Жанр: Фантастика
Приговоренные к власти
...ами Пердикки... И побеждает, бесконечно побеждает, словно Боги
поделились с ним своей удачей. Зачем ему, гречишке, все это нужно? Чего он
хочет, на что рассчитывает?.. Его, эллина, презирают даже "серебряные щиты",
хотя и служат ему, потому что он удачлив и щедр...
Ему предлагали любую сатрапию, на выбор - он отказался, и страшно даже
подумать, что будет, окажись сын Гаденыша у него в ставке. Конечно, это
практически невозможно, но разве есть невозможное для сумасшедшего
гречонка?..
Слава богам, сюда, в Македонию, ему не дотянуться. Руки коротки! А
недавно усмирять его назначили Антигона, единственного, кто способен
потягаться с Эвменом... Одноглазый недешево продал свой полководческий
дар, он потребовал поста наместника Азии, старшего над сатрапами, и получил
требуемое. Так что теперь в Азии начнутся интересные дела...
Легкий ветер налетел с гор, подул в костистое, напоминающее обтянутый
кожей череп лицо, прояснил и мысли. Уже несколько лет ни зимой, ни летом
Антипатр не чувствовал себя человеком... Так было и в этом году; всю зиму
отлежал он, не имея сил встать, ни перевернуться на другой бок, и лишь весна
принесла облегчение. Сейчас, в середине лета, тело вновь становится дряблым,
несмотря на усилия медиков. Очень скоро, может быть, даже уже завтра,
Старейший из вождей не ощутит ног и рук, и вновь Кассандр будет дневать и
ночевать над отцовским ложем, пока не придет осень...
"Не приде-е-е-е-ет..." - шепнул ветер, и Антипатр не стал обижаться на
жесткую правду.
Он и сам знал, что не доживет до осени, и это лето, влажное, жаркое, -
последнее в его жизни...
А почему бы и нет? Он пожил достаточно.
Знать бы только: что потом, после него, будет с Македонией?..
Злая откровенность ветра развеяла туман, застлавший светлый некогда
разум.
Лучше всего, конечно, передать посох наместника Кассандру. Он -
хороший мальчик, послушный, он во всем согласен с отцом и был бы надежной
опорой царю Арридею-Филиппу.
Увы, он слишком молод. А сам же Антипатр настоял на том, чтобы
древние обычаи исполнялись неотступно. Когда его не станет, архонты и
стратеги соберутся на Совет, и наместником Македонии, управителем при царе
Арридее и опекуном сына Гаденыша станет по стародавнему праву -
старейший.
Значит - Полисперхонт.
Он всего на три года моложе Антипатра, но гораздо крепче телом. И это,
хоть и абсолютно соответствует обычаю, очень и очень плохо.
Потому что Полисперхонт не любит Македонию.
Он ведь и сам из царского рода, из базилевсов Тимфеи, одного из тех
крохотных горных царств, что были присоединены Филиппом. У него хватило
ума мирно расстаться с диадемой, став одним из архонтов Македонии, но и по
сей день ему невдомек: чем, собственно, македонские Аргеады лучше
тимфейских Карнидов или Метакиадов из Орестиды? И почему горные царства
не могут восстановить былую независимость?
Полисперхонт не любит Македонию и будет плохим наместником. Если
уже сейчас он почти открыто говорит о том, что в старое время жилось лучше и
следовало бы восстановить древние рубежи, то что же будет потом?
Тем паче что у него найдется немало сторонников...
Такие же царьки, как он, не простившие Аргеадам лишение их,
венценосных, возможности автономно крутить хвосты бычкам в своих горах.
Правда, найдутся и противники.
Коренные македонцы, не желающие распада страны, находящейся на
пороге величия - своего собственного, нажитого трудом и доблестью, а не
азиатского, химерического.
И царь Арридей никогда не даст согласия на отделение горных царств;
дурачок или нет, а память у него хорошая, и он очень послушный. Антипатр
для него - все равно что отец, он порой так его и называет, и вовсе не зря
наместник провел многие вечера наедине с базилевсом, натаскивая его, словно
эфиопского попугая. Теперь, если царь Арридей слышит в своем присутствии
слово "Македония", он тут же, не глядя на происходящее, мгновенно
откликается: "Должна быть единой!"
