Жанр: Фантастика
Приговоренные к власти
... это, если не закрывать глаза на очевидное, может только
одно: старик принял решение натянуть на свою седую, но буйную голову
царский венец. Птолемей, в общем и целом, совсем не против. Пусть себе
коронуется, если так уж засвербело. Скажем, базилевсом всея Азии. Разве
плохо? Тогда и египетскому наместнику станет позволительно наконец-то
увенчать себя двойной короной Верхнего и Нижнего Царств и в божественном
сиянии древнего титула персов, фараона, как говорят в Элладе, принести
благодарственные жертвы вечно умирающему и вечно воскресающему
Осирису...
В этом случае, пожалуй, можно было бы поступиться интересами Селевка.
Пусть неудачник плачет. Конечно, не выдавать его, нет. Жизнь - за жизнь. Но...
Попридержать в гостях, позволив развлекаться и буянить, Антигону же
гарантировав, что верзила закаялся вмешиваться в политику.
Но Одноглазый желает куда большего! Иначе для чего ему запонадобилась
эта молосская невестка?! А ведь доносят верные люди, что старик в последнее
время все чаще поговаривает и о собственной женитьбе - на Клеопатре, сестре
Божественного и матери придурка Неоптолема, которого Кассандр и не без
пользы для себя устроил в Молоссии. И все это вместе взятое означает, что
Одноглазый решился попробовать восстановить державу. Сделать то, чего не
вышло ни у Пердикки, ни у Эвмена.
Но Пердикка, прямой и незатейливый, как древко сариссы, пытался
достичь недосягаемого во имя никому не нужного "законного наследника", а
мудрый глупец Эвмен и вовсе гнал людей на копья ради никому не понятной
отвлеченной идеи, и потому ни тот, ни другой не могли преуспеть. Антигон же
старается ради себя самого, неповторимого и единственного, и своего
потомства. Разумная, всем понятная цель. И ему, безусловно, помогут многие,
ибо он в отличие от "законных" силен, осмотрителен и, когда нужно, более
чем щедр.
А нужно ему все без исключения.
Финикийский флот и ливанские корабельные кедры, персидское серебро и
индийское золото, парфянские и аравийские кони, мидийские караванные
тропы, согдийские лалы, греческие грамотеи, тучные пастбища Малой Азии,
фракийская медь, арменийское олово, послушные новобранцы из Македонии и
Молоссии, тучные пахотные земли Двуречья.
И, разумеется, египетский хлеб.
Хлеб и папирус.
А это уже означает войну. Большую войну, в которой Птолемею волейневолей
придется принять участие. Собственно говоря, вытянуть ее на
собственных плечах, поскольку Селевк ныне бессилен и гоним, Кассандр
слишком далек от азиатских проблем и, сверх того, безнадежно увяз в
попытках вразумить бунтующую Элладу, а Лисимах Фракийский, ожидая своей
очереди и соразмерив силы, едва ли не ползает перед посланцами Одноглазого
на брюхе, выгадывая еще годик, еще два своей, ставшей почти призрачной,
власти...
Ну что ж, война так война.
Не привыкать.
Доселе с наместником Египта и Аравии боялись связываться, считая, что
молчаливый и осмотрительный Сотер способен больно ответить обидчику.
Желавших проверить, так ли это на самом деле, не находилось...
Придется, видимо, показать Антигону, что Птолемея не зря прозвали в
юности Лагом! Заяц не любит нападать, но в безвыходности он страшен!
Конечно, наместник Азии не учитывает этого. Он человек иного времени, он из
отцов, и Птолемей для него - невежественный юнец, каким, впрочем, он втайне
полагал и самого Божественного. Равные для него - Парменион, Антипатр,
старый Филипп. Что ж, пора Одноглазому повидаться с друзьями!
- Конечно же, я помогу тебе, Селевк. Ведь ты не забыл: я обязан тебе
жизнью, - негромко, взвешенно произносит Птолемей, дружески улыбаясь, и
измученное, по-стариковски осунувшееся лицо сорокалетнего богатыря
мгновенно оживает, на глазах становясь радостным, привлекательным и
трогательно юным.
- Я дам тебе тысячу всадников и две тысячи... нет, три легкой пехоты. Это,
конечно, немного. Но еще ты получишь золото. Тебе придется нелегко. Но ты
должен добраться до Месопотамии и убедить тех, кто в тебя верит, примкнуть к
тебе. Сомневающимся сообщишь, что Птолемей не останется в стороне.
