Жанр: Фантастика
Приговоренные к власти
...царя собственной кровью.
Старый варварский обычай, почти забытый даже в Македонии, осмеянный
и презираемый в последние десятилетия.
Но - действенный.
Ни одно божество не устоит перед запахом и вкусом человеческой крови,
принесенной в жертву добровольно и безо всякого принуждения.
Это даже приятнее им, чем дым, восходящий в небо от бесчисленных
бычьих, бараньих и лошадиных туш, сжигаемых на торжественных гекатомбах.
Тем более что ни сегодня, ни завтра, ни через неделю гекатомбу не устроить.
Нет ни быков, ни овец, а те, что есть, необходимы для пропитания войска...
Войска, собиравшегося побеждать, а вместо этого на полтора месяца
застрявшего в зыбучих песках у неприступных пелузийских стен, надежно
защищенных разлившимся Нилом.
Быстро подсыхая, кровь становилась темной, почти коричневой, и в
трепещущей пелене струящегося дыма Пердикке почудилось, что губы Царя
Царей слегка дрогнули.
- Свершилось!
Пердикка, покряхтывая, опустился на колени перед алтарем.
- Царь Царей и Бог мой, Александр, - очень тихо зашептал он, громче не
было нужды: божество услышит и так, а стражникам, усиленные посты
которых вот уже третий день сомкнуты вокруг шатра, вовсе ни к чему слышать
нечто, не предназначенное для их ушей.
Конечно, все они абсолютно надежны; верзила Селевк, начальник охраны
верховного правителя, лично отобрал лучших из лучших, а Селевку, одному из
немногих, можно доверять. Он не блещет умом, но не честолюбив, предан и не
способен на предательство.
Все так! Но ни к чему воинам даже догадываться, что на сердце у
Пердикки нелегко.
- Царь Царей и Бог мой, Александр! Тебе, пребывающему на высотах
Олимпа, по правую руку великого Диоса-Зевса, родителя твоего, ведомо все
сущее в мире смертных! Не укрыто от тебя и совершенное мною во славу
твою...
Почудилось? Нет! Улыбка на мраморных устах сделалась шире, ласковее.
Бог слышал и одобрял!
А почему бы и нет?
Разве не совершил он, Пердикка, почти невозможное, усмирив беспорядки
в полыхнувшем после ухода Царя Царей Вавилоне? Разве не сохранил для
отпрыска божества, рожденного спустя полгода после смерти отца, великую
державу, созданную Божественным?
И разве это было легко?!
Нелегко, да и не хочется вспоминать те окаянные дни.
Все висело на волоске, все рушилось и трепетало, словно крылья
мотылька, летящего на пламя, и многим казалось, что разгневанное небо встало
на дыбы, готовое расколоться пополам и погрести под собою сошедшую с ума
землю.
Пьяная солдатня, без разрешения вышедшая за ворота полисадиев,
толпами слонялась по вавилонским улицам, буйствовала в харчевнях,
разбивала винные погреба, гудела и гомонила на площадях, подчеркнуто не
замечая собственных таксиархов и глумливо освистывая проезжающих
гетайров, а если кто-то из командиров, возмущенный невиданным своеволием,
требовал вернуться в палатки, угрожая военным судом и взывая к воинской
чести, его тут же, на месте, не тратя времени на перебранку, забивали ногами
до смерти, сбрасывая обезображенное тело в вонючие арыки. Обезумевшая
пехота собиралась под стенами дворца Навуходоносора, свистела и улюлюкала,
требуя членов Военного Совета осиротевшей державы, а когда те выходили, в
них - стратегов Божественного! - летели арбузные корки, дохлые крысы и
вонючие протухшие яйца.
Обезумевшая чернь не способна была даже связно сказать, чего,
собственно, ей нужно.
Толпа требовала покарать погубителей Царя Царей, и требование ее было
удовлетворено Военным Советом; головы врачей-убийц, воткнутые на копья,
вознеслись над дворцовой стеной, но ликование вооруженного сброда
оказалось недолгим; напротив, там и тут раздавались крики, что стратеги убили
невинных, свалив на них собственное преступление...