Не стоит забывать и об Эвридике.
Девочка пошла замуж за малоумного ради короны, а теперь, имея корону,
мечтает еще и о власти. О власти над настоящей державой, а не огрызком ее. И
она запретит Арридею, млеющему при одном взгляде на нее, даже слушать чьилибо
разговоры на эту тему.
Даже если этим "кем-то" будет наместник...
Но Полисперхонт упрям, а Арридей - не забывай, Антипатр! - не
единственный венчанный царь, живущий в Пелле... Что, если горские царьки
сговорятся с ведьмой? Она ведь пойдет на что угодно, даже на развал страны,
лишь бы только вернуться из Эпира, куда спровадил ее Антипатр под
радостный вой половины древних македонских родов?..
И что тогда?
Полисперхонт - законный наместник, и древний обычай подтверждает его
право старейшего.
Александр, сын Гаденыша, - законный царь, коронованный по всем
правилам, причем для многих, не знающих, что к чему, его отец превратился в
миф, а миф всегда притягателен...
А ведьма Олимпиада - законнейшая опекунша своего родного внука,
доныне удерживаемого злыми недругами вдали от бабушки.
Пожалуй, это выглядит даже трогательно.
Вот только нет в этом раскладе места ни для царя Арридея, ни для лучших
людей страны, озабоченных ее благом, ни для самой Македонии.
Больше того: здесь нет места и для Кассандра!
А вот этого уже допускать нельзя, нельзя умирать, не решив эту
проблему...
Филипп! Фил! Если ты слышишь меня, подскажи!
И в ответ на немой вопль является мысль, то ли своя, то ли подсказанная
тем, кто спит в белой усыпальнице, но такая простая, мудрая и прозрачноясная,
что cтановится досадно: как же не додумался раньше?!
Конечно!
Полисперхонт, и с этим ничего не поделаешь, - наместник.
Ибо никто не вправе распоряжаться посохом как своей собственностью.
Но армия-то, армия, стоящая в Элладе, закаленная в боях с бунтовщиками!
Она создана Антипатром, на его деньги, она сражалась под его знаменем, и
каждый таксиарх, не говоря уж о гетайрах, - из коренных македонцев; горную
сволочь вербовщики, следуя приказу наместника, не принимали.
Армия знает Кассандра и сражалась за единство Македонии.
И если Антипатр не вправе передать сыну посох наместника, то кто может
запретить ему своей волей назначить его архистратегом войска? А там уж дело
сына, как найти общий язык с таксиархами.
Кассандр - умный мальчик, он все сделает как надо.
...Удивительно светло и чисто становится на душе.
Глаза Антипатра закрыты, но он все равно видит: горная тропа, и синее
небо над головой, и по тропе, сторожким охотничьим шагом идут гуськом трое
юношей, почти мальчиков; на плечах у них - легкие меховые безрукавки, на
поясах - кинжалы, за спинами - котомки с нехитрой снедью. Уже пятый день
выслеживают они снежного барса, и плевать, что уже перейдена граница
Македонии и Тимфеи; пусть попробуют тимфейские козодралы встать у них на
пути! - мало не покажется, отделают до крови, как недавно отделал старший,
Фил, в кулачном бою долговязого тимфейского царевича Полисперхонта,
наезжавшего со своих диких гор к соседям, в культурную Пеллу, где есть даже
каменные дома, мир посмотреть и себя показать.
Старейший из вождей улыбается.
Он знает, что будет дальше: притаившаяся пятнистая кошка прыгнет из
кустов прямо на плечи Филу, и Парме в прыжке поймает ее на копье, а Фил
добавит кинжалом, и оба они, победители, будут добродушно подтрунивать над
невезучим Анто, которому только и останется, что свежевать тушку...
Антипатр открывает глаза, и взгляд его незамутненно ясен, как бывает
лишь у не ведающих грядущего младенцев и ни о чем не сожалеющих старцев.
