Жанр: Фантастика
Приговоренные к власти
...о свиней... А вокруг
уже кипит другой бой, тот, который не был предусмотрен великолепной
стратегемой Деметрия! Напротив, громадноухие великаны беспорядочно
мечутся среди людей, топча и разбрасывая неостановимых в разбеге
тарентинских всадников! Ряды этерии смешиваются, чтобы не угодить слонам
под ноги... И враг в глухом лаконском шлеме вдруг налетает сбоку, и еще один
почти сзади...
С того момента не было уже на поле боя вождя и стратега Деметрия!
Обычный всадник, один из множества бойцов этерии, он покрыл себя славой в
тот день, но не славой полководца! Он дрался, чтобы умереть так, как те, о ком
поют аэды, и одному лишь Пифону обязаны остатки армии тем, что сумели все
же вырваться из почти замкнувшегося в тылу кольца врагов...
Старик сделал то, что много выше человеческих сил и станет легендой!
Останься он в живых, мало чья слава смогла бы сравниться с его славой! Но он
пал там, под Газой, сбитый камнем из пращи под ноги взбесившихся слонов, и
останки его были опознаны гораздо позже, победителями, по известному всем
македонцам, кому бы они ни служили, сапфировому браслету, подарку
Божественного, надетому по килийской моде и странной для македонского
ветерана прихоти на левую, неисповедимым чудом уцелевшую в сплошном
медно-кровавом месиве лодыжку...
Как донесли лазутчики, Птолемей приказал с честью возложить на костер
немногое, оставшееся от Пифона.
В том числе и браслет.
- Это было подло, повелитель! - едва не плачет Деметрий и совсем помальчишески
вытирает тыльной стороной кисти мокрые ресницы.
Попробуй же увидеть, отец, как видел я! Вот мерно колышущаяся цепь
слонов уже приблизилась к подавшейся назад египетской коннице. Еще миг, и
они соприкоснутся... И внезапно, совсем нежданно, неприятельские всадники
расступаются, выпустив в поле, прямо под ноги слонам юркие, плохо
различимые фигурки, и те принимаются муравьино суетиться, прыгать и
размахивать руками, ловко уворачиваясь от разъяренных гигантов...
- Доски, отец! Доски! Понимаешь? Доски!.. - кричит Деметрий.
Всего лишь широкие тонкие доски, густо усыпанные зазубренными
гвоздями, швыряли на пути элефантерии проворные, зычно вопящие воины в
черно-белых клетчатых головных повязках-куфиях... И какой-то миг Деметрию
пригрезилось, невзирая на расстояние, что прямо перед ним мелькнуло
горбоносое лицо Рафи Бен-Уль-Аммаа с распяленным в безмолвном крике ртом
и вытаращенными глазами! Понукаемые махаутами слоны рвались вперед и
калечили ноги!
Они вопили и топтались на месте, а люди кельби, частью конные, но в
большинстве - спешившиеся, осыпали стрелами и камнями башенки на
слоновьих спинах, сбивая на землю тщетно пытавшихся прикрыться
маленькими круглыми щитами беззащитных погонщиков... И когда махаутов не
стало, обезглавленная элефантерия развернулась вспять, тупо, дико,
неостановимо бросившись навстречу отборной, уже не способной ни свернуть,
ни остановиться тарентинской коннице...
Что было дальше?
Этого не может вспомнить гетайр Деметрий, под правый сосок которому
на три пальца вошло тонкое острие египетского дротика, смазанного ядом, к
счастью, судя по всему, старым и наполовину утратившим силу... Пусть отец
спросит у Зопира, когда войсковые врачи подлатают одиннадцать колотых и
рубленых ран, оставленных на теле перса копьями, дротиками и мечами
наемников Птолемея...
Вокруг черного, уже не такого тусклого зрачка наместника Азии
неторопливо появляется холодная, светло-серая кайма райка.
- Садись, сын. Поговорим, - по-прежнему тихо позволяет Антигон. И,
видя, что до Деметрия не дошел смысл сказанного, повторяет:
- Садись!
Ноги сообразили прежде подернутого дымкой разума и мягко
подломились, уронив крупное тело Деметрия на жесткое войлочное сиденье.