Толпа возжелала денежных раздач, и половина необъятной казны,
накопленной Божественным, ушла в бездонные мешки озверевших, едва ли не
на ножах схватывающихся друг с дружкой за место в очереди, скотов. За один
день каждый из них обогатился, получив годовое жалованье, но даже после
всего, когда полученное было уже распихано по кошелям, чернь и не подумала
униматься, вопя на всех перекрестках, что стратеги утаили сокровища,
завещанные Божественным своей верной армии, кинув честным воинам
жалкую подачку.
Толпа угрожала штурмом дворца, настаивая на немедленной коронации
наследника Божественного, и это было уже требование политическое. Нельзя
было отдавать на откуп охлосу решение подобных вопросов, тем паче что
наследник Царя Царей еще пребывал в материнском чреве, а из всех
родственников ушедшего, из всех, так или иначе причастных к дому
македонских Аргеадов, в Вавилоне находился только припадочный Арридей,
добродушный и слюнявый придурок, сводный брат Божественного, рожденный
от хромого Филиппа случайной возлюбленной, фракийской танцовщицей.
Насмешкой было бы отдавать наследие Царя Царей в эти вялые,
неспособные удержать поводья руки...
Стратеги, сидящие во дворце, словно в осаде, хмурились и помалкивали,
стараясь не встречаться взглядами; все понимали, что уступки черни достигли
уже предела, и самой ничтожной капельки довольно, чтобы уверовавший в
свою непобедимость охлос кинулся на приступ.
Лохаги этерии требовали принять меры, головами ручаясь за то, что
конница сумеет усмирить зарвавшуюся не по чину пехтуру.
И это, как понимали все, было правдой. Но никто не смел взять на себя
ответственность и скрепить личной печатью такой приказ, означающий
открытую схватку между македонцами в самом сердце покоренной, но все еще
огрызающейся, готовой в любой миг взбунтоваться Азии.
К тому же никто не мог ручаться наверняка, что этерия, пусть и
десятикратно прославленная в битвах, одолеет в уличных боях закаленную в
тех же сражениях пехоту. Возможно всякое. И если Олимпийцы позволят
охлосу победить, простое колесование под одобрительные вопли ликующих
охломонов будет наиболее легким и немучительным исходом для
подписавшего и скрепившего личной печатью такой приказ - это понимали все.
Ни один из стратегов Божественного не заслуживал упрека в малодушии.
Но в тот день все они были бледны от ужаса, не скрывая его и нисколько не
стыдясь.
Боялся и Пердикка.
Ему, хранителю царской печати, было страшно, может быть, даже
страшнее, чем прочим, но именно он в мертвой, густой, как сметана, тишине
встал, приказал Эвмену немедля набросать текст, дважды перечитал и молча,
явственно ощущая тяжесть скрестившихся на спине взглядов, приложил к серожелтому
папирусу перстень-печатку со змеей, обвившей рукоять кривого
кинжала, древним знаком своего рода.
А затем, не советуясь ни с кем, поставил под приказом оттиск еще одной
печати, той, которую, не снимая ни на миг, носил на шее.
Он знал, на что шел.
Но знал и другое: чернь смертельно опасна, пока перед ней лебезят,
умиротворяя и заискивая. Увидев же против себя подлинную, не стесняющуюся
в средствах силу, она, как правило, уползает в нору, трусливо поджав хвост.
И не ошибся.
До резни дело не дошло.
Выстояв несколько часов на гигантской дворцовой площади лицом к лицу
с сияющей на солнце стеной этерии, пехота, чертыхаясь, вернулась в лагеря.
Военный совет пополнился несколькими представителями охлоса, потными
горлопанами, быстрехонько смекнувшими, впрочем, с кем выгоднее иметь
дело. Зачинщики беспорядков были в течение трех дней вычислены поименно
людьми Эвмена и один за другим сгинули - кто во тьме окраинных переулков,
кто в зарослях камыша, заболотивших берега Тигра вниз по течению от
Вавилона...