Упрямым намекни, что в Египте нынче неурожай и я буду весьма разборчив в
выборе покупателей на свое зерно. А как развернуть малую войну, думаю,
учить тебя не нужно. Лично я использовал бы скифскую тактику...
Взирая на египетского наместника снизу вверх, словно на изваяние благого
божества, Селевк истово кивает. Он в восторге. Да что там, он очарован! До
такой степени, что уже нет слов, способных достойно выразить всю меру
переполняющей душу благодарности.
- Время, вот что нам нужно. Время и союзники! Набор в войско я объявлю
завтра же. Но реально армия будет у меня месяца через три, не раньше. Еще
столько же, если не больше, уйдет на подготовку. Значит, твоя задача -
выстоять полгода. Никак не меньше. Сможешь?
- Смогу! - выдохнул Селевк.
Большие выразительные глаза его увлажнились, словно в молитвенном
экстазе.
- Прекрасно! Если ты и впрямь продержишься, Одноглазому придется
понюхать, что такое война на два фронта. Или даже на три. Невеселое это
занятие, скажу тебе прямо, дружище Селевк...
Птолемей любовно огладил выхоленную, умащенную аравийскими
благовониями бородку.
- Поскольку очень может статься, что в стороне не останется и Лисимах.
Есть на этот счет кое-какие наметки. Так-то вот. А теперь - иди. Отдыхай.
Завтра ты нужен мне свежим...
Проводив гостя, как равный - равного, Лаг некоторое время постоял у
дверей, с улыбкой вслушиваясь в гулкий, уверенный перестук удаляющихся
шагов, недавно еще таких робких, нерешительных.
Посерьезнел. Нахмурившись, задернул поплотнее преддверную занавесу.
Запахнув халат, вернулся к распахнутому окну. В пунцовом великолепии
красок умирающего заката медленно уплывали в густую темень смоленых
небес гигантские, расплывчатые, не всякому видимые тени.
- Правильно ли мое решение? - чуть шевельнулись пухлые губы.
Никакого ответа.
- Будет ли мне удача?
Вновь - тишина.
И никаких знамений.
Нет, не так. Это не Эллада. И не Македония. Как там, бишь, учили
бритоголовые мудрецы из храма Пта, что на окраине Города Мертвых?
Сложив руки ладонь к ладони, Птолемей Лаг, именуемый также и
Сотером, еще не греческий базилевс, но уже, хотя этого пока никто, кроме
горсти избранных, не знает, пер'о, властелин обоих Царств, Верхнего и
Нижнего, касается лба и вопрошает - теперь без презренных, ничего не
говорящих слов, но всем существом своим овеществляя силу всемогущей
мысли:
"Вы поможете мне?"
На сей раз ответ приходит без промедлений.
"Да, да! - столь же безмолвно откликаются на призыв тени, уходящие
вслед за покидающим землю солнечным диском. - Мы поможем тебе, владыка
и брат!"
Потом они исчезают, оставив повелителя земли Та-Кемт, властелина
Верхнего и Нижнего Египтов в одиночестве на высокой веранде дворца.
Уходят, чтобы вернуться вместе с рассветом, - некто собакоголовый, и еще
один, неназываемый, с головой хищноклювого ястреба, и третий, увенчанный
рогами...
Келесирия. К северу от Газы. Лето того же года
Молоденький, едва ли перешагнувший порог двадцатилетия гиппарх,
командир конной разведки, горделиво вскидывал голову, отчего пышный,
щегольской не по чину султан из павлиньих перьев на гребне легкого шлема
нелепо подергивался. Парнишка отчаянно краснел, крупные оспинки на
типичном лице полукровки, странно и в то же время вовсе не противоречиво
сочетавшем увесистый персидский нос и отчаянно-светлые македонские глаза,
наливались кровью, и юнец покорно страдал, отхмыкиваясь от шумной толпы
подступавших с поздравлениями и неизбежными фляжками вина соратников.
Неспособность так вот, сразу и окончательно, осознать и оценить
свалившееся на него счастье делала в этот миг из удачливого всадника
туповатого увальня-деревенщину, еще не успевшего познакомиться с
непреложными обычаями войны. Возможно, виной тому была и тайная зависть,
змеей скрутившаяся в чьем-то недобром сердце и исподтишка кусающая
юношески чистую душу везунчика...
