Жанр: Фантастика
Приговоренные к власти
... только что с него взыскали долг...
А преследователи отчего-то медлят с погоней, и не кричат больше, и не
требуют вернуть мальчишку, и не обещают жизнь. Сомкнув редкий круг, они
стоят на почтительном расстоянии от умирающего, и на лицах их - суровое,
сосредоточенное внимание. А громадный, больше медведя, звонко-седой воин,
предлагавший ему несколько мгновений назад жизнь, улыбается, опираясь на
широкую двулезвийную секиру, и кивает кому-то, кого никак не в силах
разглядеть истекающий кровью светлоглазый...
Варвар стонет, жалобно и в то же время - радостно.
Он видит, как приближается и наклоняется над ним светлый лик
Мечерукого Гэза, покровителя удальцов. Он, отец друидов, приветствует
своего храброго сальдурия, оказывая ему невиданную честь личной встречей.
Чтобы удостоиться такого, надо быть просто храбрецом! Никогда не
придет встречать тебя Погонщик Стрел, если ты родился на свет обычным
воином, а не племянником риага...
Но что это?
Сгустившись из ничего, спускается с небес, и приближается, и наклоняется
над ним, затмевая светлый лик Мечерукого Гэза, огромная, ростом под самые
облака тень, полыхающая угольями глазниц! Варвар видит льдистый клинок в
сумрачных пальцах морока, клинок, который страшное видение устремило
прямо на него.
Светлоглазый пытается закричать. От ужаса, а еще от того, что боль,
которой только что не было, вернулась опять! Только теперь она еще злее, она
не печет, как огонь, и не студит, подобно морозному ветру! Нет, она словно бы
впивается пиявкой и высасывает нечто, никак не желающее истекать из печени,
волшебного сосуда, хранящего, как всякому известно, плоды жизненной силы!
Эта боль сродни молчаливой тени, бесконечно близко склонившейся над ним,
ни в чем не повинным сальдурием Мечерукого Гэза.
Варвар хочет пошевелиться. Ощутить руки и ноги. Может быть, тогда
удастся напугать тень. Отогнать ее. Ведь может же быть так? Он ведь ничего
плохого не сделал духам этого леса, ни феям, ни эльфам! Не сломал ни ветки!
Не потревожил мышиной норки! Он и побратимы, которые уже мертвы,
недаром учились у почтенных друидов. Они знали: Лес обижать нельзя!
Поэтому они везде, где ни шли, причиняли вред только двуногим, но ведь эти
двуногие не были детьми Мечерукого Гэза?! За них, полулюдей, не карают
боги! Варвар старается объяснить это вслух, чтобы Тень поняла и ушла прочь...
Но не может.
Ему мешает язык, ставший огромным и сухим. Больше Чистого Камня
Скарваллах Ллевелента и тверже хороший срок провисевшей на солнце рыбы
эмайн о'эйра...
Он не видит уже, как сужается вокруг него людское кольцо. Что ему до
двуногих?! Он следит только за Тенью, которая медлит, не тянется больше к
беззащитному горлу, не вспарывает душу рдеющими в глазницах угольями...
Может быть, Тень узнала его, племянника могучего риага, и устрашилась? О!
Бойся, Тень, бойся! Стоит тебе причинить вред, и могучий риаг пойдет к
сильным друидам, и даже к тем, что не волхвуют ни для кого, кроме ард-риага
Бранноха О'Бойхха, верховного властелина настоящих людей, и они не откажут
ему, имеющему заслуги перед самим ард-риагом!..
А может быть и так, что Тень смилостивилась, поняв, что он - хороший,
честный, не совершивший ничего недозволенного человек?.. Да, добрая Тень?
Это так?..
Варвар, приложив немалое усилие, шевелит губами и слышит свой голос,
отчетливый и внятный. Тень отзывается басовитым рокотом, а откуда-то из
недостижимой дали доносится ответный гул, схожий с гневным ревом
огромной, взбешенной ледоходом реки...