- Скажи мне... - голос старика прозвучал негромко, как звучал и прежде,
но было на сей раз в нем что-то иное, не угрожающее. Скорее всего просто
бесконечная усталость. - Ведь вы подошли к Газе внезапно. Почему ты
запретил Пифону атаковать с ходу?
Одноглазый, как всегда, знал все до мелочей. И сыновний отчет нужен ему
был, выходит, вовсе не для того, чтобы разобраться в происшедшем. Деметрий
вдруг ясно понял: он говорил впустую! Отец уже разобрался во всем. До конца.
И сделал выводы.
- Я не хотел, чтобы победа была бесчестной, - упавшим голосом ответил
он.
Плотно сомкнутые губы наместника Азии внезапно дрогнули, сделались
вялыми, старческими.
- Мальчишка!..
Так горько было это сказано, что Деметрий понял вдруг, что пугающая
пронзительная и одновременно тусклая тьма в отцовском оке - вовсе не сгусток
гнева, не презрение, не бешенство, нет...
... а след еще не совсем отпустившего душу отца страха.
Страха, рожденного знанием о ране под правым соском.
Перешедшего в панический ужас при виде этой раны.
Страха... неужели?! - за него, единственного сына...
- Папа!
Большое, несколько рыхловатое, несмотря на многочасовые упражнения,
тело сползло на ковер, и светлокудрая голова уткнулась в твердые, костистые
колени Одноглазого.
Загрубевшие, плохо гнущиеся пальцы ласково коснулись затылка.
- Я виноват перед тобою, сынок! - заговорил Антигон, неумело перебирая
локоны сына. - Я надеялся успеть разгрести всю грязь до того, как ты
повзрослеешь. Прости. Не успел. Ты уже не мальчик, даже не эфеб. Скоро ты
сам станешь отцом и подаришь мне внука. Именем Деметры, благонесущей
покровительницы твоей, заклинаю тебя, мой мальчик: не повторяй моих
ошибок!
Почудилось? Или кованный из металла старик действительно всхлипнул?
- Знай! Все разговоры о благородстве, чести и достоинстве воителей -
всего только россказни! Пустые побасенки! У взявшего в руки меч две задачи:
выжить и победить! Таков товар, и цена не имеет значения. Ты слышал о
Спитамене? Положено говорить, что Божественный искусными маневрами
загнал его в соленую пустыню и принудил покончить с собой. Так вот, его
нельзя было одолеть, он разгадывал все наши уловки, и солончаки были для
него родным домом. Божественный поступил проще: он подослал к
неуловимому женщину, которую тот безнадежно любил. Как и все женщины, та
ценила украшения больше, чем какую-то любовь, к тому же любовь глупца,
избравшего не почет и богатство, а бесплодные скитания среди песков. Ты
слышишь меня? Никто, кроме меня, не расскажет тебе об этом, потому что это
приказано забыть. Эта женщина легла с влюбленным, поднесла ему чашу,
усыпившую дурака навсегда. А потом она...
Пальцы старика замерли и сжались, комкая искусно завитые кудри.
- Потом эта сука отрезала мертвому голову, потому что ей нужно было
доказать право на вознаграждение. И ей была выдана награда, немедленно и
сполна... А Божественный объявил себя победителем Спитамена. И ныне
наставники заставляют учеников писать сочинения о том, как отвага
Божественного подчинила непокорные пески.
Больно ухватив сына за волосы, Одноглазый рывком приподнял голову
Деметрия, заставляя глядеть себе в глаза.
- А мне победа над Эвменом обошлась в сто тридцать аттических талантов
золота. Из его же казны! Вернее, из казны Царя Царей!
Закусил губу. Разжал пальцы. Оттолкнул.
- Сядь. Не там! Здесь, рядом. Подвинься поближе. И слушай внимательно!
Подумал. Облизал сухие губы.
- Ты задумывался когда-нибудь, почему я веду войну против всех? Никто
не может понять этого. Хотя и пытаются. Одни считают меня глупцом,
верящим в возможность невозможного, вроде Пердикки. Другие - рабом
тщеславия. Третьи - идеалистом, пустым мечтателем, охотником за миражами.