- Деточка! - зовет он удивительно звонким и сильным голосом, и
поджарый чернобородый сын покорно подбегает к креслицу.
- Что, батюшка?
- Присядь, родной! - сухой старческий палец указывает прямо на траву, у
ног. - И слушай внимательно. Нам нужно о многом поговорить...
ПЕРВЫЙ СВИТОК
Эписодий 1
ЛЮДИ И ТЕНИ
Мидийское нагорье. Ранняя весна года 460 от начала Игр в Олимпии
...Антигон хлопнул в ладоши, и, раздвинув завесы полога, в шатер
проскользнул высокий шлем, украшенный пучком волос из конского хвоста.
Поди ты! Настоящий македонский шлем! Пожалуй, даже чересчур
македонский.
Таких, помнится, давно уже не делают даже там, в родных горах, гнушаясь
простотой и нарочитой грубоватостью. Разве что самые упрямые из ветеранов
продолжают таскать на головах этакое старье - из особой гордости и в упрек
молодежи, падкой на азиатские блестки.
Да уж... Шлем-то македонский, а вот глаза под исцарапанным медным
козырьком - вовсе не македонские. Лилово-черные, выпуклые, налитые
маслянистой поволокой.
Азиатские глаза. По-собачьи преданные.
И - умные.
- Приведите Эвмена!
- Повинуюсь, мой шах!
Слегка всколыхнув струи узорчатой ткани, воин скрылся. А медовое
азиатское величание все шелестело и шелестело в сумеречном воздухе шатра,
не торопясь исчезать, шуршало все тоньше, пока не угасло наконец в шорохах и
перестуках просыпающегося стана.
Превозмогая жгучую боль, полыхающую в левом виске - она и разбудила
задолго до рассвета! - Антигон осторожно растянул губы в улыбке. Хм...
"шах"!.. Что ни говори, а персы - понятливый народец. Шах - это шах, и
никаких сомнений. Если войско в твоих руках. А что? Разве не так? Эх-хе-хе.
Да вот только попробуй-ка приказать своим хоть в шутку назвать себя
базилевсом... Нет, назвать-то назовут, не поморщатся. Жить каждому охота. Да
вот только в тот же миг выползет из полисадия молва-молвишка, и ничем ее
уже не остановишь. И помчится она по всем дорогам, на все четыре стороны
света, сбивая конские спины, раздувая корабельные паруса.
На нильские берега полетит, к старинному дружку Птолемею,
исхитрившемуся-таки подмять под себя - и похоже, надолго уже - фараоновы
земли; к глиняным громадам вавилонских башен, на восстановление которых
не жалеет ни золота, ни рабских рук громогласный и упрямый верзила Селевк;
в унылую пыльную Пеллу, столицу давно и навсегда покинутой, уже почти и
забытой Македонии, к сумасшедшему и оттого вдвойне опасному мальчишке
Кассандру, сыну Антипатра-покойника...
И все.
На посмевшего назваться царем - налетят стаей. И ведь загрызут, вот что
обидно. За то, что первым решился. И даже не вспомнят, как убивали бедолагу
Пердикку, всего-то и хотевшего, чтобы они подчинялись царю...
Шакалы...
Ну что ж. Значит - пусть побольше умных и верных, все понимающих
правильно персов будет в личной охране. И плевать на ворчанье ветеранов.
Драться они уже не способны - годы не те, зато горазды предавать собственных
вождей...
Как того же Эвмена.
Антигон приподнялся и сел на ложе.
Боль, в последние дни с методичностью пожилого, чуждого и злобе, и
милосердию палача рвавшая череп изнутри, кажется, начала понемногу
смягчаться. Не то чтобы угасла, нет, но сделалась привычной, нудно-терпимой.
Вот ведь, давно нет глаза, а пламя в пустой глазнице подчас вспыхивает до того
яростно, что хочется биться головой о собственный щит...
Медленно, очень осторожно Антигон помассировал виски длинными, не
по-стариковски сильными пальцами.
Итак: Эвмен.