А он, Пердикка, сын Оронта, на следующем же заседании Совета был
избран Верховным Правителем державы.
Единогласно.
- Если же я в чем-то нарушил волю твою, Царь Царей и Бог мой
Александр, дай мне знамение ныне и наставь, как исправить оплошность...
В зыбком сиреневом мареве курений, колеблющих полумрак шатра,
мраморный Царь Царей и Бог едва заметно кивнул головой.
Нет, ему не за что гневаться на своего верного Пердикку, напротив, он
доволен...
Благодарно, но без всякого удивления - чему тут, в самом деле,
удивляться? - Пердикка, с трудом согнув спину, коснулся лбом циновки перед
алтарем.
Разве стало легче после усмирения черни?
Разогнав баранов, ему пришлось столкнуться с псами.
Он ясно видел, знал и понимал, что следует делать теперь, когда с ними
нет Божественного. Он пытался объяснить это им всем, тем, кто еще вчера бок
о бок с ним сражался под знаменем Царя Царей, но ответом его пылким,
искренним речам было тупое, тягучее молчание.
Его слушали, но не слышали.
Он говорил о власти, воле которой подчинилась половина Ойкумены, о
Царе Царей, наблюдающем за ними с вершин Олимпа, о величайшей державе,
сохранить которую - их долг перед потомками и Историей.
А они молчали. И в прищуренных глазах большинства прочитывался
только один вопрос: кому какая сатрапия достанется в управление, и
желательно - с правом наследования?
Они хотели золота и земель, и еще раз золота, и опять земель, очень много
земель и очень много золота, и почета, и коленопреклоненных толп; "За что мы
боролись?" - было написано на их лицах, и подчас Пердикке хотелось блевать
от омерзения прямо на хамаданские ковры, потому что сам он боролся совсем
за другое. С того дня, когда узнал он от царевича Александра правду о его
рождении и поверил ему раз и навсегда, ибо любого, посмевшего лгать о таком,
Диос-Зевс немедленно испепеляет яростной молнией, а в миг признания
Александра небо оставалось чистым и благостным, и лишь в отдалении что-то
негромко рокотало, словно Отец Богов одобрял своего сына, открывшегося
Пердикке.
Скорее всего так оно и было...
...Что ж! Отказать им в дележе земель означало спровоцировать мятеж,
много страшнейший, чем бессмысленный и беспощадный бунт черни. Он и не
стал отказывать, тем паче что далеко еще не все покоренные сатрапии были
замирены и нуждались в управлении и надзоре, а каждый из стратегов, при всей
их алчности и приземленности, имел опыт военный и государственный, и не
приходилось желать лучших наместников для азиатских стран.
После десятидневного крика, доходившего до драк, после позорных
хватаний друг друга за грудки, перечисления заслуг, взывания ко всем богам,
оговоров, интриг и угроз сатрапии были распределены более-менее
справедливо, и никто не остался недовольным, во всяком случае, никто не
заявил об этом во всеуслышание.
Но сам Пердикка отказался участвовать в дележе.
Почти никто не обратил на это внимания, разве что некоторые удивленно
поохали, и лишь в мерцающем оке одноглазого Антигона мелькнуло нечто,
похожее на понимание...
Псам бросили кость, и псы унялись.
К сожалению, кроме псов, были и волки.
Немного. Пятеро. Может быть, шестеро. Но именно они определяли, за
кем пойдет войско; одно их слово способно было вновь вывести из лагерей
пехоту, и даже среди этерии не каждый решился бы выступить против них.
Эти не рвали друг у дружки сатрапии, наоборот, с не меньшим презрением,
чем Пердикка, наблюдали за творящимся на Совете. А затем кем-то из них
было вновь названо имя дурачка Арридея...
Они откровенно ухмылялись, упоминая о нем, законном Аргеаде,
наследнике македонских базилевсов, даже не скрывая, что убогий интересен им
меньше всего. Но они каждым словом своим отрицали и оплевывали то, ради
чего жил, боролся и побеждал Божественный.