А правда проще. Правда всегда проста. Когда Божественный ушел и стратеги
принялся делить сатрапии, меня не было в Вавилоне. Так уж вышло. Я усмирял
ликийцев и даже не знал о происшедшем. И дружки-приятели расхватали все,
что кому досталось. Птолемей урвал Египет, Селевк отшакалил полМесопотамии,
в Македонии род Антипатра и так уже стоял выше царского. А я
остался на бобах. С Фригией, Ликией и другой мелочевкой, о которой и
говорить стыдно. Но у меня была армия! Лучшая из армий Божественного. И
золото. Много золота. А еще - авторитет...
Прикрыв глаза, Антигон ненадолго замолчал, наслаждаясь постепенным
угасанием боли.
- Если бы я поддержал Пердикку, всей этой шушере было бы мало места.
И они вынуждены были выделить мне мою долю. Отрезать по куску от себя. По
худшему куску, заметь. Без крупных городов, без плодородных земель, без
перекрестков, где встречаются караваны. Но все равно это было уже что-то! От
Пердикки не приходилось ждать и этого. Он требовал верности просто так, по
какому-то закону. И я сдал Верховного. Понимаешь? Сдал, и совесть меня не
мучила ни часа. А дорогие друзья на съезде в Трипарадисе вынуждены были
признать меня наместником Азии. Ничего другого им не оставалось, потому
что был жив Эвмен, а у любого из них кишка была тонка против этого
гречишки. Они отдали мне Азию вместе с проблемой Эвмена и стали ждать:
что будет? И я поднял меч против человека, которого уважаю по сей день! Мне
это не стоило ни медяка! Войну оплатили, скинувшись, те, с кем мы нынче
воюем, потому что очень боялись грека. Эвмен не был дураком, как Пердикка.
Он был идеалистом, а такие подчас способны совершать чудеса. Другое дело,
что в чудесах этих нет смысла. Что было после, ты знаешь. Победа над
Эвменом добавила золота в нашу с тобой казну и солдат в наше войско. И
следующую войну я начал уже против всех...
- Почему, отец?
- Потому, что рано или поздно Птолемею понадобятся финикийские
порты, а Лисимаху - восточный берег проливов. Потому что они начали
первыми, когда подуськали Селевка отделить Месопотамию от остальной Азии.
А еще потому, что с каждым годом они набирают силу, а мы... Мы выдыхаемся,
сынок. Пока я жив, они боятся нападать, но мне ведь уже семьдесят с лишним!
Азиаты считают меня Однооким Дэвом, почти божеством, но я - всего лишь
человек, я стар, и я смертен. А тебя они разорвут, как волки оленя, поверь мне!
Вот почему мне нужно, необходимо было, чтобы ты, именно ты, разгромил
Птолемея! Чтобы все они, и в первую очередь - Лаг, страшились тебя, а не
меня и не смели даже думать о наших землях. Чтобы азиаты, уважающие лишь
силу и удачу, шли в твое войско, как идут ко мне - толпами. Вот тогда, и только
тогда я смогу спокойно уйти. Жаль, все обернулось иначе... Читай!
Дрожащими руками Деметрий развернул неподатливый свиток. Когда он
оторвал глаза от строк, в них было безмерное удивление.
- Ты... отказываешься от Вавилона, отец?
Антигон кивнул.
- Как видишь! И от Дальних сатрапий тоже. Завтра я отправляю послов на
юг. Пусть Птолемей забирает южную Келесирию. Она и так уже принадлежит
ему. Но без Финикии. Ни Тир, ни Сидон я ему не отдам...
- Но как же?..
- Вот так. Все на свете имеет свою цену, сынок. Цена Газы - Азия, которая
уже не наша. Вернее, уже не будет нашей, как ни старайся!..
Одноглазый нагнулся поближе к уху сына, словно позабыв, что где-где, а
подле этого шатра появление лазутчиков невозможно.
