежал себе, и было заранее обговорено, что в случае крайней
опасности он должен спастись во что бы то ни стало.
Не в силу его исключительной ценности. Жизнь офицера принадлежит Родине и
государю. Но в данный момент молодой поручик спасал не жизнь, а нечто гораздо более
ценное. И это ценное всецело распоряжалось его поступками и даже повелело забыть на время
древнюю русскую заповедь: "Сам погибай, а товарища выручай".
Вот только как выручать, если под гимнастеркой лежит аккуратно свернутый штандарт,
давным-давно врученный полку одним из императоров?
И пусть рухнула Империя, не стало армии, однако остался Долг, и его требовалось
выполнить во что бы то ни стало. Если ты, конечно, хочешь называться мужчиной и без стыда
смотреть в глаза потомкам, а на том свете на равных встретиться с длинной чередой предков,
ни разу не допустивших врага до полковой святыни.
Стогов действовал так, как ему было приказано, не задумываясь, едва только понял, что
на этот раз не отбиться.
И вот сейчас появилось время задуматься, решить, как действовать дальше.
Поручик стоял посреди леса. Ни коня, ни винтовки, лишь сабля и наган, который он так и
не успел выхватить во всеобщей суматохе. Да еще драгоценный сверток, отделивший его
судьбу от судьбы остальных.
Если бы не этот сверток, Стогов обязательно попытался бы вернуться к овину. Пусть
шанс спасти друзей один на миллион, а наган не оружие против двух десятков винтовок, однако
вдруг да повезет.
Нельзя.
Своей жизнью человек распоряжается сам, но тут речь шла не о человеческой жизни...
Хуже всего было то, что поручик абсолютно не знал, куда ему теперь идти. Цель отряда
была неопределенной. Шли в поисках уцелевших островков порядка, верили, что такие должны
где-то сохраниться, на самый крайний случай собирались пробираться на Дон. Все-таки
казачество всегда было опорой трона, и оставалась надежда, что хоть им удалось устоять среди
всеобщего безумия.
И Стогов пошел. Без всякой надежды, просто чтобы не стоять на одном месте и не
сходить с ума от мысли об оставшихся.
А мысли все равно оставались с ним, придавливали к земле, лишали происходящее
реальности.
Стогов ни за что бы не сказал, сколько он так брел, когда вдруг из-за поворота лесной
дороги почти прями на него вылетели полдюжины всадников.
Рука поручика дернулась к кобуре и тут же расслабленно повисла.
На плечах встречных светом надежды горели золотом офицерские погоны...
- Так. Овин ваш вижу. Только крестьяне ваши Какие-то странные.
Аргамаков не отрывал глаз от бинокля, внимательно оглядывая место предстоящего дела.
Две войны приучили его всегда тщательно готовиться к любому, пусть даже самому
пустяковому бою. Он твердо усвоил, что малейшая неучтенная мелочь может привести к
напрасным потерям, и всячески старался избежать их.
Вот и сейчас. Пусть против него были обычные крестьяне, однако Аргамаков заранее
послал одну роту с пулеметами в обход и теперь терпеливо ждал результатов.
- Обычные крестьяне, господин полковник, - отозвался Стогов.
- Да? А вы взгляните! - Полковник протянул кавалеристу бинокль.
Стогов припал к окулярам. Ему потребовалось совсем мало времени, чтобы понять
кардинальное изменение ситуации.
- Это не они. Такое впечатление, что в деревне заезжая банда. Вон повозок сколько!
- Я тоже так думаю.
Аргамаков давно пришел к тем же выводам, что и молоденький поручик. Оставалось
надеяться, что вошедшие в село бандиты - те самые, побывавшие в несчастном Кутехине.
- Ротмистр Ган!
- Здесь, господин полковник! - вытянулся командир эскадрона.
В числе других начальников команд он находился поблизости от Аргамакова.
- Немедленно после первых же выстрелов атаковать деревню! С вами пойдут оба
броневика.
- Слушаюсь!
Ротмистр хотел уже идти к своим людям, как перед ним оказался Стогов:
- Позвольте мне.
Ган понимающе взглянул на взволнованного офицера и кивнул:
- Идемте, поручик.
Кавалеристы ушли. Канцевич проводил их своими грустными глазами и тихо спросил у
Аргамакова:
- Думаете, в деревне наш недавний флотский знакомец?
- Хотелось бы верить! - искренне произнес Аргамаков. - В противном случае
получится, что банд здесь больше, чем мирных жителей. Хотя, - после некоторой паузы
продолжил полковник, - отнимать чужое гораздо легче, чем производить свое.
Ожидание не затянулось. Чуть в стороне от деревни зарокотали пулеметы, и Ган
немедленно выпрямился в седле:
- Эскадрон! Шашки вон! В атаку марш-марш! - и первым дал коню шпоры.
Все получилось как на заранее расписанных учениях, где противник лишь обозначен
условно. Объединенные жаждой наживы и авторитетом предводителя, привыкшие к
безнаказанности, бандиты не желали знать о дисциплине и охране. Жестокие к безоружным,
они отнюдь не желали рисковать собственными шкурами в борьбе с достойным противником и
легко впадали в панику при малейшей угрозе.