Македония - превыше всего! - такова была их вера, и поколебать эту веру
было невозможно, разве что убить вместе с проповедниками.
Вся бескрайняя Ойкумена, пройденная и подчиненная Божественным,
рассматривалась ими всего лишь как добыча, как гигантская кормушка,
населенная нелюдями, достойными лишь презрения и подлежащими грабежу.
Старые бредни эллинов: варвары нуждаются в плети, но греки - равны
между собой. И царь македонский был для них царем древнего закона, первым
среди равных, подчиненным совету вождей, и войсковому сходу, и народному
собранию. Им не нужен был Бог на престоле, и на этом они стояли твердо.
И ему пришлось уступить.
На белесую голову сорокалетнего Арридея, названного, словно в
насмешку, Филиппом, была напялена под ликующие клики охлоса и
сдержанные приветствия гетайров серебряная корона царей Македонии, и
улыбающийся, даже в этот великий миг хлюпающий носом царек, заикаясь и
пуская ветры, произнес перед войском слова древней клятвы, подсказываемые
ему стоящим чуть позади Эвменом: "Я, Арридей-Филипп, третий царь
Македонии этого имени, принимая отцовский венец, перед лицом своих боевых
товарищей торжественно обещаю..."
Однако тройную тиару Востока Пердикка сберег для сына Божественного,
не позволив обокрасть того, кто еще даже не был рожден. Никаких прав не
имел Арридей, пусть и трижды Аргеад, на диадему персидских царей,
завоеванную Александром, сыном Зевса Олимпийского! Это наследство
принадлежало тому, и только тому, кто ворочался пока что во чреве Роксаны, и,
поглядев в глаза верховному правителю, волки, пару раз огрызнувшись
напоследок, отступили...
И рожденный пять месяцев спустя мальчишка, на диво большой и крепкий,
был коронован прямо в пеленках, по обычаям, принятым на Востоке, перед
лицом Священного Огня, в порфировой палате дворца Навуходоносора, вдали
от мутных глаз тупой солдатни, зато в присутствии дородных и бесстрашных
персидских пахлаванов, земным поклоном встретивших вынесенного к ним
Пердиккой трехнедельного шахиншаха.
Под сводами, отделанными бадахшанским нефритом, звенели чеканные
строки тронного благословения, произносимого от имени Царя Царей
Верховным Правителем державы Пердиккой: "Волей Светлого Ормузда, я,
побеждающий тьму и дарящий благо тверди, Искандар, сын Искандара, сына
Зевса-Аммона, дарую вам, подданные, счастье восхождения моего на
престол..."
- И ты свидетель, что престол сына твоего прочен и священная жизнь его
вне опасности, Царь Царей и Бог мой Александр...
Брови, искусно - волосок к волоску - выложенные на мраморе резцом
ваятеля, слегка сдвинулись; Бог недоумевал, для чего призвал его вернейший из
слуг.
Не для того же, чтобы перечислить заслуги свои, и без того ведомые
Всеведущему?
Нет, конечно же, нет; лишь презрения достоин раб, хвалящийся заслугами
перед господином, коему обязан вечной нехвастливой преданностью, и он,
Пердикка, тень от тени Царя Царей и прах у ног его, не смеет и помыслить о
подобном.
Хотя заслуги велики и неоспоримы!
Пусть у державы ныне - два царя, но оба они - в лагере Верховного
Правителя, под неусыпной охраной "серебряных щитов", пешей этерии
Божественного, до последней капли крови и последнего вздоха преданных
памяти ушедшего Бога, его сыну-наследнику и благородному Пердикке,
ревностному продолжателю его дел.
Пусть играет в куклы, забавляется мячиком и объедается бахарскими
тянучками косноязычный и жалкий Арридей-Филипп, пусть жена его, бешеная
Эвридика, мечтающая о власти и потому радостно вышедшая за дурачка,
негодного ни в жизни, ни в постели, шипит и злобствует, хуля втихомолку
Верховного, но им суждено оставаться в тени, а после - сгинуть, ибо наследник
обеих диадем - младенец Александр, сын Александра, и никто, кроме него...