- Мы опоздали, мой мальчик. Поверь, имей мы возможность овладеть
Египтом или вернуть Месопотамию, я перестал бы гоняться за Белым
Единорогом. Три месяца назад это было трудно, но достижимо. А сейчас наша
армия не верит в себя. А казна почти пуста. Пока мы оправимся, Лаг
окончательно столкуется с мемфисскими жрецами. Селевк же уже сейчас
вошел в долю с торгашами Вавилона. С Азией кончено! В Европе нас тоже не
ждут. Ни Кассандр, ни Лисимах. Следовательно, нам остается либо смириться...
Ты согласен смириться?..
- Нет! Лучше смерть, - жарко выдохнул Деметрий.
- Либо, - тонкие губы Антигона едва шевелились, - стать владыками всей
Ойкумены. Как Божественный. Не меньше. Понимаешь меня, сыночек?..
И после короткой, выжидаемой паузы:
- Ничего. Скоро поймешь. Неудачу всегда можно превратить в успех, так
бывало не раз. Я знаю, что делать. В конце концов, есть Эллада, которой не
нравится многое из происходящего теперь. И есть финикийцы, которым
укрепление позиций Вавилона - острый нож. Мы не одиноки, сын. Но для того,
чтобы не промахнуться снова, мне придется прожить еще лет десять. Ну и что
ж. Значит, проживу. А от тебя...
В голосе старика звякнуло железо.
- От тебя я жду внука. Обязательно - внука. Мальчишку. Это не прихоть.
Это необходимо. Пойми: в одиночку я - только старый опасный хищник. Не
больше! Вдвоем с тобой мы - союзники. Это куда серьезнее. Но трое... - живой
глаз Антигона сверкнул и скрылся в прищуре, - трое - это уже династия!
Эписодий 6
МАЛЬЧИК, КОТОРЫЙ ПОДРОС
Северное порубежье Иллирии. Весна года 467 от начала Игр в Олимпии
...Поселок был выжжен дотла.
Это случилось совсем недавно. Еще даже не успели остыть уголья, ветер
гулял по пепелищам, взвихривая смерчи теплого пепла, и в глазах убитых - все
больше взрослых мужчин, успевших схватиться за топоры, стариков, которых
нет смысла уводить в плен, и младенцев, которые слишком обузливы в набеге, -
отражалось пока что живое, обиженное недоумение, обращенное к оставшимся
жить. На их безмолвный вопрос скоро ответят черные птицы, кружащие над
вспугнувшими их с пиршества хмуро молчащими всадниками; пока еще они не
решаются приступить к трапезе, опасаясь некстати явившихся двуногих,
способных причинить ни в чем не повинной птице зло...
Те, кто жег и убивал, напали внезапно, совсем незадолго до рассвета, в
томительный час последнего, самого сладкого сна. Чужаки вышли из леса, и,
судя по следам, их было едва ли не вдвое больше, нежели всадников, шедших
вдогонку за ними уже четвертые сутки. Они были неплохо вооружены, скорее
даже очень хорошо, если не стали тратить время на сбор стрел, оставив их
торчать там, куда воткнулись - в остатках стен, в земле, в человеческих телах,
распростертых среди пепла подворий. Они прекрасно владели оружием, о чем
свидетельствовали раны на мертвецах, нанесенные умело и жестоко, опытными
и безжалостно-меткими руками, привычными к убийству. А вот племя, к
которому принадлежали вышедшие из леса, трудно было определить по
внешнему виду убитых чужаков, чьи жизни, несмотря на внезапность и
переполох, сумели все же взять в уплату за свои жители погибающего поселка.
Их - двое. Всего лишь двое.
Возможно, потери нападавших больше, но если так, то остальных павших
они успели забрать с собою для честного захоронения. Это понятно. Никто и
никогда не станет хоронить убитых врагов! И души оставленных гнить будут
вечно бродить неприкаянными тенями, тревожа сон неверных друзей,
бросивших их без погребения.
Двоим - не повезло. Они нашли смерть в глубоком подвале, напоровшись
на вилы женщины, спасавшей своих детей. А затем горящая кровля рухнула,
погребая под собою домик и лаз в подполье, и все они так и остались там.
Храбрая женщина, так и не спасшая ни себя, ни малышей, задохнувшихся от
дыма. И двое грабителей, только что извлеченных на белый свет.
Их не сумели отыскать и оставили, полагаясь на то, что души поймут и
простят торопливость соратников, и удовлетворятся, вместо мщения,
обильными жертвами...
