Жанр: Фантастика
Люди огня
...И азарт - неплохой материал для служения
Господу. Так похоть становится любовью к Богу. Я не ошибся в своем выборе.
- Мы делаем все, что можем, Господи, но задача практически невыполнима. Если бы у
нас был универсальный способ отличить истинные знаки от поддельных, такой, которым мог
бы воспользоваться любой! Дайте нам метод.
- Любуюсь тобой, Пьетрос. Огонь веры в глазах... Есть метод. Он доступен для любого,
принесшего присягу. Легкое жжение в Знаке при телесном контакте с любым другим Верным.
Не так остро, как с воскресшими, но вполне заметно.
- Господи! Мы потеряли почти три недели! Почему вы не сказали об этом сразу?
- Потому что тогда ты не применил бы тех методов, на которые решился только сегодня,
ты бы не вел следствие с таким азартом, ты бы отпустил всех монахов, задержанных в
аэропортах, ты бы не проверял всех влиятельных граждан. И тогда бы мы проиграли, потому
что изменить может и обладатель подлинного Знака. Это очень тяжело психологически, но
возможно. Я не отнимаю у вас свободу.
Я молчал.
- А теперь я знаю, что ты не остановишься, - сказал Господь. - Поручи тотальные
проверки полиции и всем, кого вы уже проверили. Разошли инструкции. Пусть арестовывают
всех неприсягнувших и тем более обладателей поддельных Знаков. А сам продолжай следствие.
Подождем еще недельку. Потом объявим всех неприсягнувших вне закона.
Я вздрогнул.
- Успокойся, Пьетрос. Занимайся делом.
Утром мне позвонил Цуда.
- Хасэгава сознался. Бумага была подписана Ансельмо Гоцци, бывшим провинциалом
ордена.
- Арестовали?
- Нет. Ансельмо Гоцци был отозван в Рим.
- Когда?
- Три недели назад.
- Почему его сняли?
- Официальное объяснение: хотели поставить местного.
- Поставили?
- Да. Новый провинциал - Ямагути Итиро с Кюсю.
- С вами приятно работать, господин Цуда.
- Спасибо. Хасэгаву выпускаем?
- Нет. Обойдется. Пусть еще посидит.
Я поручил моему секретарю связаться со всеми отделениями Святейшей Инквизиции,
управлениями полиции всех провинций Империи и всеми органами контрразведки и объявить
всеимперский розыск. Ответ пришел через пять часов. Ансельмо Гоцци был арестован в
Мадриде. Только теперь я начал понимать, какая махина мне подвластна.
Я заканчивал рекомендации по допросам иезуитов, когда зазвонил телефон. Сии
рекомендации надо было разослать по всем отделениям инквизиции, особенно в Европу. Здесь,
в Японии, мы лишь случайно поймали самый кончик хвоста этой змеи. Я был в этом уверен.
Тайные приказы, уводящие часть иезуитов в другое подчинение. Какое? Кому? Вот оно -
разделение ордена! Я поднял трубку. Всего лишь секретарь.
- К вам Юкио Мисима, сэнсэй.
Гм... Все никак не привыкну к обращению. Чего это от меня потребовалось этому
"национальному сокровищу"?
- Чем обязан? - я с любопытством смотрел на Нобелевского лауреата. Маленький
японец с горящим взглядом бессмертного.
- Я хочу предложить вам свою помощь.
- С чего бы это? Извините, странно для бывшего заговорщика.
- Вы когда-нибудь умирали, Болотов-сан?
- У меня еще все впереди, - усмехнулся я.
- Это переворачивает многие представления.
Не люблю связываться с боевиками любой масти и расцветки. Довольно с меня "Детей
Господа" (а также его "Псов") и господ юйвейбинов!
Впрочем, Мисима все-таки образованный человек... Хм, образованный! Умник
отличается от профана вовсе не большим милосердием. Только другим характером
преступлений. Там, где простец убьет спьяну соседа, умник вырежет десятую часть населения
страны, и все ради высокой идеи. Образованные люди редко попадают в криминальную
хронику не потому, что не совершают преступлений. Просто их преступления называют
политикой или бизнесом.
Но и пренебрегать этой армией не стоит. Пригодится воды напиться. Если только воды!..