- Ну что же ты, Господин? - спрашивает Аэроп, движением подбородка
указывая на распростертого в луже крови варвара со страшной раной поперек
живота. Нутро светлоглазого распахнуто настежь, словно ворота
гостеприимной усадьбы, и сизо-лиловые блестящие кишки, густо окрашенные
желтыми, алыми и белесыми сгустками, расползаются по траве, повествуя
любопытным, что съел убийца, проснувшись нынешним утром.
Пирр знает, что надо делать.
Аэроп рассказывал об этом много раз, может быть, сто или даже больше, и
рассказы его были гадки, как страшная сказка, и так притягательны. Сладкой
жутью недозволенного веяло от них, и невозможно было представить, что
неизбежен приход дня, когда ему, Пирру, предстоит сделать то, что совершил в
свое время почти забытый отец! И мифический, словно и не бывший никогда из
плоти и крови дядя, погибший далеко за морем! И сам Аэроп, да и каждый
молосский мужчина! Он не верил, что сумеет, но в то же время знал, что в
должный момент не дрогнет! Иначе на груди его никогда не поселится орел,
такой же, как у наставника, только еще больше и увенчанный диадемой...
Пирр знал, что не отступит, когда придет этот день, вот только не думал,
что он обрушится столь неожиданно.
- Ну же, царь-отец! - полупросит-полуприказывает Аэроп, и взгляд его
ощутимо толкает в спину.
Пирр делает шаг вперед, к поверженному.
В глазах варвара, ставших невероятно прозрачными, словно голубизна их
выцвела, плывут весенние облака. Он видит: Тень сгущается, оплетает со всех
сторон. Скачком, непредставимо быстро, все вокруг делается ярким,
отчетливым. И неслышным. Тень больше не Тень. Громадная птица с хищно
изогнутым клювом, немножко похожая на сокола, но не более, чем похож
обычный риаг на ард-риага Бранноха, топорща белый хохолок на изящно
поставленной голове, садится на грудь, глубоко в плоть запустив острые когти,
растопыривает необъятные крылья, и сквозь войлок тишины в слабеющий
разум врывается пронзительный, непередаваемо торжествующий клекот.
А спустя еще миг птица расплывается и пропадает... И несмотря на
слабость, укутавшую тело спасительной пеленой безразличия, чужак громко
вскрикивает... А те, кто стоит вокруг, замечают, как вздрагивают, не сумев
издать ни звука, посиневшие губы...
Мечерукий Гэз! Это же... просто мальчишка!
Пирр седлает окровавленное, трудно дышащее тело, и Аэроп властно
вскидывает руку, повелевая иллирийским дружинникам удалиться. И бородачи
уходят, не оглядываясь. Они догадываются, но вовсе не желают знать, что
произойдет сейчас на поляне. Да и нет у них права любопытствовать. Каждое
племя имеет свои обычаи, хранимые в тайне от чужих, даже если чужие - самые
близкие друзья. Есть такие обряды у иллирийцев. Есть, разумеется, и у
молоссов. И негоже иллирийскому глазу видеть, пусть и случайно, как молоссы
исполняют древние таинства.
Кому охота иметь дело с разгневанными духами чужих предков?
- Погоди, мой царь!
Опустившись на колени, Аэроп жесткими пальцами, ломая корявые ногти,
ковыряет землю, рыхля ее, прокапывая неглубокую ямку...
- Ты готов?
Пирр, крепко зажмурившись, кивает.
- Открой глаза! Именем праотца-Орла, царь-отец!
Веки распахиваются сами собой, и неведомая сила, потеснив разум,
прохладной волной вливается в дрожащие руки. Глубоко вздохнув, Пирр
задерживает глоток воздуха в груди, крепко сжимает обеими руками мохнатую,
увенчанную козьим копытцем рукоять сизого варварского меча...
...и, стонуще выдохнув, вонзает узкое лезвие в грудь лежащего под ним
человека.
Варвар обмякает мгновенно, успев ощутить напоследок нежное дуновение
ветерка, коснувшегося самого донышка иссякшей души; пшеничновласая дева
с голубыми глазами, суровая посланница Мечерукого Гэза, обнимает
племянника, помогая встать со склизкой от крови слабенькой травки и взойти
на крылатую колесницу, запряженную тремя черными гусями.