Здесь же угроза шуточной не была. Умелый и неожиданный пулеметный огонь уложил на
месте немало любителей пожить в свое полное удовольствие, а вид несущейся с одной стороны
кавалерии и движущейся пехотной цепи с другой окончательно лишил уцелевших последнего
мужества.
Стогов в числе первых ворвался в деревню. Не сбавляя бега коня, он рубанул какого-то
убегавшего бандита и устремился к овину.
Рядом со знакомым строением творилось нечто неописуемое. Площадка перед овином
была заставлена нагруженными и пустыми телегами, а между ними метались охваченные
паникой люди. Другие, те, кому удалось развернуть телеги, лихорадочно погоняли их к лесу. И
еще больше было тех, кто безмолвно валялся прямо в грязи.
Впрочем, убиты были не все. То тут, то там среди трупов осторожно приподнимались
люди, одетые по-крестьянски, очумело трясли головами, пытались понять, что происходит
вокруг. Женщины лихорадочно одергивали юбки, на четвереньках пытались отползти от
творящегося на их глазах ада.
И в это пропитанное паникой многолюдье с разгона влетел разгоряченный скачкой и боем
эскадрон. Влетел, проложил кровавую дорогу и частью завертелся среди людей и телег, а
частью устремился дальше вдогон убегавшим.
Стогов, разумеется, остался у овина. Он проворно покинул седло, отбросил подпирающее
ворота бревно, открыл их и сразу оказался в объятиях сослуживцев.
Взаимные приветствия заняли несколько мгновений. Бывшие пленные прекрасно знали,
что делать, и сразу бросились подбирать оружие. Но драться было уже не с кем.
Ничего не соображающие местные жители и уцелевшие бандиты тянули вверх руки, а к
ним со стороны леса подбегала отправленная в обход рота. Сюда же спешили оба
бронеавтомобиля, за ними подпрыгивал на рытвинах легковой командирский паккард, а еще
дальше пылили телеги с остальными бойцами аргамаковского отряда.
- Местных в одну сторону, бандитов - в другую! - деловито распоряжался своими
пехотинцами Усольцев.
- Отделение агнцев от козлищ, - хмыкнул Раден.
Он только что нашел свое георгиевское оружие, и это сразу привело его в хорошее
настроение.
- Знать бы только, кого считать козлищами, - пробурчал Сухтелен.
Несмотря на свой чин, он копался в не разобранном местными багаже, затем обнаружил
свой мешок и торопливо полез на самое его дно.
- Помогите, барон... - Сухтелен извлек запрятанные погоны.
Приведение себя в надлежащий вид не заняло много времени. Подъехавший Аргамаков
увидел перед собою выстроенную шеренгу спасенных. И пусть все они были небриты, одежда
грязна, но это были воины, и шагнувший, рука под козырек, Сухтелен строевым голосом
произнес:
- Господин полковник! Группа гусарского полка прибыла в ваше распоряжение! В
наличие - офицеров шесть, вахмистр - один, солдат - двое. Один офицер раненый,
остальные готовы немедленно выполнить любое боевое приказание. Старший группы -
подполковник Сухтелен.
Аргамаков выслушал представления и искренне обнял каждого из своих новых
подчиненных:
- Благодарю за верность долгу! А теперь извините, господа. Надо решить с этими.
Он кивнул на две группы, понуро стоявшие под охраной стрелков. Канцевич уже
деловито допрашивал бандитов, а из толпы местных неслись жалобные крики:
- Ваше высокоблагородие! Мы ни в чем не виноваты! На нас напали! Это все они!
Если бы не рассказ Стогова, Аргамаков, может, и поверил бы крестьянам. На них
действительно напали, и, не подоспей отряд, еще непонятно, чем бы кончились дело. Вот
только прежде те же самые местные набросились на отряд Сухтелена. Следовательно...
- Так. Кто зачинщики нападения? - Аргамаков остановился перед крестьянами.
Его щека нервно подергивалась, а в глазах стоял лед.
- Ничего не знаем, ваше высокоблагородие. Сон вдруг сморил, очнулись, а тут такое...
Местные явно желали изобразить из себя дураков.
- Господа, не поможете?
Ни подыгрывать, ни изобличать Аргамаков не собирался.
- Собственно, нашей смерти требовали все, но вожаками являлись вот этот здоровяк и
староста.. - Сухтелен показал, кто именно.
- Они, - подтвердили Раден и Желтков.
Остальные в это время окружили доктора, занятого раненым Мезерницким.
- Этих двоих расстрелять! - коротко распорядился Аргамаков.
- Не виноватые мы! - взревел здоровяк, но остальные крестьяне шарахнулись от
приговоренных в стороны.
Лишь рыжая девка обхватила зачинщика, завопила, стала поминать совместно нажитых
детей, просить о помиловании.
- Раньше надо было думать, - отрезал Аргамаков и пошел к другой группе.
Он не стал смотреть, как стрелки оттащили обоих приговоренных в сторону и прислонили
к сте
...Поділитися у соцмережах