- Господин Мисима, через неделю все, не принесшие присягу Господу, будут объявлены
вне закона. У ваших ребят появится много соблазнов. Держите их в узде. Пусть просто сдадут
виновных инквизиции. - Интересно, куда я их дену, тюрьмы уже под завязку! - Мне бы не
хотелось погромов.
- У меня очень дисциплинированные подчиненные.
- Надеюсь, - без особой надежды протянул я.
Утром пришло сообщение, ужасное и неожиданное. Ансельмо Гоцци покончил с собой в
мадридской тюрьме не дождавшись экстрадиции в Японию, Невозможно! Я бы еще поверил,
если бы это был японский иезуит - ладно, национальные традиции. Но Ансельмо Гоцци -
итальянец. Да, в жизни человека могут быть патовые ситуации когда лучший выход - смерть,
но у христианина нет этого выхода.
Помогли?
Может быть, и нет. Иезуиты - мастера казуистики. Придумали другую трактовку. В
конце концов, что им Августин! Он проповедовал против массовых самоубийств христиан,
стремившихся побыстрее встретиться с Богом. Он не имел в виду случаи альтруистических
самоубийств. Ансельмо Гоцци хотел обезопасить орден от разоблачения.
На улице шел мелкий дождь, оставляя тонкие короткие следы на стеклах. Как ссадины. Я
раздвинул сёдзи. Внутренний дворик. Видно, как деревья растут из земли. Дождь стучит по
листьям. Холодный влажный воздух. Я вздохнул полной грудью.
Нет, это не охладит мою голову. Я не умею вовремя встать из-за зеленого стола. Хотя моя
игра в последнее время слишком напоминает охоту за призраками.
Я вернулся в кабинет, к телефону.
- Подготовьте приказ об амнистии. Да, я выпускаю всех мелких преступников. Да, кроме
убийц.
Мне очень не хотелось этого делать, особенно перед объявлением вне закона
неприсягнувших. Но заговорщики сейчас важнее. Я их найду, даже если придется арестовать
все христианские ордена!
- Не забудьте заставить их принести присягу, перед тем как выпустить. Не принесут -
не выпускайте.
Я положил трубку, и почти сразу раздался звонок.
- Господь требует к себе? Иду!
На Эммануиле была белая хламида с золотой оторочкой и золотым поясом. Волосы
распущены. Он чертовски напоминал Христа с церковной фрески, где тот выходит навстречу
верующим, неся на длинном и тонком, как осиное жало, древке белое знамя с крестом.
Господь сделал мне знак.
- Пойдем!
Я промолчал. Я потерял дар речи. Я просто последовал за ним.
Мы не пошли по лунному лучу прямой дорогой в рай. Мы сели в "Линкольн", и это
несколько развеяло очарование.
- Я объявил амнистию, - тихо сказал я.
- Я знаю.
- Мне кажется, что это грех.
- Я уже взял на себя все ваши грехи.
- Куда мы едем?
Он отвернулся к окну, к дождевым следам-ссадинам. Мы приближались к городской
тюрьме.
Дождь кончился. Мы поднялись по влажным ступеням. Начальнику тюрьмы позвонили с
пропускного пункта, и он подобострастно встретил нас у входа.
- У вас есть большой зал? - поинтересовался Господь. - Соберите там всех
арестованных иезуитов.
Зал был современным и каким-то зловещим. Мертвенно-бледный свет прямоугольных
плоских ламп. Голубоватый пластик на стенах. Небольшая сцена. Хотелось назвать ее
помостом...
Мы поднялись на "помост". Господу услужливо принесли кресло. Я встал за его спиной.
Зал уже был полон, однообразная публика - все в синих тюремных робах, даже священники.
- Дети мои, многих из вас уже допросили по делу о тайном ордене иезуитов, - начал
Господь. - К сожалению, я не удовлетворен результатами. У нас осталось слишком мало
времени для спасения. И я не могу позволить им погибнуть. Вы должны мне помочь. Вот
здесь, - он поднял руку со сложенным вдвое листком бумаги, - список из пятнадцати
человек. Их выбирал компьютер при помощи генератора случайных чисел. Я даю вам еще час.
Если за это время я не узнаю ничего нового - эти люди умрут.