С ним покончено. Наконец-то и вопреки всему. Они все могут радоваться,
и Птолемей, и Селевк, и Лисимах, и Антипатр, который давно уже в могиле, -
их поручение выполнено. Эвмен затравлен и более не поднимется. И не
потребует от сатрапов повиноваться законному царю, живущему где-то в
Македонии. Мальчишке, чьим именем все они клянутся и чье существование
давно уже превратилось в обузу для всех, кроме его собственной бабушки и
Эвмена, который уже не в счет.
Боль медленно-медленно утихала.
М-да. Что же делать с Эвменом?
Непобежденным. Преданным. Собственно говоря, попросту проданным. И
по-прежнему смертельно опасным.
Пора решать. Плевать на разговоры. С Эвменом нужно было кончать
любой ценой, и если победить его было невозможно, то к воронам
чистоплюйство! Но откладывать решение больше нельзя. Разумнее всего,
конечно, было бы решить все сразу, еще неделю назад, сразу после последнего
боя.
Тогда никто не посмел бы упрекнуть. Пал в битве, и все тут.
Но - не смог. Помешала боль в глазнице, как всегда, предостерегшая от
опрометчивого поступка. И еще - глаза Деметрия. Сынишка пока что не
разучился верить в хорошее и не забыл, как вертелся вокруг Эвмена, охотно
привечавшего молодняк, там, в Вавилоне, когда еще жив был Божественный...
Антигона радовала в те дни странная дружба всесильного царского
архиграмматика с сыном; Александр очень и очень прислушивался к мнению
своего личного секретаря, а Деметрию следовало думать о том, как сделать
карьеру при дворе царя Александра...
Шахиншаха Искандера, как говорили персы.
Да, каждым лишним часом затянувшейся жизни обязан Эвмен огню в
пустой глазнице наместника Азии и невысказанному заступничеству его сына.
Но сколько же можно откладывать на потом единственно возможное
решение?
Эвмен - это очень серьезно. Живой Эвмен. А мертвый Эвмен - это всего
лишь память, уже ничем и никому не опасная, разве не так?..
В лагере и без того нехорошо. Воины, даром, что вознагражденные вдвое
против обещанного, шепчутся у костров и отводят глаза. Всем известно, за что
дрался Эвмен. И за кого. Известна и цена победы над Непобедимым. Золото и
клевета. И еще тупая ненависть македонских ветеранов к выскочке-гречишке,
решившему, что ему позволят чтить память Божественного более свято, нежели
тем, кто связан с ушедшим кровными узами.
Измена "серебряных щитов" швырнула Эвмена к сандалиям Одноглазого.
Предательство ржавчиной источило присягу.
Войско не радо такому исходу спора. Конечно, воинам надоело получать
по ушам в каждой стычке, и удачливость Эвмена немало бесила их, но понятие
о чести - слава Олимпийцам! - еще живет в солдатских сердцах, и "серебряные
щиты", седые и могучие, сидят у своих костров, окруженные пеленой вязкого
презрительного молчания. Им не плюют в глаза, но лишь потому, что только
безумец рискнет связываться с этими дедами-убийцами; зато от них
шарахаются, словно от прокаженных, и старики, сдавшие вождя, похоже, уже и
сами не рады случившемуся, сознавая, что многолетняя слава, похоже,
безвозвратно погублена одним-единственным поступком...
Брови Антигона сдвинулись, образовав складку.
Судьба "серебряных щитов" решена. Их следует перебить.
Всех. Не разбирая и не считаясь с заслугами.
Потому что иначе воины помоложе могут запомнить и решить
впоследствии, что клятва, данная вождю, вообще ничего не стоит в нынешние
смутные времена. Если можно предать одного, то чем лучше другой?..
Безусловно: перебить.
Пользы от них - чуть. А справедливая кара лишь упрочит уважение к нему,
Антигону. Такое, пожалуй, войдет и в песню: воспользоваться услугами
подлецов, щедро вознаградить и покарать за подлость. Вполне в здешнем духе.
Восток - дело тонкое, что ни говори, и учит просчитывать ходы...
Но как же быть с Эвменом?
Голову пронзил последний, прощальный укол исступленной боли, и
раньше, чем стратег успел достонать, опаляющее пламя, вскинувшись
напоследок, угасло и сникло.