И вот они лежат перед теми, кто не успел спасти поселок. Оба - высокие.
Несмотря на прохладу, обнаженные по пояс. Голубоглазые. У обоих - длинные,
заплетенные в тонкие косицы усы, пшеничные волосы, ниспадающие ниже
ключиц, на висках тоже заплетенные косы, но небрежно, крупными прядями.
Тот, что на вид постарше, украшен серебряным ошейником-ожерельем,
сработанным топорно и грубо, много гаже, чем способны смастерить даже и
неискусные среброкузнецы Иллирии, не говоря уже об эллинских умельцах...
Странные люди. Невиданные ранее.
Во всяком случае, уж точно - не фракийцы, неприятели привычные и
издавна знакомые. Фракийцы к тому же никогда не вырезают иллирийские
селения под корень, не угоняют всех подряд, ограничиваясь грабежом и уводом
десятка-другого старейшин выкупа ради. Они понимают, что им с иллирийцами
жить, и жить рядом. И случись что недозволенное неписаным сводом соседских
свар - люди Главкия не будут снисходительны к их семьям, когда отправятся в
ежегодный набег на Фракию.
Хвала богам, у порубежных грабителей, досадных, но и привычных, есть
правила, и боги обоих племен ревниво следят за тем, чтобы люди не преступали
обычая...
Кто же они? Но время размышлять и разбираться наступит позже, когда
будет сделано то, что следует.
А следует нагнать и покарать убийц.
Пирр почувствовал, как везущий его на луке седла Аэроп припустил
поводья, посылая коня вперед. Услышав его резкий, повелительный крик. "За
мной, - кричал он. - За мной!"
Несколько всадников в овчинных дубленых накидках опередили их, старик
следопыт на ходу вынюхивал след, низко свесившись с седла. Пирр видел все
ясно, отчетливо, хотя руки его взмокли, а к горлу подступил, мешая дышать,
противный комок. Впервые в жизни увидел он столько мертвых за раз. Это
некрасиво. Это страшно. И неправильно. Война не должна быть такой. Ему
хочется кричать. Но кричать нельзя. Он - мужчина. Воин. А воины не плачут в
своем первом походе, даже если им страшно...
Нужно показать всем, кто рядом: он достоин называться взрослым!
Ведь его взял с собой в погоню Аэроп, а Леонната, как Щегленок ни
умолял, - нет!
"Господин, они уже близко..."
"За мной!"
Мягкое чавканье копыт по тропе.
Каждый скок коня, каждый рывок откликаются болью в стиснувших
ремень пальцах. Ноги, неловко растопыренные, сведены судорогой, не находят
опоры. Пластины Аэропова панциря колют и царапают спину: тяжелая рука
наставника, крепко обхватившая Пирра, немилосердно давит на грудь, так что
становится трудно дышать...
Конь ускоряет бег, сипло рыча, словно и не конь вовсе, а огромный злой
пес, обросший гривой. Странно, все кони умеют рычать или только малорослые
мохноногие "иллирийцы"?..
Пирр не знает. Породистые скакуны встречаются в Иллирии нечасто и
доступны лишь гордым и чванливым людям, не стоящим перед расходами, если
есть случай показать себя. У Главкия, хоть он и царь многих селений, от
горных вершин до самого залива, нет нисейских рысаков, а покататься на своем
сером в яблоках фессалийце он позволил Пирру лишь один-единственный раз.
Когда Пирр вырастет, он обязательно заимеет настоящего нисейцачистокровку
и подарит его Леоннату... Нет, Главкию... Нет, Кинею... И все же
лучше всего, пожалуй, Леоннату, чтобы Щегленок не хныкал из-за того, что
Пирра взяли в поход, а его - нет!..
Деревья редеют.
Всадники вырываются из чащи на опушку. Впереди, не так уж и далеко -
люди. Их много. Большинство пешие, но есть и всадники. Они движутся в
арьергарде, сбивая в кучу и похлестывая плетьми вереницу связанных попарно
пленников.
Над самым ухом оглушающе, в полную силу, голос Аэропа:
- За мной!
Крики сливаются в один сплошной вой.