Мы честно ждали час в просторной комнате рядом с залом. Каждый из заключенных мог
сделать заявление, и его бы к нам пропустили, но никто не пришел.
- Их уже опросили, Господи. И многих при помощи наркотиков. Они просто ничего не
знают.
- Они просто не поверили. Что ж, придется доказывать. - Эммануил достал список,
передал охраннику. - Приведите этих людей.
Пятнадцать человек. Бледные лица. В свете ненастного дня, проникающем через
зарешеченные окна, они уже кажутся мертвыми. Среди них Эндо Хасэгава. Мне кажется, что
выбор был неслучаен. Компьютер здесь ни при чем.
Пятнадцать человек? Нет, шестнадцать.
Я вопросительно посмотрел на Господа. Он - ободряюще на меня, потом сурово - на
них.
- Я знаю, что большинство из вас невиновны, - начал он. - И тем не менее вам
придется умереть. Но вспомните о первых мучениках христианства. На них тоже не было вины,
но они умерли, разорванные львами на камнях Колизея, замученные и сожженные. Но если бы
не было этой жертвы - не было бы и торжества Веры. Ваша жертва не меньше. Ваша смерть
- для торжества на Земле божественного закона в Великой Империи. Но вам легче. Близится
день, когда мертвые восстанут. Близится время воскресения. Первым мученикам пришлось
ждать почти две тысячи лет. Вам - год, не более. Через год я верну вас. Ваша смерть - лишь
видимость, боль мимолетна. И я не хочу, чтобы вы умерли, отчаявшись и погубив души
проклятиями своему Богу.
Он кивнул охраннику, и в комнату внесли поднос с хлебом для причастия и золотой
чашей. Поставили два подсвечника. Белое дерево. По три свечи в каждом.
Вызывал по одному, по списку. Они преклоняли перед ним колени, принимали причастие.
Огонь в глазах. Рыцари, идущие на смерть за своего сеньора.
- Нагаи Тору!
- Я не буду.
Ничем не примечательный щуплый японец в такой же синей робе, как у всех.
- Дитя мое, ты не хочешь примириться со своим господином?
- У меня другой господин.
- Подойди сюда! - Эммануил почти кричал. Его лицо исказила ярость, и под его
благообразным ликом я вдруг увидел другое лицо, напоминавшее карикатуру, сожженную в
Вене на площади святого Штефана. И мне стало страшно.
Нагаи подошел. Спокойно, независимо. Я восхитился.
Эммануил резко схватил его за руку. Рука со Знаком. В мерцающем свете свечей было
трудно понять, поддельный он или настоящий.
Японец поднял голову. Ужас в глазах. Потом равнодушие и пустота. Он начал медленно
оседать на пол. Потом упал. И только тогда Эммануил отпустил его руку. Знак остался.
Нагаи был мертв.
- Продолжим, - сказал Эммануил и обвел зал глазами. - Так будет с каждым,
посмевшим мне изменить.
В некоторых индийских сектах, говорят, адепты сидят на подстилках из человеческой
кожи. Дальнейшее напоминало радение подобной секты. Да, соседство с трупом добавляет
действу мистицизма. Первые христиане тоже любили устраивать свои агапы , используя
вместо столов фобы с костями мучеников.
Последним подошел тот самый таинственный шестнадцатый. Эммануил назвал его по
имени, но я не запомнил.
- Твоя задача - самая трудная. Сегодня ты получишь полное отпущение грехов и
свободу, - Эммануил задумался. - Ты действительно неплохо владеешь мечом?
- Да, Господи.
Эммануил кивнул.
- Надеюсь. Встань, повернись к ним... Дети мои, я хочу, чтобы вы смотрели на этого
человека не как на палача, а как на кайсяку. Его роль так же почетна, как и ваша.
Палач низко поклонился своим будущим жертвам, и они ответили ему поклоном.
- Выведите их на тюремный двор, - приказал Эммануил охране. Потом повернулся ко
мне: - Теперь ты.
Во всем происходящем мне чудилось какое-то несоответствие, морок, обман. Причастие
Третьего Завета здорово вышибало из головы подобные мысли, и я принял его с радостью и
облегчением. Правда, последнее время эта радость и облегчение длились все меньше и меньше.