Пусть до времени тешат себя миражами македонские волки; есть управа и
на них, а имя этой управе - всемогущее время. Мальчик растет, а ветераны
стареют, и молодые персидские азаты, отважные и полные сил, уже теперь
сотнями стекаются в Вавилон, мечтая записаться в войско благородного вазиавазира
и спасалара Фардаха, опекуна шахиншаха Искандара, второго
властителя Арьян-Ваэджа этого имени...
Десять лет, всего только десять лет - и никто уже не посмеет скалить зубы
на тройную тиару.
Но эти десять лет необходимо выстоять.
Одному - против всех.
Сегодня, глядя в глаза стратегов, Пердикка видит одну лишь ненависть, и
ничего, кроме нее. Поскольку, уступая многое, никогда не поступается
главным. Он дал псам хлебные кормушки. Но он не давал им права уклоняться
от уплаты налогов в царскую казну. И плевать, что они полагали себя
автономными царьками. У любой автономии есть границы, и лежат они там,
где начинаются интересы державы. Неуплата налогов означает отделение;
отделение равнозначно государственной измене. И обнаглевшие лишились
своих сатрапий, а посмевшие бунтовать были передавлены, как вши, невзирая
на авторитет в войсках и былые заслуги. Жаль, что поторопились с бунтом
самые слабые из ненавистников! Такие, как одноглазый лис Антигон, сатрап
Великой Фригии, ведут себя с подчеркнутой лояльностью, до медяка
выплачивают налоги и возносят в храмах молитвы во здравие Верховного...
Однако люди Эвмена доносят, что тем же Антигоном навербовано и обучено
войско, едва ли не превосходящее армию самого Пердикки, и ни у кого иного, а
именно у Антигона нашли приют иные из разбитых мятежных сатрапов.
Выдать же преступников Одноглазый не соглашается, поскольку-де они
припали к алтарям, моля об убежище, а он, Антигон, человек богобоязненный и
страшится гнева беспощадных Олимпийцев...
Ненавидят? Пусть так! Лишь бы боялись.
И они боятся.
Когда Пердикка вновь ввел при дворе проскинезу, никто не посмел
возразить; любо-дорого было видеть, как ползли они все, и Антигон в том
числе, на животах, по очереди целуя крохотную туфельку Царя Царей и
золоченую эндромиду Пердикки, не царя и не Бога, о нет! Но воплощения
верховной власти, державного единства и бессмертной воли Божественного...
Они ползли, как черви, и в глазах их Верховный с наслаждением угадывал
многократно умноженную ненависть, ядовитую словно яд болотной индийской
кшары.
Тупую. Непрощающую.
И - бессильную.
Пируй же спокойно на Олимпе, Царь Царей и Бог Александр
Македонский, твой вечный слуга и воин Пердикка, сын Оронта, выстоит!
Имена врагов ему известны, а это значит, что рано или поздно всем им
придется держать ответ перед верховным правителем, и - вполне возможно! -
учитывая заслуги и возраст, Пердикка даже не станет казнить их, а просто
повелит заключить в один из зинданов Марга, где к услугам узников
изысканнейшие наслаждения: мороз зимой и жара летом, учтивое общество
мохнатых крыс и сладостные поцелуи нежных змей...
Тем паче что по-настоящему опасных недругов не так уж и много.
Не больше, чем истинных друзей.
Первый из них - Антигон. Хитрый и осторожный зачинщик мятежей,
поднимаемых тупыми сатрапами, великий умелец подставлять под кару других,
прощупывая силы Верховного, но сам неизменно оставаясь в стороне, ничем не
запятнав себя.
Но пока что он - не опасен. Здесь, в лагере, где каждый шаг его
отслеживают люди Эвмена, а каждое письмо читают слуги Селевка, ему просто
невозможно быть опасным. Пусть пока живет. Рано или поздно он оступится,
или ему помогут оступиться, и первая же его ошибка станет последней.