Мыслям стало свежо и просторно.
Вообще-то Антигон не любил злобствовать. Во всяком случае, подолгу.
Даже приказы о казни трусов и предателей он отдавал спокойно и немного
грустно, несколько даже сожалея о корявой судьбе осужденных. Но сейчас не
было на свете человека, который вызывал бы у наместника Азии такую лютую
и неутихающую злобу, как Эвмен.
Грек из Кардии.
Личный секретарь-архиграмматик македонских царей.
Старинный знакомец, пожалуй, даже и друг.
Блюститель престола Божественного...
Вот! В том-то и дело!
Как всякий коренной македонец, да еще из пожилых, помнящих хмурые
времена старого Филиппа, положившего жизнь на усмирение Эллады, Антигон
вообще склонен недолюбливать эллинов, но в этот миг он почти ненавидит их
всех скопом, и более всего - своего дорогого дружка, своего заклятого
противника, своего пленника - наконец-то! - Эвмена из Кардии, этого
упивающегося собственной принципиальностью идиота.
Тяжелая мозолистая рука Антигона мнет и комкает златотканый край
пурпурного покрывала.
Ему ненавистна типичная греческая узость мышления, их претензии на
благородство, их упоение подвигами предков и похвальба собственными
заслугами, как действительными, так и выдуманными, их напыщенные речи, их
вечное стремление судить обо всем на свете с высоты низеньких стен своих
городишек. Они, в сущности, ни к чему не способны, эти потомки героев, во
всяком случае, те из них, кто попадался на глаза ему, Антигону, а таковых было
немало. Драться они умеют, это да, но и то - под надежным присмотром
македонских сотников. Тем не менее любой гречишка, напяливший на себя
доспехи, ведет себя так, словно он по меньшей мере двоюродный брат Геракла
и под Троей тоже без него не обошлось.
Впрочем, - одергивает себя Антигон, - следует быть справедливым. И
среди греков попадаются настоящие люди. А Эвмен вообще - особый случай.
"Негреческий грек", скажем так. Он вполне достоин был бы родиться под
небом Македонии, и Пердикка, поручая ему защищать царские права, знал, что
лучшего выбора ему не сделать. Пусть так.
Но Пердикки нет уже почти пять лет! И если боги определили ему
появиться на свет в зачуханной Кардии, не известной никому, кроме двух сотен
собственных обитателей, так с какой стати строить из себя нечто большее?
Зачем тыкать людям под нос перстнем Пердикки, о котором никто уже и не
помнит? Чего ради размахивать указом Олимпиады и вопить на весь мир, что
никому не позволит украсть державу и диадему у законных наследников
Божественного?
Кого, скажите на милость, он, безродный гречонок, считает ворами?
Престол Македонии, хвала богам, не игрушка. Род Аргеадов владеет им с
незапамятных времен, и если сумасшедшая старуха извела всех Аргеадов под
корень, кроме собственного потомства, то лишь войско имеет право избрать
царя! А мальчишка-азиат, рожденный спустя полгода после смерти
Божественного, пусть радуется, что еще жив. Не для него завоевали Азию те,
против кого осмелился поднять меч Эвмен...
С какой вообще стати греку лезть в дела македонцев?!
Да, угрюмый и осторожный старик Филипп верил Эвмену.
Да, кардианцу, как себе, доверял Божественный, а уж Божественный,
откровенно говоря, вообще никому не доверял, особенно под конец жизни.
Да, если кто-то в Ойкумене и достоин доверия, так это Эвмен из Кардии, и
никто другой!
Все так. Ну и что?! Неужели он - с его-то мозгами! - не мог сообразить, в
какое дерьмо лезет?
Пока жил Пердикка - еще ладно, в конце концов, правитель вправе
выбирать себе помощников. Но после?!
Гладкий шелк с треском лопается меж пальцами.
Законные наследники?! А кто они, позвольте уточнить?
Несчастный недоумок, безобиднейший Арридей-Филипп, какой ни есть, а
все же плоть от плоти Македонии, такой же сын старого Филиппа, как и
Божественный!