- А теперь подпиши.
Это был смертный приговор этим пятнадцати. Подпись Великого Инквизитора
необходима. И я подписал.
- Пошли.
Мы вышли на тюремный двор под серое небо. Каменные стены, чахлая трава, два с
половиной куста у стен. Унылое место.
Осужденные стояли на коленях примерно в метре друг от друга. За ними я увидел
шестнадцатого. В руках у него был меч.
- Господи, разреши мне уйти! - взмолился я.
- Не стони, Пьетрос. Мы ведем священную войну. Воин не должен бояться крови.
Кровь! Пятнадцать голов. Это только начало. Этим не кончится.
Я уходил с места казни, словно карабкался в гору. Сердце у меня стучало. Эммануил
спокойно шествовал впереди. Ничего в нем не изменилось - ни походка, ни манеры, только
подол белой туники был чуть-чуть забрызган кровью.
Почему я до сих пор с ним, кто бы он ни был?! Впрочем, кто я без него? Безвестный
служащий в мелкой конторе. После окончания колледжа с моей карьерой что-то случилось. Все
пошло наперекосяк. Тогда иезуиты предлагали мне вступить в орден. Я отказался - не то
чтобы я что-то имел против них или проповедуемых ими идей, просто я - вольный человек.
Военная дисциплина не для меня. И отречение от своего ума не по мне. Я слишком дорожу
своим интеллектом, чтобы от него отказываться.
Но не влип ли я в то же самое, связавшись с Эммануилом? Отказался от рабства, чтобы
тут же попасть в другое, возможно, куда более жестокое.
- Ты опять сомневаешься, - сказал Эммануил, когда мы сели в машину.
Я промолчал. Возражать бесполезно. Более того, опасно.
- Достань блокнот и ручку.
Я подчинился.
- Пиши. В тайном ордене иезуитов состоят следующие люди...
Он назвал штук пять имен. Я записал.
- Все эти люди из одной резиденции. Подчиненные Нагаи. Связь была через Ансельмо. К
сожалению, теперь этот канал обрублен.
- Откуда?..
Эммануил вздохнул.
- Я считал память Нагаи Тору. К сожалению, это убивает.
- Но как вы его вычислили?
Он улыбнулся.
- Решил взять одного новенького. Его же только вчера арестовали. Значит, еще не
успели проверить. Интересно.
- Но почему именно его?
Эммануил поднял глаза к небу - точнее, к крыше автомобиля.
- У меня есть осведомители. - Он помолчал. - Иезуиты создали параллельную
иерархию, Пьетрос. И вершина её в Европе. Точнее, в одной баскской провинции неподалеку от
Памплоны. Я в этом уверен. За домом Лойолы следят по моему личному приказу. Пока хозяин
на месте, но медлить больше нельзя. Ты должен приказать арестовать Лойолу, Пьетрос.
Я кивнул. Я и сам понимал, что этого не избежать.
- Хорошо, что не возражаешь. И еще ты должен казнить по крайней мере по пять
человек каждый день.
- Зачем?!
- Не нервничай. Возможно, тебе не придется этого делать. Если придет человек с
интересной информацией - немедленно выпускай осужденных, но после причастия Третьего
Завета. Уверяю тебя, информация потечет к нам широким потоком. Сыграем на их милосердии.
- Но...
- Бесчестно играть на лучших чувствах людей, чтобы заставить их совершить
предательство? Так?
Я вздохнул.
- Есть только одно истинное предательство - предательство Бога. Если мы вынуждаем
кого-то предать предателя - это благое дело. И на чем же еще играть для этого, как не на
лучших чувствах?
ГЛАВА 6
Как только мы вернулись во дворец, я немедленно отдал приказ об аресте Игнатия
Лойолы. Уже вечером мне сообщили, что все исполнено.
На что он надеялся? Сохранить тайный орден, обманывая нас и дальше? Впрочем, мне
сообщили, что в доме Лойолы все было готово для побега. Значит, знал о слежке и не решался.
Ждал случая.
Мы допрашивали его в той же комнате, где вчера проходило последнее причастие
осужденных. Эммануил и я. Охрана стоит у входа. Только ответчик один - Игнатий Лойола.