А ведь было чем гордиться!
В обычном рейде отряд, подчиненный молокососу, наткнулся на вдвое
больший разъезд египтян и, невзирая на собственную малочисленность, с ходу
навязал воякам Птолемея схватку. Ценою ничтожных потерь (двоих убитых,
одного искалеченного и пятерых легко, почти незаметно раненных) храбрецывсадники
отправили к воронам почти полтора десятка конников египетского
наместника, а начальствующего над ними, плечистого араба в тугой головной
повязке-куфии, ошеломив добрым ударом палицы, взяли живым и в целости
привезли в стан, перекинув тушу через седло одного из бестолково метавшихся
вокруг места стычки вражеских коней.
Само по себе дело вышло славное, и молодой гиппарх, несомненно, вполне
заслужил награду. Однако же эта сшибка, на первый взгляд ничем не
примечательная, и победа в ней имели еще и особый, каждому из воинов, даже
тупому новобранцу, понятный смысл.
Боги способствовали тому, чтобы первая битва войны была выиграна
воинами Деметрия!
С тех пор, как первые воины Ойкумены, прикрыв грудь щитом и склонив
копья, впервые пошли в атаку, известна эта примета, неизбежно предвещающая
победу в главной битве... И немало солдатских сердец, доныне опасливо
подрагивавших в такт мерному шагу, расцвели, словно многоцветные клумбы
садов Вавилона, и зазвенели, подобно певучим струям экбатанских фонтанов.
Суровый хозяин полей сражений Арес или кто иной, как бы он там ни звался,
высказал свою волю! Он на стороне этого веселого, безудержно-отважного и
безрассудно-щедрого молодого вождя, наследного отпрыска грозного
наместника Азии Антигона!
Божьим перстом стал юнец гиппарх, еще нынешним утром никому, кроме
десятка подчиненных, не ведомый, и поощрение, получаемое им,
соответствовало заслуге. Ему повезло дважды. Будь здесь сам Одноглазый, он,
не скупясь, хотя и без лишнего расточительства, ограничился бы чем-нибудь
приятным и полезным, но никак не выдающимся вроде тугого кошелька,
набитого полновесными, приятно желтыми статерами добротной лидийской
чеканки, или, предположим, алого, холодно шелестящего гиматия, из числа тех,
что специально для сатрапов привозят раскосые торговцы из загадочной Чжунго,
самой восточной страны в Ойкумене...
Но, на счастье гиппарха-удачника, на сей раз войско вел Деметрий!
Впервые он сам, волею грозного родителя своего, возглавил армию, и не
было над ним старшего, способного отменять приказания вождя. Старый
Пифон?! Его, некогда пичкавшего златокудрого младенца Деметрия медовыми
коврижками, молодой стратег не брал в расчет. Правда, перед самым
выступлением Антигон вызвал Пифона в свой громадный, о восьми углах,
шатер и долго беседовал с глазу на глаз со старинным другом и наперсником.
Отпущенный наконец Пифон, изжелта-седой рубака, обремененный излишком
лет, хворями и грузом опыта, долго утирал платком обильный пот и вполголоса
бранился словами, заставлявшими пылать уши стоявшего неподалеку ветеранастражника.
Под личную ответственность Пифона посылает Антигон сына в этот
поход, могущий оказаться последним и решающим ходом в излишне
затянувшейся, вымотавшей силы и вконец истощившей казну войне.
"Проиграете, взыщу с обоих, и строго. Одолеете - озолочу. Потеряешь
Деметрия, сниму голову! Ты меня знаешь! - сказал напоследок Одноглазый.
Затем, подмигнув, добавил: - Ну, друг, удачи!" - и тепло, от души обнял
Пифона...
Пятый десяток лет зная наместника Азии, пройдя - сперва рядом с ним, а
после под его стягами - не одну боевую дорогу, старый воитель заранее
прощался с украшением шеи, утешая себя тем, что как оно там ни сложись, а
пожито все-таки немало. Деметрий, конечно, ничуть не плох, напротив, очень
хорош, но можно ли посылать неопытного юношу в такой поход, да еще против
самого Птолемея?!