Второй - Антипатр.
С этим тоже можно повременить. А может, догадается подохнуть сам.
Сколько, бишь, ему годков? Пожалуй, за восемьдесят, и намного. Так долго
жить, в конце концов, даже неприлично...
Пердикка усмехнулся, забыв на миг, что пребывает пред ликом Царя
Царей и Бога, но тотчас опомнился, убрал с уст ухмылку и опасливо приподнял
глаза.
Эвоэ! Божественный тоже улыбался!
Ну да, он и при жизни недолюбливал наместника Македонии...
Старый Антипатр. Друг и побратим хромого Филиппа. Ненавистник
Божественного. Люди Эвмена донесли недавно, что подлый старик распускает
грязные слухи о причастности Царя Царей к гибели хромца и прилюдно
называет ушедшего Бога отцеубийцей. В тех же донесениях сказано, что
Антипатр в разговоре с доверенными лицами утверждал, что Македонии нет
надобности в восточных делах и что для македонского престола вполне
достаточно царя Арридея-Филиппа...
Ничего. Пусть поболтает на старости лет. Ни единое слово его не
останется тайным для Верховного Правителя. И если старикашка не догадается
помереть сам, наступит время и ему, закованному в кандалы, предстать перед
судом Пердикки. И ответить за все. В том числе и за изгнание из Македонии
Царицы Цариц Олимпиады. Стерва она, конечно, первостатейная, тут спору
нет, но, хорошая или плохая, она - мать Божественного, и этим все сказано...
Нет, не Антигон и не Антипатр будут первыми, с кого начнет Пердикка
упрочение власти младенца-царя.
Сначала - Птолемей!
Все так же стоя на коленях, но выпрямив спину, Верховный задает вопрос,
ради которого осмелился отвлечь своего Царя и Бога от олимпийского пира:
- Будет ли мне удача в войне с Птолемеем? И поможешь ли ты, Царь
Царей и Бог мой, своему слуге?
- Я жду тебя. Иди! - громко отвечает мраморное изваяние, уже почти не
различимое в дыму, и голос его юношески звонок.
Это - было... или нет?
Было!
Всем святым готов поклясться Пердикка, что знакомый, немного
капризный, слегка снисходительный, ласковый и в то же время жесткий голос,
плеткой хлестнувший во мраке, - не плод воображения, не ошибка
перенапряженного слуха, не следствие исступленного желания услышать.
И каждый, кто осмелится утверждать обратное, пойдет под суд - не
войсковой, гласный, с обвинением и защитой, а Эвменов, ночной, как
повинный в сознательном кощунстве, святотатстве, оскорблении величества,
злонамеренной клевете...
И государственной измене!
По тем же статьям закона, которые скоро, очень скоро будут предъявлены
Птолемею.
Царь Царей и Бог сказал свое слово.
Птолемей умрет, и это так же верно, как то, что со временем воссияет над
Ойкуменой слава Царя Царей и Бога Александра, сына Александра, повелителя
Македонии и всего Востока...
Жаль только, что умрет он легко.
Его не удостоят ни обезглавливания, ни удавки; Пердикка еще не решил
окончательно, какую меру наказания выберет для египетского сатрапа, хотя и
склоняется к тому, чтобы сварить негодяя в кипятке, но даже и эта казнь будет
излишне милосердна для совершившего то, на что отважился Птолемей.
Да, конечно, ведь это он - первый, кто отказался платить налоги и не
платит их по сей день; он до отказа набил войсками укрепления Пелузия и
заявил, что знать не знает никакого Верховного; он подстрекает сатрапов к
неповиновению и бунту, снабжая их золотом, хлебом, оружием и иными
запасами, которыми столь изобилен Египет. Мало того, он посмел встать на
дороге Пердикки и заслонить ему переправу через Нил, несмотря на то, что
вместе с Верховным при войске следовали оба царя, законных обладателя
державы, частью которой является и Египет. Это он переманивает на свою
сторону таксиархов, суля им земли и повышение в чине, и склоняет солдат
Верховного к дезертирству, выплачивая каждому перебежчику утроенное
жалованье, - и все это, само по себе, заслуживает кары наистрашнейшей... Но
даже тяжелейшее из всех этих преступлений меркнет перед иным, давним, но
не подлежащим прощению.