Надо спешить! Вон, далеко впереди, исчезает в синеве клин таких же
колесниц, уносящих в Чертог Мечерукого славных сальдуриев, и они,
оборачиваясь, зовут варвара, окликают его, подзадоривают, спрашивая: ужели
ты, лучший из нас, войдешь в ворота Чертога последним?
Гони гусей побыстрее, дева!
Подбородок светлоглазого отваливается, и по некогда выбритому, а сейчас
заросшему густой щетиной подбородку, скатившись со щеки, сползает крупная
прозрачная слеза...
И Пирру на краткий миг грезится в прозрачных озерах пусто глядящих
глаз мертвеца невероятное: распахнувшаяся в высоком поднебесье дверь и
мелькнувшая за ней тень быкоподобного воина, приставившего ко лбу
длинную, беспалую, похожую на узкий обоюдоострый клинок ладонь.
Небесный великан угрожающе хмурит брови в мертвой прозрачной
глубине. Пирру не страшно. Напротив! Он презрительно кривит губы, а руки,
словно сами по себе, вершат положенное. Мальчик легко, словно не в первый
раз, вспарывает грудь врага, просовывает в еще теплое нутро ладонь, раздвигая
гибкие кости ребер, и извлекает из потайных глубин человеческого тела
кровавый сгусток едва заметно трепещущего, исходящего паром мяса.
Перехватив варварское сердце, Аэроп в мгновение ока разрывает его на
три почти равные части, пальцами, без помощи металла, как предписано
обрядом. Одну из них торопливо, словно опасаясь обжечься о не
принадлежавшее себе, бросает в приготовленную ямку и закидывает ее
комьями влажной земли, заравнивает, затаптывает...
- Прими от детей своих положенное тебе, мать-Земля, и поделись с
праотцем-Орлом, - слышит Пирр напевный шепот наставника. - И вы отведайте
от доли, принадлежащей вам по праву, царь мой и побратим Александр, и царь
мой Эакид, и царь отца моего Арриба, и царь деда моего, Неоптолем, и царь
прадеда моего, Алкета, и царь прапрадеда моего, златоустый Фариб. Этот дар
посылает вам верный молосским обычаям Пирр, плоть от плоти вашей, кровь
от крови вашей, кость от кости вашей, продолжатель вашего бытия! Я же,
ничтожный Аэроп, по праву наставника, как положено от века, преломляю с
вами принадлежавшее вам и беру свою долю...
По локоть измазанная бурой жижей рука бросает в рот обрывок теплой
еще вражеской плоти, тяжелые челюсти мерно движутся, разжевывая долю,
положенную наставнику, и в уголках заросшего сивой бородой рта вскипают
розовые пузырьки переполнявшей гортань слюны.
- Ешь, царь-отец!
Пирр замешкался.
Представились вдруг изогнутые дугой брови Кинея, презрительно сжатые
губы. Что скажет он, узнав? Сомнение мелькает и исчезает, словно роса под
лучами солнца.
Кто-то невидимый и неощутимый требует: не медли!
И подсказывает: Киней ничего не скажет. Потому что ничего не узнает.
Никогда. Он хороший. Он умный и любимый, и всегда будет таким, как бы ни
сложилась жизнь.
Но...
"Но он всего лишь мудрец!" - впервые думает мальчик неполных
одиннадцати лет от роду, только что ставший взрослым мужем и воином.
"И всего-навсего грек!" - презрительно кривится мужчина, только что по
древнему закону выкупивший у предков диадему молосских царей.
И Пирр, сын Эакида, внук Аррибы, правнук Неоптолема, праправнук
Алкеты, прапраправнук Фариба Златоустого и потомок Ахилламирмидонянина,
решительно вонзает зубы в теплое, жесткое, липкое,
безвкусное, источающее кисловатый парок мясо.