Антигону ли не знать: Деметрий добр, разумен, лих, когда нужно, но
умение просчитывать наперед никак не относится к числу его дарований! Он в
этом не виноват. Такое приходит лишь с годами. Только сводив в атаку-другую
сотню, можно надеяться, что с толком распорядишься и тысячей. Не побыв
тысячником, вряд ли добьешься успеха в чине стратега. Это альфа и бета
военного ремесла, и неужели же светлый разум Одноглазого потускнел?!
С другой стороны, Пифон не мог не признать: в решении Антигона, на
первый взгляд противоречащем элементарной логике, есть безусловный смысл.
Идти против египетского наместника сам старик не мог. Селевк, которого
никто уже не принимал всерьез, возник неведомо откуда с небольшой, но
отлично снаряженной армией, змеей прополз в отнятую у него Месопотамию,
на диво быстро оброс подкреплениями, накопил силы, сговорился с
прищученными было Одноглазым шейхами кочевых племен Элама и, что хуже
всего, восстановил утраченные было связи с жирными котами из меняльных
контор Вавилона. Золото ростовщиков сделало бешеного Селевка неуловимым,
а показательная казнь десятка особо зарвавшихся торгашей на базарной
площади Баб-Или не напугала, а лишь озлобила тех, кому повезло не попасться
на горячем...
Хитрую, гнусную, безошибочно-надежную "скифскую" войну повел
Селевк, нападая из засад на мелкие отряды и умело обходя крупные, ловко
избегая погонь и устраивая западни. Он перерезал удобные дороги,
останавливал караваны; он травил колодцы и рассыпал на пастбищах мерзкие
шипастые штуковины, безнадежно калечащие лошадей...
А тем временем на юге зашевелился дотоле молчавший Птолемей. И что
оставалось делать Одноглазому? Идти против египтянина, оставив в глубоком
тылу летучие отряды Селевка? Развернуть всю неповоротливую громаду войск
против неуловимого сатрапа Вавилонии, подставив беззащитную спину под
удар регулярных, свежих, обученных и готовых отрабатывать немалое
жалованье войск Птолемея?!
Нет ничего хуже войны на два фронта! Так сказано в знаменитой
"Стратегии" Демодока Беотийского, настольного пособия трех поколений
воителей, но и без всякого Демодока, опираясь на собственный опыт, Пифон
готов поклясться, что это действительно так!
И потому решение Одноглазого - все, от незаметнейшего десятника до
седокудрого таксиарха Пифона, признали это - оказалось, как всегда,
наилучшим из возможных! С отборными сотнями легкой конницы, прихватив
более половины легких пехотинцев-пельтастов, Антигон двинулся на Селевка,
разбросав отряды, ведомые вдесятеро против общепринятого оплаченными
проводниками, по жарким степям на манер невода. Сложнейший маневр, ровно
опасный и для жертвы, и для охотника. Мало кто рискует использовать облаву
против врага, ведущего малую войну! Облава, как правило, хороша для
добивания уже разбитого и утратившего веру в себя неприятеля. Но
Одноглазый - один из немногих, знающих толк в таких стратегемах! Ведь
именно он и придумал некогда "невод", и во исполнение воли Божественного
Царя Царей гнал, и преследовал, и уничтожал по частям, и добил в конце
концов неутомимого и непримиримого согдийца Спитамена, лучшего из всех
мастеров "скифской" тактики. Возможно, Селевк и продержится сколько-то
времени... Ну и что?! После разгрома египетских войск ему останется только
сдаваться, пав на колени и накинув на шею надменности петлю смирения, как
любят выражаться персы, любимые и высоко ценимые Одноглазым...
Что же касается наместника Египта и Аравии...
Пифон лично знаком с Лагом, пивал с ним и согласен ставить свой
парадный шлем с забралом, украшенным рубинами, против кудлатой дахской
шапки-тюлпека, что ничего особенного хваленый Птолемей Сотер собой не
представляет. Да, опытен, да, неглуп, да, способен обвести вокруг пальца когонибудь
вроде Деметрия - но разве зря приставил Одноглазый Дэв к сыну
старого и умного Пифона?! И даром ли послал на юг отборные силы, не
пожалев ради окончательной победы даже фаланги македонских ветеранов и
четыре десятка слонов, которых, кстати, нет у Птолемея?..