Покрывшись пятнами, безумно взвихривается небо над головой.
Резким рывком, на скаку Аэроп вышвыривает мальчика в сторону, и Пирр
умело, как делал не одну сотню раз, упражняясь, кошкой переворачивается в
воздухе, приземляясь мягко, на спружинившие ноги и руки.
Совсем рядом - лязг железа, хруст дерева, храп коней.
В круговерти не сразу и различишь, кто есть кто и что происходит.
Откуда-то сверху вдруг тяжко, едва не придавив, обрушивается человек,
заходящийся хриплым каркающим кашлем. Пирр хорошо знает его. Это один
из горцев, дружинников Главкия, но сейчас на лице его, обычно веселом, нет
улыбки, а из невероятно красного горла туго хлещут, расплескивая вокруг алые
брызги, две тоненькие струйки.
Крик. Лязг. Хрип.
Кровь.
Много крови.
Миг или вечность?
Рядом бьют копыта, небо опрокидывается вкось, над головой медленномедленно
проносится грязно-белое конское брюхо, мокрая слякоть плещет в
лицо; совсем рядом оказывается вдруг, прыгнув из ниоткуда, светловолосая
голова с усами-косичками, совсем одинокая голова, без туловища; все еще
захваченная восторгом битвы, она смеется, подкатывается почти вплотную к
упавшему Пирру, и ярко-голубой глаз, увидев мальчика, внезапно быстро, посвойски
подмигивает случайному соседу, а затем, вновь распахнувшись, он уже
холоден и неподвижен...
Страха нет. Есть удивление.
Огромное, как небо.
- Пирр, беги! - откуда-то издали и сверху долетает истошный крик Аэропа.
Куда бежать? Зачем?
Мохнатая, нечеловеческая нога, крест-накрест перевязанная ремнями,
мелькает перед глазами.
Рывок. Невидимая сила легко подхватывает мальчишку, вскидывает,
отрывает от мокрой земли и затягивает на конскую спину.
Высоко. Это не иллирийская лошадка!
- Пирр-рр! - удаляясь, гаснет и никнет вопль Аэропа.
Конь взлетает и обрушивается, и снова взлетает.
Это не привычная крупная рысь "иллирийцев". Это галоп, которым горные
лошадки ходить не умеют. Фессалийский скакун Главкия может, Пирр видел
своими глазами, но не знал, что это так плохо и больно...
Больно! Больно же!
Он рвется из захвата и вскрикивает от резкого и злобного тычка в
поясницу. Всадник ударил его! Ударил!! Его, Пирра!!! Царя молоссов!!!!
Тряска внезапно исчезает, исчезает все, и хрип, и стон, и боль...
Всадник ударил Пирра!
Всадник будет наказан.
Свист. Взвизг. Конь падает - резко, мгновенно, головой вперед, словно
ныряя в землю. Резкий удар, затмевающий красное белым, а белое черным, и
опять - стук в ушах, сизая муть вокруг, кисловатый привкус во рту - и
железный охват волосатых рук, которые смели его бить.
Под ногами нет опоры. Этот, спешенный, не уберегший коня от стрелы,
держит добычу на весу, приставив к тонкой шее синеватую полоску металла.
Он вращает глазами и кричит что-то не понятной никому молвью, но в толмаче
и нет надобности, все понятно без слов! Он отступает к лесу, густому лесу, где
непросто пройти всадникам. Из-за деревьев смутно доносится мерный рокот
стремительной реки, за которой кончается Иллирия. Он скалит крупные,
ослепительно белые зубы, похожие на волчьи клыки, и медового оттенка
косички усов слиплись в черные сосульки запекающейся крови.
- Отпусти мальца и уходи! - кричит Аэроп, делая шаг вперед, и голос его
хрипл.
Острие короткого меча впивается в кожу.
Очень больно.
По лезвию течет узенькая алая струйка.
Пирр не видит ее, но в ноздри бьет кислый запах крови.
Его крови.
Крови царя молоссов.
Крови Ахилла-мирмидонянина...
Ох, как будет наказан чужак!
Аэроп отшатывается, жестом приказывая дружинникам поступить так же.