Когда его ввели, я невольно опустил взгляд. Не могу смотреть в глаза святым. Не умею!
Эммануил же с легкой усмешкой молча рассматривал его.
- Ну что, господин теневой генерал, - наконец сказал он, - мне нужны списки
руководства тайного ордена иезуитов.
- И только? - усмехнулся Лойола.
- Можно списки всего ордена.
- Ищите.
Уже искали! Весь дом перерыли. Пусто!
- Сегодня приговорены к смерти пять человек. Если я не получу списки - они умрут.
- Что ж, они встретятся с тем, кто их утешит. Смерть временна.
- Да, конечно. Они умирают, приняв причастие Третьего Завета.
Я решился поднять глаза. Лойола слегка побледнел.
- Не все, - негромко произнес он.
- Да. У тех, кто отказывается, я забираю души. Я не могу допустить их гибели.
- Ты сказал, - Лойола перевел взгляд на меня. - А ты слышал.
Эммануил тоже смотрел на меня.
- Я не могу допустить их гибели, - раздельно сказал он.
- Врешь! - крикнул святой. - Ты ведешь их к гибели!
- Замолчи! Мне не до богословского спора. Списки!
- Списки? Да я гонял вашего брата палкой еще четыре века назад!
Господь улыбнулся.
- Считаешь меня бесом?
- Нет, всего лишь Антихристом.
Это слово хлестнуло меня, как пощечина. Второй Франциск Ассизский! Да что вы
понимаете, святоши! Эммануил столько сделал для человечества, что вам, организаторам
бесполезных орденов, и не снилось! Пару больниц построили? И тысячу колледжей,
отучающих мыслить свободно! И десяток войн за веру. Господь тоже ведет войну, но я вижу
смысл и результат.
- Господи, давай допросим его по-другому, - тихо посоветовал я.
- Нет. Я не унижу этим святого.
- Не унизишь? - Лойола усмехнулся. - Ты просто бессилен против меня!
- Ты принес присягу.
- Только устами. Господь видел в моем сердце. Он знал, зачем я это делаю. Мой
адмонитор отпустил этот грех.
- Кто адмонитор тайного ордена?
Лойола улыбался. Победной улыбкой. Сам огонь, сгусток энергии. Казалось, что ему не
пятьсот лет и не шестьдесят, на которые он выглядел, - двадцать! Юный рыцарь у стен
Памплоны защищает своего единственного истинного сюзерена - Христа!
Я поразился своей мысли. Какой Христос?! Христос сидит рядом, по левую руку от меня,
и судит изменника!
- Подумай о тех, кто умрет сегодня, - устало сказал Эммануил. - Ты можешь их
спасти.
- Их может спасти только Бог.
- Грош цена твоему милосердию.
Разговор пошел по кругу. Они просто не слышали друг друга.
Эммануил встал. Я было последовал его примеру, но он взглядом приказал мне сидеть.
- Пусть человеки решают судьбу человеков. Пьетрос! Его судьба - в твоих руках.
И направился к выходу.
Игнатий рассмеялся:
- Бежишь, поджав хвост!
Эммануил не прореагировал.
Он был уже у дверей, когда Лойола снова окликнул его. Совсем по-другому, очень мягко.
Как милосердный священник на исповеди.
- Постой! Ты ведь человек... Наполовину. Ты можешь спастись.
Эммануил резко обернулся. Почти крикнул:
- Что, велика честь спасти Антихриста?!
Вышел и хлопнул дверью.
Я остался наедине с Лойолой. И снова почувствовал холодные ветры вершины. Я
прекрасно понимал, чего от меня хочет Эммануил. Я уже научился слышать невысказанные
приказы.
Лойола подошел ко мне. Сел рядом. Я понял, что смотрю в пол.
- Что, трудно, мальчик? Выбирай. Ты-то точно можешь спастись.
- Поздно. Я слишком далеко зашел.
- Поздно не бывает. Когда-то я стоял у окна, у которого молился, и думал о смерти,
потому что мои грехи невозможно искупить.
- Какие ваши грехи!
- Считать себя величайшим из грешников - форма гордыни.
- Вы напрасно тратите слова. Я верен ему. Он - великий человек.
- "Человек"! Ты сам сказал. А выдает себя за Бога.