Скодра. Весна года 468 от начала Игр в Олимпии
Беспощадно дразнящий чуткие ноздри дух жареного с чесноком мяса
проникал в самые укромные уголки царского подворья. Густой очажный дым
висел в туманном воздухе совсем низко, пристилаясь вплотную к половицам, и
отблеск огня, вволю насытившись запахами, уже не скакал резвым козленком, а
лениво, словно бы нехотя, ползал по закопченным бревенчатым стенам главной
трапезной дворца. А сквозь настежь распахнутые, широченные, словно ворота -
трех быков в ряд можно прогнать, - двери, выходящие прямо в просторный
двор, видны были палатки из козьих шкур, разбитые на утоптанной площадке
перед царским домом, и звериные головы, укрепленные на длинных, увитых
лентами древках, казалось, тоже довольно и сыто усмехались, пресыщенные
духовитым дымом и паром искусно пропеченной в гусином жиру, напитанной
диким тмином и пряными горными травами плоти никем не сосчитанного
числа принесенных в жертву животных.
Все обряды, издревле предписанные при встрече Праздника Весны, были
совершены с надлежащим тщанием. Священная пляска исполнена.
Предсказания, истолкованные слепыми жрецами из отшельничьих пещер,
оказались на редкость удачными. Все нелегкие беседы, что вел царь наедине с
архонтами-старейшинами кланов - со всеми вместе и с каждым в отдельности, -
завершились полным взаимопониманием. Завтра князья горных родов и
старшины рыбацких - а случается, что и пиратских! - поселков отправятся в
обратный путь. Домой, туда, где нет опасной близости слишком
проницательного Верховного Владыки, и каждый из них, в дозволенных,
разумеется, пределах, сам себе царь.
Но, как повелось от пращуров и неуклонно соблюдалось потомками,
разъезду предшествовало праздничное пиршество, и царская щедрость в эту
последнюю ночь Праздника Весны была неизбывной. Общее блюдо и
совместная чаша лучше слов скрепляют узы взаимных клятв. Изобилие яств
предрекало грядущие блага. Некогда, правда, случалось и так, что трапезы
завершались кровопролитием, ибо, хотя в праздник на память о старых обидах
налагается запрет, но терпкие вина, мало знакомые привыкшим к слабенькому
домашнему пиву архонтам отдаленных колен, горячили и без того буйные
головы, отгоняя осторожный рассудок и подталкивая нерассудительные пальцы
к рукоятям кинжалов.
С глупыми, никому не нужными сварами, способными испортить
настроение людям, собравшимся отдохнуть душой, Главкий покончил много
лет назад, решительно и быстро, введя строгое правило: никто, кроме него
самого и личной стражи царя, не имеет права садиться за главный стол
вооруженным! Даже те, кто способен вывести в поле по зову владыки
полтысячи и больше готовых к битве мужчин. Не желающие расставаться с
кривыми кинжалами, разумеется, не подвергались каре. Их просто не пускали в
трапезную, усаживая с надлежащими почестями за столы, вынесенные во двор
рядом с простыми дружинниками и служителями царского дома. Подобного
позора пылкие вожди отдаленных селений, особенно горных, вынести,
понятное дело, не могли и предпочли в конце концов, убедившись в
непреклонности царской воли, смириться с повелением владыки и не затаивать
зла. Тем более что копить обиду на владетеля Скодры и всея Иллирии было
далеко не самым выгодным предприятием. Напротив, весьма опасным, а
умудренные годами власти старейшины, при всей своей прославленной
вспыльчивости, умели рассчитывать наверняка...
Яства, выставленные царским ключником, воистину стоили того, чтобы на
время расстаться с оружием.
Дымящиеся бычьи, бараньи, свиные туши, целиком насаженные на
огромные вертела и лишь перед самым рыком рога, возвещающего о начале
пиршества, извлеченные из ям с раскаленными камнями на дне. Истекающие
соком кровяные колбасы с ячменными лепешками, изжаренными в меду. И
одуряюще ароматные колбасы, выкопченные на дыму можжевельника. Сыр -
мягкий овечий и жесткий козий. Рассыпчатый кобылий творог. Хрустящие при
малейшем прикосновении, покрытые легчайшими капельками жира птичьи
тушки, от крохотных перепелиных до гигантских, принесенных с гусиных
пастбищ. И десятки блюд с рыбой, нежно прожаренной форелью горных рек и
привозной, доставленной в кадушках с побережья и приготовленной
специально приглашенным из Амбракии поваром-рыбником во многих и
многих видах, под грубыми местными и остро-пряными привозными соусами.