Так рассуждал Пифон, и погребальный костер перестал мерещиться ему. А
спустя несколько дней, уже в пути, присмотревшись как следует к новому
Деметрию, Деметрию-вождю, знающий жизнь старец успокоился вполне.
Молодой полководец не докучал ему вопросами, однако и не брезговал
выслушать совет, более того, выслушав, как правило, принимал к сведению. А
воины, и до того откровенно боготворившие Антигонова сына, спустя декаду
похода уже просто выли от восторга при виде его, снисходительного,
способного на дружеское участие и соленую шутку вне зависимости от того,
кто подошел с просьбой. И когда Деметрий, весь в белом, сверкая золотом
локонов и доспехов, пролетал мимо четко марширующих колонн, вслед ему
неизменно неслось восхищенно-преданное улюлюканье, а сын Антигона,
большой, чуть полноватый для своих двадцати пяти, хохотал в ответ,
приветствуя шагающих в строю, называя многих по именам и швыряя на скаку
полной горстью - просто так, ни за что! - серебряные драхмы...
Антигон скорее всего поморщился бы при виде подобной необоснованной
расточительности. А может быть, и нет. Во всяком случае, Пифон, подумав,
одобрил. В самом деле, стоит ли жалеть жалкие пригоршни серебра, если
впереди - прославленные златохранилища сказочного Египта?..
Но нынче, однако, Деметрий превзошел самого себя.
У ног млеющего от восторга гиппарха-полукровки высится приличная
горка увесистых, глухо подзвякнувших при падении кисетов. Рядом с ним
конюх-парфянин держит под уздцы жеребца, шелкогривого нисейского
красавца из тех, что скачут "птичьей" иноходью, словно бы не касаясь земли.
Цена такому - городок, не бедный и не богатый, из средненьких. На дрожащие
от уже не сдерживаемых счастливых рыданий плечи счастливчика только что,
надменно прошуршав, лег алый шелковый плащ с вытканным золотой нитью
фиином, знаком Антигона, свидетельствующим, что отныне юнец расстается с
обузливой службой в легкой коннице и зачисляется в этерию, становясь
гетайром Деметрия, лицом близким и доверенным, личным дружинником: из
тех немногих, что при случае становятся хилиархами и наместниками
сатрапий...
Юноша плачет, уже не стыдясь, забыв даже поклониться стратегу.
Деметрий же, крепко хлопнув осчастливленного по плечу, разворачивается
к пленному арабу и начинает допрос. Он не грозит пытками. Не повышает
голоса. Он приветлив и доброжелателен...
И араб отвечает взаимностью. Такой уж народ сыны пустыни! Они
способны из гордости петь, терпя боль от прикосновения раскаленного железа,
но ни один всадник барханов не ответит злом на добро. Что же до присяги, то
араб честно служил нанимателю до тех пор, пока не был сбит с коня. Оба
павших врага нашли смерть от его руки, но плен прекращает действие договора
о найме.
Араб готов честно и подробно отвечать приветливому шейху неприятелей.
Увы, он не знает трудного языка юнанов. И чеканный арамейский говор,
распространенный по всей Сирии, ему тоже не знаком. Плавная речь персов
тоже заставляет его лишь огорченно развести руками.
Срочно вызванный из авангарда араб-проводник, задав несколько
вопросов, бессильно качает головой. Да не сгустится туча гнева великого и
благостного вождя над его головой, но верный и преданный слуга Одноокого
Эва принадлежит к кайси, арабам севера, а этот человек, судя по всему, кельби,
дикий араб юга. Ничего общего, кроме отдаленных пращуров, нет у кайси и
кельби, и не в силах он, смиренный воин и раб славного шейха Даматара ибн
Антагу, перевести в понятную людям речь то, что готов поведать пленный...
Деметрий гневно и беспомощно оглядывается по сторонам. Щеки его
пунцовы, а губы белы.
- Позовите Зопира!
Этериарх Деметрия является на зов быстрее ветра; он уже не таков, каким
был несколько лет назад. Не простой воин, даже не приближенный
телохранитель-соматофилак, нет! Шутка ли - начальник над гетайрами! Алый,
сплошь прошитый золотом гиматий вьется над конским крупом, не укрывая от
почтительных глаз ни усыпанного драгоценными камнями панциря, ни тяжелой
бляхи на груди, позволяющей входить к стратегу при надобности в любое
время дня и ночи, не тратя времени на предварительное уведомление.