- Он способен на то, что невозможно для человека.
- Да, у нас сильный враг. Но ему недолго осталось.
- Он вам враг, не мне.
- Тебе тоже. В том-то и дело! Ты не понимаешь! Он погибнет, и вы все погибнете вместе
с ним.
- Пусть. Я уже выбрал.
Какой у меня выбор! Что, пойти с тобой? Босиком по пустыне? Я - Великий Инквизитор
огромной Империи. От таких должностей не отказываются! Вы сами виноваты. Я помню ваш
колледж. Эти бесконечные соревнования классов, эти списки лучших учеников. Как я
радовался, когда попадал на вершину списка...
Я попал на вершину списка, святой Игнатий! И я с нее не сойду!
Он вздохнул.
- Тогда пошли. Или ты убьешь меня прямо здесь?
- Пошли.
В последнее время вошло в моду оправдывать предателей. Иуда, Брут, Ганелон... Как
можно совершить такое ради денег, карьеры или власти? Тут более благородные причины:
самопожертвование, любовь к свободе, даже преданность.
Бред! Все проще и грубее: деньги, карьера, власть. Оправдания придумываем мы сами.
Мы вышли на тюремный двор. Небо прояснилось, по небу неслись облака, и в разрывах
сияло солнце. На траве чернела вчерашняя кровь.
- Ты позволишь мне помолиться? - тихо спросил святой.
- Да.
Лойола преклонил колени:
Душа Христова, освяти меня.
Тело Христово, спаси меня.
Кровь Христова, напои меня.
Вода ребра Христова, омой меня,
Страсти Христовы, укрепите меня.
Я достал пистолет, который последнее время всегда носил с собой. Взвел курок. Лойола,
казалось, не услышал. Он продолжал, уверенно, страстно:
Благий Иисусе, услыши меня:
В язвах Твоих сокрой меня.
Не дай мне отлучиться от Тебя.
От лукавого защити меня.
В час смерти моей призови меня
И повели мне прийти к Тебе,
Дабы со святыми Твоими восхвалять Тебя
Во веки веков. Аминь.
В этот момент я выстрелил ему в голову.
Свет! Огромный шар света, словно шаровая молния. Он поглотил меня. Я задохнулся и
потерял сознание.
...Я обнаружил себя лежащим на земле. Навзничь. В небе прибавилось голубизны. Сияло
солнце.
Я приподнялся на локте и увидел кровь. На траве, на рубашке, на ладонях. При выстреле в
голову бывает много крови. Где-то я читал об этом.
Марк неумело перебирал струны. Три аккорда. Я и не думал, что он вообще когда-нибудь
держал гитару в руках. Он хрипловато запел. Что-то о "наших ребятах".
Я лежал, развалившись на диване. Уши вяли. Я не сноб, и с музыкой у меня не очень, но
трех аккордов мне мало.
- Да ты не переживай, Петр, - сказал он, прервав пение. - Мы на войне. После первого
убийства всем дерьмово.
- Когда выстрелом в затылок - это не война.
- На войне, знаешь, всякое бывает.
- Да и не первое... Был Сугимори, потом - смертные приговоры. Здесь другое...
Когда-то я преклонялся перед ним. Нас так учили в колледже святого Георгия. Я убил кумира.
"Встретишь святого - убей святого". Освобождение от самодовлеющих стереотипов.
Я говорил в пространство, не надеясь, что Марк поймёт меня. Впрочем, почему не
поймет? Умный мужик, просто не очень образованный.
Он отложил гитару и достал сотовый. Обнадеживающе посмотрел на меня.
- Такаги-сан?.. Через часок... Пропустят... Нет, немного. Пару ящиков... Да, парочку...
Ждем.
- Это кто?
- Хозяин ресторанчика. Тебе расслабиться надо.
- Ох, Марк, пить с горя - последнее дело.
- Это смерть предателя - горе?
- Нет. Смерть души.
- Ну, это не ко мне. Это к Господу.
- Не хочу я с ним разговаривать!
Марк пожал плечами:
- Ну и не надо.
Послышалось шуршание раздвигаемых перегородок. На пороге стоял пожилой японец,
две девушки в кимоно и двое слуг. Все низко кланялись. Рядом с ними на полу помешались два
пластиковых ящика. Девушки несли какие-то музыкальные инструменты с длинными грифами.