Можно ли забыть?
Еще шли споры о разделе сатрапий, и сторонники Арридея бряцали
оружием, и Пердикка падал от усталости, теряя нить смысла в еженощных
беседах с глазу на глаз, и Эвмен, высохший как осенний лист, рассылал письма,
поторапливая с приездом бальзамировщиков, дабы земная оболочка Царя
Царей и Бога, спасенная от тления, успокоилась в величественном саркофаге с
прозрачными стенками, превосходящем красотой и размерами сам Мавсолей
Карийский...
Еще ничего не было решено, и мертвое тело, опущенное в мед,
предохраняющий от тления, ожидало своего часа, когда в двери, за которыми
заседал Военный Совет, застучал кулаками прорицатель Аристандр, требуя
немедленной встречи со стратегами. Иного, конечно, погнали бы в шею, но
этот тощий бородач был известен тем, что предсказывал редко, зато никогда не
ошибался. Именно он предсказал некогда Клиту смерть от руки молочного
брата, и его, разумеется, подняли на смех и не принимали всерьез до того дня,
когда предреченное свершилось; он, и никто иной, назвал Божественному день,
когда тот встретит девушку, которую захочет сделать и сделает царицей; и
много другого безошибочно предсказал Аристандр-тельмесец, причем никогда,
как другие, не пряча смысл в намеренно туманные стихи и не пытаясь говорить
доброе, если видел во мгле грядущего зло.
Его впустили и выслушали. "Боги открыли мне, - сказал ясновидящий,
полузакрыв глаза, - что та из сатрапий, которая примет прах Царя Царей и Бога,
будет богата и счастлива три века, и властители ее увенчают чело свое и
наследников своих диадемой; враги же будут посрамлены". Так сказал он и,
сказав, рухнул в беспамятстве. Завистливо и злобно косились в тот миг сатрапы
на Пердикку, ибо всем было ясно и само собой разумелось, что останки
Божественного упокоятся в Вавилоне, и лишь Птолемей, схватившись за живот
и страдальчески морщась, засеменил из зала, словно и не расслышав,
захваченный врасплох демонами желудка, слов Аристандра.
Вышел - и сгинул.
Не вернулся ни через четверть часа, ни через час, ни под вечер. И лишь на
закате, из рассказов перепуганных служителей и уцелевших стражников, стало
известно, что Птолемей со своей этерией, и гаремом, и доверенными людьми
спешно покинул Вавилон. Увозя с собою в Египет тело Божественного в
залитой свежим медом колоде...
О, как за ним гнались!
И как рубили, догнав, его гетайров, охранявших обоз!
А потом он, Пердикка, стоял будто оплеванный, а прочие стратеги скалили
зубы, прикрывая рты ладонями, словно от ветра: перед ним, в колоде,
наполненной медом, лежала восковая кукла, не очень даже и похожая на Царя
Царей и Бога; ее, убранную царскими одеждами, на украшенной серебром,
золотом и слоновой костью повозке, приказал хитрый Птолемей везти открыто,
окружив пышной охраной из обреченных на верную гибель гетайров, не
пожалев для вящей достоверности даже своего прославленного гарема,
захваченного Пердиккой... а тело Александра, сына Диоса-Зевса, без всякой
пышности, на простой повозке, по глухим неезженым дорогам удалялось все
дальше и дальше на запад, к рубежам Египта, и настичь вора уже не было ни
времени, ни сил...
Там, в Египте, в никому не ведомом месте, и захоронены священные
останки. И очень может быть, что, как и предсказывал ясновидящий, даже
против воли своей помогает Божественный Птолемею устоять против
закаленных в битвах войск Верховного Правителя...
Такое - не прощается.
Чего бы это ни стоило, но сатрап Египта будет поставлен перед
...Закладка в соц.сетях