Все это покоилось на столах, теряясь в изобилии иных, неперечисленных,
кушаний и заедок...
И вино, вино!
Ради этих терпких, и сладких, и горьковатых на первый вкус напитков
смиряются вожди колен, кланов и поселений с временной пустотой
прадедовских ножен! Ибо тех, кто пирует на дворе, служители обносят, хоть и в
неограниченном количестве, а все же обыкновенным, привычно-скучным
пивом и медовой бузой, изготовить которую мастерица любая женщина в
горах.
О глоток солнца в фиале, дар божественной лозы!
Розовое хиосское, резковатое на вкус, но освежающее гортань, подобно
ветерку, густо-пурпурное лемносское, величаво наполняющее кровеносные
жилы и возвышающее мысль до невероятных высот, желтое, словно солнечный
блик на озерной глади спустя три часа после полудня, киосское, отсвечивающее
лунным серебром кефаллонийское, убивающее утреннюю тяжесть в затылке,
маслянистое, почти как летний мед, выдавленное босоногими виноградарями
Фасоса и легко струящееся, водянистое, не опьяняющее, рожденное под
древними каменными прессами Дулихия... О! Целый год набирает опытный
ключник эти сгустки жизни, отведывая по глотку из пузатых пафосов,
привозимых на пробу из портовой Амбракии и торгового Эпидамна ради того,
чтобы в назначенный вечер жизнь и солнце тугими одуряющими струями
ударили в фиалы почетных гостей приветливого царского дворца!..
После трех почти бессонных дней и ночей, когда в редких перерывах
между обрядами и принесением жертв удавалось склонить голову на подушку в
палатке под родовым знаком часа на два-три, не более, большинство сидящих в
трапезной выглядели измученными. Воспаленные покрасневшие веки,
мутноватые от усталости взгляды, тяжеловатые шутки, не всегда понятные
соседям, зажиточным эллинам, обосновавшимся в Скодре по приглашению
Главкия, прижившимися в Иллирии и ныне, как всегда, зваными на торжество.
Впрочем, эллины не понимали многого. Например, как можно пить
напиток, затуманивающий разум, не разбавляя его хотя бы наполовину чистой,
прозрачной, удивительно вкусной ключевой водой?! Недоумение их было
огромно и искренне, почти равняясь с потрясением иллирийцев, впервые
увидевших, как греки, считающиеся разумниками, портят божественные вина,
разбавляя их едва ли не пополам безвкусной водичкой...
И все же гости веселились, не навязывая соседям своих взглядов на то, как
именно должна радоваться душа.
В отличие от изящно вкушающих и аккуратно выпивающих эллинов
могучие иллирийские архонты, почитающие особой доблестью плясать ночь
кряду после дня пешего хода по горным тропам, запив десятком добрых чаш
едва ли не по половине бараньего бока и подкрепив баранинку гусем-другим,
находили в себе, к ужасу и восторгу греческих соседей, силы и на более
приличествующие истинным мужам забавы.
То один из иллирийских вождей, то другой, поклонившись царю, на время
покидали трапезную, уединяясь в отдельных покоях с юными рабынямифракиянками,
чью девственность приберегали специально для этого дня.
Рабство в Иллирии иное, нежели у обитателей юга, оно сходно с
молосским обычаем, пожалуй, даже мягче. Ни одна из этих тоненьких, гибких,
не старше пятнадцати лет смуглянок не была силой принуждена услаждать
плоть господских гостей. Такой обычай мудр. Много ли наслаждения способна
доставить мужчине потная возня с безразличным, не желающим тебя,
войлочно-обвисшим женским телом?..