Убит Олимпиадой. Убит вместе с женой, Эвридикой, бабой, по слухам,
красивой, словно нимфа, и бешеной, как дриада. Говорят, сумел умереть
достойно, смеясь над озверевшей ведьмой, вернувшейся из Эпира...
Кто еще?
Сама Олимпиада?! Молосская ведьма с руками по локоть в крови!
В македонской, кстати, крови!.. Убийца, и это ни для кого не секрет,
собственного мужа?!
Увольте! Этому не бывать!
Или мясистая коровьеглазая дура из Согдианы и ее пащенок, зачатый
пьяным отцом - и это тоже не тайна! - прямо на брачном пиру?!
Эх, Эвмен, Эвмен!.. Дурак!..
По щеке Антигона пробегает короткая дрожь.
Кто станет терпеть тебя, зарвавшегося чужака, полезшего в храм со своим
уставом? То-то и оно. Особенно, если этот чужак, в дополнение ко всему, еще и
повадился громить в пух и прах испытанных на поле боя македонских вождей.
В том числе, между прочим, и самого не знающего поражений Антигона
Одноглазого! Вынуждая их, македонцев, людей доблести и чести, прибегать от
полной безысходности к услугам презренных предателей и подло обрекая на
муки совести...
Да, конечно, нарушители присяги, как уже решено, не избегнут кары.
Им уплачено сполна, чистым золотом, а что ждет их дальше - это уже
забота Одноглазого, и стратег в полной мере продемонстрирует собственному
воинству, что бывает с подонками, продающими своих вождей.
Но самому-то себе голову не прикажешь отрубить. Не так поймут. И
придется по ночам выть и грызть пальцы, не умея заснуть от презрения к себе,
победителю...
Так что же делать с Эвменом?!
В сущности, шум и море крови вовсе не обязательны. Мало ли какую
дрянь может съесть пленник на ужин, и разве мало хвороб прячется в здешних
гнилых канавах?
Но Деметрий! Поймет ли он отца, если тот не попытается спасти этого
дурня из Кардии? А если по-мальчишески сияющие глаза сына хоть немного
потускнеют, если он станет отводить взгляд от родителя, Антигон знает: тогда
ему ничего не нужно. Он ведь уже стар, не следует обманывать себя, он самый
старый из диадохов, шестьдесят пять есть шестьдесят пять, и все, ради чего он
живет на свете, - этот девятнадцатилетний юноша, которого он по привычке
считает совсем еще ребенком.
Поэтому Эвмену следует дать шанс. И если кардианец поймет, что второй
жизни ему не подарит никто, а первая - в его, и только его руках... О! Тогда все
сложится как нельзя лучше! Люди, подобные этому греку, рождаются нечасто,
ему можно доверять полностью!.. И, в конце концов, почему бы личному
архиграмматику Филиппа и его Божественного сына не принять под свою
опытную руку походную канцелярию Антигона? Вполне приемлемый и
почетный выход...
А кому надо - неплохой намек!
И это, пожалуй, единственный способ выгородить, вытащить из этой
печальной истории несчастного зарвавшегося гречишку. Иного не дано.
Ну, а если - нет? С Эвмена станется и отказаться.
Тогда... Ну что ж, тогда по крайней мере он будет чист перед своей
совестью и своим сыном...
Соглашаясь со стратегом, совсем притихла боль.
И голос Одноглазого, обращенный к приведенному наконец узнику,
изможденному, запаршивевшему, воняющему резким многодневным потом,
был спокойно гостеприимен, словно и не было этих пяти лет войны и оба они
встретились на пиру в далеком Вавилоне...
- Хайре! Радуйся, Эвмен!
- Радуйся и ты, Антигон! - откликается человек в кандалах.
В серых глазах его, слегка водянистых, как и присуще уроженцу Малой
Азии, - ни смятения, ни страха. Он спокоен. Он гораздо спокойнее наместника
Азии, этот царский секретарь, на пятом десятке лет с удивлением узнавший,
что умеет побеждать, и проданный собственной армией. Антигону есть что
терять. Ему - уже нечего. А лишенный всего - богаче любого богача, ибо не
опасается грабителей.