Я поискал в памяти названия: сямисэн, китайская цитра... Впрочем, я лютни от мандолины не
отличу, не то что цитры от сямисэна!
Марк изобразил легкий поклон и поманил гостей. Ящики перекочевали в комнату.
- Марк, ты что, с ума сошел? - прошептал я по-русски. - Два ящика водки?
- Да какая водка! Сакэ это. Шестнадцать градусов. Бражка рисовая!
- Но два ящика!
- Да ладно тебе.
У низкого столика рядом с моим ложем уже хлопотали японцы. Я так и не сменил позы.
Японцы не удивились.
Такаги достал странный предмет, похожий на средневековый матерчатый кошель,
набитый деньгами, но раза в три больше, и водрузил его на стол. "Кошель" был зеленоватого
оттенка с вытканной на одной стороне большой хризантемой. Над "кошелем" помещался
металлический крут с отверстиями. Наконец до меня дошло. Японец вынул спички и зажег газ.
Газовая горелка. В "кошеле" очевидно, небольшой баллон.
Девушек можно было бы назвать симпатичными, если поубавить белил. К тому же я
совершенно не понимаю зачем сбривать брови и рисовать их на лбу на три сантиметра выше,
чем нужно. Прелесть черненых зубов также недоступна для моего грубого европейского вкуса.
Я люблю естественность.
На одной из них было малиновое кимоно с крупными белыми цветами, на другой -
розовое с бледно-голубыми. Вот это действительно красиво.
- Тани, - поклонилась одна девушка.
- Токи, - другая.
И Тани (а может быть, Токи, я немедленно забыл, кто есть кто) поставила на горелку
глиняный кувшинчик, наполненный сакэ.
К сакэ полагались суси, точнее макисуси - рисовые столбики, обернутые чем-то черным.
Я предположил, что рыбьей кожей. Ими уже был уставлен весь стол - сортов десять,
аккуратными партиями по семь штучек на деревянных подносиках. Как шашки.
Девушка в малиновом с поклоном подала мне малюсенькую пиалу (объем - четыре
наперстка) и услужливо пододвинула суси.
К суси полагались приправы. Белая, зеленоватая и нежно-розовая, напоминавшая тонкие
кусочки лосося.
Японский трактирщик с невозмутимостью самурая и обходительностью гостиничного
служащего тактично предупредил:
- Это очень острый соус, сэнсэй. И это тоже очень острый соус.
Девушка в розовом взяла цитру, поклонилась. Начала игру. Немного странная музыка.
О пустых вещах
Бесполезно размышлять,
Лучше чарку взять
Хоть неважного вина
И без дум допить до дна!
Ее подруга продолжила:
Если в мире суеты
На дороге всех утех
Ты веселья не найдешь,
Радость ждет тебя одна:
Уронить слезу спьяна!
Между делом мне поднесли еще одну пиалу, потом еще. Внутри рисовых столбиков в
качестве оси цилиндра помещались кусочки рыбы и еще чего-то желтого и хрустящего на
зубах. Притронуться к соусам я не рискнул, а вот розовой штуки попробовал. Она оказалась
вовсе не рыбой, а чем-то овощеобразным, была неимоверно остра и тоже хрустела.
Всем живущим на земле
Суждено покинуть мир.
Если ждет такой конец,
Миг, что длится жизнь моя,
Веселиться жажду я!
Гм... Не ожидал я от японцев такой хайямовщины.
- Это какая-то классика? - спросил я у девушки в малиновом.
- Это Отомо Табито, сэнсэй.
Имя мне ничего не говорило, но я не стал продолжать расспросы, чтобы не обнаружить
свое вопиющее невежество.
Пилось легко. После пятой пиалы мне стало получше. Это обнадеживало.
Останавливаться не хотелось.
За час мы уговорили с десяток кувшинчиков.
А потом появился Эммануил. Впрочем, возможно, мне это пригрезилось. Я уже плохо
осознавал окружающее.
Он сел на дзабутон непосредственно напротив меня, так, что я смотрел на него сверху
вниз. Я осознал неправильность ситуации, но с
...Поділитися у соцмережах