Излишняя мягкость в обращении с невольниками подчас претит эллинам
Скодры, убежденным, что с живой вещью лучше всего говорить языком плети!
Однако в данном случае, поразмыслив, колонисты не могли не признать
варварские порядки заслуживающими высокой оценки.
Накануне пира старухи, искусные в обучении любовным уловкам, собрав
миловидных рабынь, разъяснили стыдливо потупившим глаза девушкам все как
есть, не стесняясь называть вещи своими именами. Никто, сказали они, не
будет принужден к соитиям против воли. Пусть дурочки, излишне дорожащие
своим нетронутым колодцем, немедля возвращаются к прялкам, лоханям и
прочим привычным делам. Разумницы же, сознающие свою выгоду, наутро
после празднества станут вольными и будут с почетом и богатым приданым
отправлены к родителям, невинность же их не потерпит никакого ущерба, ибо у
фракийцев девица, впервые распустившая пояс перед мужчиной в Весенний
Праздник, считается благословенной свыше...
Дурочкой не оказалась ни одна из избранниц.
Напротив, всю ночь из длинного домика в глубине двора, где обитали
прислужницы, доносились тихие, завистливые всхлипы разумниц, на которых
по причине тех или иных изъянов не соизволили обратить внимание
зловредные, излишне придирчивые старухи.
Красавицы мало что умели. Им приходилось учиться на ходу, припоминая,
о чем рассказывали мудрые бабушки, готовя подопечных к нелегкой ночи.
Плавно изгибаясь под переливы двойных свирелей, девушки двигались
вокруг столов медленным хороводом. Они зазывно крутили округлыми
бедрами, и огромные, опушенные длинными ресницами очи их мерцали
загадочно и томно... Возвращающиеся после недолгого уединения с гостем
присоединялись к танцующим, заступая места товарок, уходящих на зов все
чаще, и чаще отставляющих чаши в сторону бородачей. Похоже было, что
круговорот пляски, страсти и вина увлек и самих фракиянок. Все ближе и
ближе оказывались они к пирующим, позволяя уже не только оценивать себя
вприглядку, выбирая, но и присаживаясь на колени, быстрыми щекочущими
поцелуями щекоча щетинистые щеки. Они подчас вели себя куда бесстыднее
опытных гетер Эллады, но даже не догадывались об этом. Ибо были слишком
невинны, чтобы знать о существовании женщин, торгующих любовью.
Невинность и распутство, сливаясь, образовывали смесь, все больше и
больше распалявшую и без того возбужденных архонтов. И старухинаставницы,
терпеливо объяснившие и показавшие девчонкам, как надлежит
вести себя в эту хмельную ночь, довольно потирали руки, попивая пиво за
столами, стоящими во дворе, и прикидывая, сколь велика будет царская награда
за премудрую науку...
С достоинством восседая по левую руку от царя, Киней с интересом
разглядывал происходящее.
За несколько лет, прожитых в Скодре, праздники иллирийцев стали
привычны ему и даже успели несколько приесться, хотя и к неразбавленному
вину, поглощаемому в невероятных для сына Эллады дозах, и к безотказности
юных соискательниц свободы, украшенной приданым, Пирров наставник не
оставался равнодушен. Однако сейчас, после третьего по счету уединения,
ощущая приятную опустошенность в чреслах, Киней пришел к выводу, что
лишь иллирийцам под силу сверх трех раз пользоваться ожесточенно
теряющими невинность фракиянками. Хотелось заняться чем-либо
возвышенным. И Киней, отвечая подчеркнутой надменностью на скептические
взгляды иллирийцев и с показным смущением пожимая плечами в ответ на
восхищенные жесты братьев-эллинов, прикидывал, что из происходящего
достойно упоминания в письме, которое следует оказией отправить Гиерониму.
Долг дружбы свят!