Эвмен почти не слушает Антигона.
Разъяснения понятны. Но - излишни. У него, спасибо Одноглазому, было
время обдумать случившееся. Странно. Пожалуй, впервые за долгие годы
Эвмен имел возможность спокойно размышлять и делать выводы. Доныне
такого не случалось. Каждый день - до изнеможения, до хрипа, до рези в
покрасневших глазах; пятнадцать, семнадцать, двадцать часов на ногах,
удушливый чад светильников, расплывающиеся знаки тайнописи, перестук
копыт, лязг железа... Часто он валился на пол, едва поставив последнюю букву,
и приходил в себя уже на ложе, заботливо укрытый покрывалом. Ученики,
которых отбирал он из смышленых мальчишек где только мог, присматривали
за наставником, пытаясь хоть как-то помочь...
А потом, после смерти Божественного, когда Пердикка, располагая всеми
правами опекуна царей и правителя, оказался лицом к лицу с жадной наглостью
сатрапов и, не веря уже никому, доверился греку... Колесо закрутилось еще
быстрее. "Не изменишь?" - спросил Пердикка и кивнул, отпуская, и Эвмен
создавал из ничего армии, побеждавшие фаланги ветеранов, он рассылал сотни
и тысячи писем - гневных, яростных, умоляющих, осыпающих упреками,
взывающих к долгу и чести - былым соратникам, ставшим врагами, и недавним
врагам, готовым стать мимолетными союзниками. Уже не было и Пердикки, а
Эвмен метался по Ойкумене из конца в конец, сражался и побеждал, и
отступал, победив; он подкупал и вынуждал, он приносил клятвы и нарушал их,
если не мог иначе, и рубил головы посмевшим преступить присягу, данную ему
и в его лице - законным наследникам Божественного... И ни разу еще не было у
него даже мгновения, чтобы попытаться осмыслить: что же происходит?..
Почему победы оборачиваются поражениями и все усилия, вся хитрость, и
напор, и воля уходят бесследно, словно капля воды, канувшая во влажный
песок?..
Ну что ж. Теперь времени достаточно. Даже с избытком. А кандалы
размышлениям не помеха. Как говорится у него на родине, в крохотной
белостенной Кардии, "каждый ест пирог, который сам себе испек". Эвмен
горько улыбается: если это и впрямь так, то, ничего не скажешь, маловато же
пирожка заготовил он для себя на черный день.
И Антигон спотыкается на полуслове, осознав смысл этой грустной,
всепонимающей и немного отстраненной улыбки.
Он умолкает, еще раз убедившись: этот беззащитный человек в двойных
оковах опаснее дикого льва и бешеного слона, вместе взятых. Ему нельзя жить.
Он, живой, попросту нарушает расклад сил в Ойкумене, пусть и не лучший из
возможных, но на сегодня - единственно приемлемый. Ему следует умереть.
Или же - напротив! - его жизнь следует беречь как зеницу своего единственного
ока. Но лишь в том случае, если жизнь эта отныне будет безраздельно связана с
ним, одноглазым Антигоном, наместником Азии, которого умные персы уже
сегодня именуют не иначе, как шахом. И даже не с ним! А с золотоволосым
юношей, как две капли воды похожим на двадцатилетнего Антигона, еще не
искалеченного, бродившего по охотничьим тропам родной земли почти полвека
назад!
- Эвмен!.. Ты слышал меня?
Пленник прерывает стратега слабым, но при том властным взмахом руки.
Правая висит плетью. Ее крепко повредили, когда навалились и вязали...
- Погоди, победитель! - в приятном голосе кардианца нет ни страха, ни
издевки. - Позволь потерявшему все угадать, для чего он здесь...
- Говори, - кивает Одноглазый.
- Ты хочешь услышать, ради чего я поднял меч?
Светло-голубые глаза Эвмена глядят сквозь Антигона, сквозь тканый
полог, сквозь дороги и времена.
- Нет, не ради царицы Олимпиады. Она
...Закладка в соц.сетях