Он не может рисковать Пирром. Он готов пойти на любое условие,
которое взбредет в голову чужаку. Но косицеусый не понимает этого. Ему
невдомек, кого он держит в руках, а кроме того, он, наверное, не знает законов
порубежных стычек. Откуда ему знать?! Ведь он из тех людей, что превращают
поселки в усыпальницы и угоняют людей навеки, а не старейшин ради
достойного выкупа, как заведено в пору летних набегов предками здешних
племен...
Шаря мертвенно-голубыми глазами по сторонам, чужак медленно, очень
осторожно пятится к чаще, к реке, к свободе и к жизни. Он не знает еще, что
сделает с мальчишкой, оказавшись на том берегу. Возможно, он отпустит
пленника, но вряд ли, так не заведено в его племени. Может быть, просто
зарежет и тем отомстит за убитых побратимов. Но скорее всего надо будет
принести щенка в жертву Мечерукому Гэзу, а рыжие волосы, снятые вместе с
кожей, поднести, вернувшись домой, почтенным друидам, чтобы молились за
его удачу! Чтобы Клинок Небес был благосклонен, когда он приведет сюда уже
не пять десятков удальцов-сальдуриев, но две, три, четыре сотни! Ибо разве
ради поживы приходили они сюда? Добыча - дело хорошее, но не главное, что
нужно племени! Они приходили в разведку: есть ли где земли, удобные для
поселения семей, решивших переселяться со ставших тесными родных лугов?
Он вернется и скажет почтенным друидам, могучим риагам и всем, кто
пожелает услышать: есть! Удобные земли лежат на юге! Богатые, тучные и
беззащитные, ибо населены слабодушным народцем, хоть и умеющим
сражаться, но трусливо опускающим мечи ради бесплодных попыток спасти
уже почти что мертвого мальчишку.
Он жив! Так кажется ему, не знающему, что каждый, посмевший пролить
кровь молосских царей, - мертвец.
Откуда ему знать?
И потому он внимательно следит за теми, вооруженными и опасными,
замершими неподалеку, совсем не обращая внимания на обвисшего в руках
мальца.
Косица вздрагивает.
Светловолосый презрительно выхаркивает плотный сгусток крови,
смешанный с осколками зубов, в сторону преследователей. Слабаки. В его
племени пленник считается мертвым с момента, когда его захватили, и
возвратившийся из плена присуждается к ношению женского платья - на время,
если в силах доказать, что ушел от врагов, выкупив свободу кровью, и навсегда,
без срока, если доказать не способен!..
Вот, вот... уже кусты, уже первые деревья.
Он уже почти ушел.
Он в безопасности.
Он спасся!
Налетчик в восхищении визжит и, выложившись в вопле, на мгновение,
всего лишь на очень короткое мгновение расслабляет захват. И это самое
глупое, что он мог сделать! Но разве предупреждали его почтенные друиды,
что никому, даже ему, племяннику риага, не дозволено безнаказанно проливать
священную кровь молосских царей?!
Рывком протиснувшись чуть ниже, так что рука врага оказалась не поперек
живота, а выше, Пирр четко, как на уроке панкратиона, рукопашного боя без
правил, бьет пяткой назад. Удар приходится точно меж ног светлоглазого, и это
мощный удар! Из тех, что пробивают камышовые циновки! В глотке у варвара
екает, и он, скривившись, разжимает руки, непроизвольно хватаясь за
разможженные подвески девичьей радости.
Его боль огромна, как Небесная Секира, и криклива, как мать невесты...
Но долг его роду Эакидов еще не уплачен!
И прежде, чем чужак успеет осознать, что произошло, следует еще один
удар - ребром ладони выше локтя, и еще - локтем в переносицу.
А потом протяжный холод пробегает по животу, мгновенно вскипая
вспышкой огня, а еще через миг боль уходит, и становится хорошо и тепло! И
по-прежнему невдалеке бурчит и шелестит река, за которой - спасение. Но все
это вдруг становится неважным, неинтересным...
Он лежит со вспоротым животом, слегка подергивая ногами, и ему
кажется, что на самом деле ноги бегут, унося его в безопасную даль, быстро,
быстрее самого резвого скакуна.
Он не ведает, что
...Закладка в соц.сетях