Уже более года минуло с того дня, когда старый, давно не виденный друг,
единственный, пожалуй, кого мог бы назвать так Киней-афинянин, помимо
жизнеописания своего божества Деметрия увлекся естественной историей, для
каковой и просил - нет, требовал! - все новых и новых подробностей из
обыденной жизни варваров европейских, пусть не столь яркой, как цветастое
бытие азиатов, зато не в пример хуже изученной падкими на симпатичные
анекдоты, но ничего не смыслящими в высокой науке современными
Геродотами. Отказать Гиерониму было немыслимо, да и не хотелось. В конце
концов, приятель твердо пообещал, что архитруд свой по завершении посвятит
не кому-либо иному, а именно "милому другу Кинею Афинскому,
прозябающему во имя науки в мрачных, удаленных от света культуры краях", и
что имя его в посвящении будет стоять сразу же после имен
"наивсесправедливейшего и щедро изукрашенного скромностью, равно как и
прочими добродетелями" Антигона, наместника Азии, и его сына,
"богоподобного, не знающего поражений, прославленного многими
атическими дарованиями и непорочностью" Деметрия...
Панорама происходящего впечатляла безыскусной, поистине варварской
дикостью. Бесспорно, ни Кинея, ни тем более Гиеронима не смогла бы удивить
аляповатая пышность, избыток позолоты и завитушек, отсутствие вкуса и
строгости линий. Всего этого эллины и упорно приравнивающие себя к ним
македонцы навидались за десятилетия восточных походов. Не сразила бы их и
откровенная грубость. Но в том-то и дело, что сидящие вокруг отнюдь не
напоминали ни каких-нибудь мифических лапифов, не знавших огня и
закутанных в невыделанные шкуры, ни козлохвостых гипербореев, по слухам,
которые Киней в отличие от того же Гиеронима склонен был считать
вздорными, предпочитающих расхаживать вообще в наготе, невзирая на вечные
снега, лежащие окрест.
"Нет, сидящие вокруг были вполне людьми, хотя речь их вовсе не была
греческой, да и манеры тоже оставляли желать лучшего. Скорее всего, -
размышлял Киней, меланхолично обгладывая прекрасно прожаренную утиную
ножку, - таковы же были и наши, эллинские прародители, прежде чем они
набрались элементарной культуры и по заслугам получили прозвище
"наставников Ойкумены". Если это так, то вокруг меня - наше же прошлое,
давно отжившее и канувшее в небытие, и вот эту-то мысль и следует особо
подчеркнуть, составляя послание Гиерониму..."
Единственное, что докучало ему сейчас, удивляло и даже вызывало
смутный протест, разумеется, не высказываемый во всеуслышание, это
странные гости царя Главкия, прибывшие незадолго да начала празднества и
уже собиравшиеся в обратный путь, но оставшиеся до окончания торжеств по
особой, небывало почтительно высказанной просьбе царя Иллирии. Двое в
простых туниках, высоких сандалиях и широких дорожных поясах сидели на
противоположной стороне стола, чуть наискосок от Кинея и, не обращая
внимания на происходившее вокруг, даже на ухищрения впавших в экстаз
плясуний, спокойно и аккуратно насыщались, отправляя в рот то небольшие
кусочки жаркого, то крохотные ломтики фаршированной по-иллирийски рыбы
и тщательно, со вкусом их пережевывая. Лиц их не было видно под сплошными
черными капюшонами-мешками с прорезями, позволяющими наблюдать за
происходящим и вкушать пищу.
Зловеще выглядели эти колпаки. Отталкивающе. И дворцовые служители,
почтительно кланяясь прибывшим, принимая у них поводья, старались
держаться поодаль, украдкой - Киней заметил! - растопыривая пальцы
рожками, словно желая защититься от сглаза или черной порчи. Попытка
обратиться к непонятным незнакомцам оказалась тщетной.
Два капюшона слегка колыхнулись, отвечая на учтивое приветствие, два
глухих, явно намеренно измененных голоса пробурчали что-то невнятное.
И потом таинственные гости бесшумно проследовали в отведенную им
отдаленную комнату, и спустя два часа, осторожно, словно бы даже испуганно
ступая, к дальней двери прошел и, задержавшись на пороге, негромко постучал
особым - тук! тук-тук! тук-тук! тук! - стуком: осведомляясь, можно ли войти, не
...Закладка в соц.сетях