Антигон Одноглазый и сын его, как никто иной, умеют увидеть и оценить
искреннюю верность. Если же она подкреплена смекалкой, расторопностью и
воинской отвагой, путь таких людей выстлан пушистыми коврами при дворе
наместника Азии.
Как и подобает уроженцу Персиды, вышедшему в люди и достигшему
высот, Зопир, некогда поджарый, ныне дороден и выхоленно-вальяжен.
Выпуклые фиолетовые очи глядят на мир тяжело и неподвижно, словно бы
свысока. Ему есть чем тешить душу перед завистниками! Давно уже забыла о
нужде многочисленная семья, получившая в дар от Антигона большое селение
с обширным укрепленным дасткартом, тремя сотнями трудолюбивых
общинников и нескудеющими арыками! Имя Зопира Перози на слуху у
Одноокого Дэва, а когда придет неизбежный срок Деметрию сделаться
полновластным хозяином отцовского наследства, Зопир, несомненно, взойдет
еще выше в гору почета, опираясь на посох усердия и подтягиваясь на аркане
прилежания...
Закон Арьян-Ваэджа, страны персов, гласит: получая, отдавай вдвойне.
Хороший, правильный закон. И этериарх Зопир свято следует заветам
предков. Отец, славный Пероз Варахрани, и дед, воспетый гусанами Варахран
Ануширвани, и досточтимый прадед Ануширван, пребывающие ныне в
солнечном царстве светоносного Акурамазды-Ормузда, азаты гвардии
"бессмертных", верой и правдой служившие могучим шахиншахам из дома
Ахемена, могут быть довольны потомством! Нет на свете никого, кто был бы
преданнее обоим вождям, старому и молодому, чем Зопир Перози!..
- Зопир! - в голосе Деметрия мелькнули неприсущие ему неприятно
визгливые струнки. - Ты ведь, кажется, водил караваны на юг?
Да, это верно. Водил. Забыв о чести азата, продавался купчишкам ради
прокормления семьи, оставшейся без отца после битвы у Гавгамел. И язык
арабов кельби знаком Зопиру. Правда, совсем немного, но для нынешнего
случая, надо полагать, знаний хватит с лихвой...
Мгновение-другое перс стоял, морща лоб.
Затем удовлетворенно щелкнул языком.
- Ки фак, рафик?
- Ахлян ва-сахлян, хабиби! - посветлев лицом, встрепенулся пленник.
Спустя недолгое время все, известное арабу, становится достоянием
Деметрия.
Зопир дотошен. Он въедливо переспрашивает по нескольку раз, уточняет,
вновь спрашивает и лишь потом излагает услышанное по-гречески.
Речь эллинов в совершенстве изучена персом, и говорит он почти без
акцента. Очень редко, не сумев подобрать слово, он обращается к сыну
Антигона, и молодой стратег переводит фразу на греческий специально для
Пифона.
К сожалению, не так уж много знает араб.
Но и немало.
Птолемей (пленник зовет его "малик Паталаму") расположился в двух
часах быстрого пути отсюда, чуть севернее Газы, и не собирается идти дальше.
Он ждет. С ним много пехоты, тяжелой, из светлокожих, поселившихся в альМисре
(так пленник называет Египет) недавно, и легкой, из египетских пахарей
фелля, но эти совсем плохо вооружены. Сколько пехоты точно? Нет, Рафи БенУль-Аммаа
не может уточнить. Он, благодарение Рахмону, всадник, он
презирает пехоту, даже тяжелую. Конница? О! Рафи Бен-Уль-Аммаа радостно
тараторит, и Зопиру приходится вежливым жестом остужать его пыл. Конницы
четыре раза по десять сотен, не больше и не меньше, и это хорошая конница,
самая лучшая, ибо малик Паталаму не поскупился нанять ее у отважных людей
кельби! Еще конница? Есть. Но мало. Сотни две-три. Все - в медных рубахахгалябиях,
как у почтенного господина пленителя, только не таких богатых.
Плохие всадники. Они не из числа неукротимых в битве людей кельби...
- Этерия? Всего триста гетайров? - изумленный Деметрий обернулся к
Пифону, и старик, щурясь на солнце, благодушно кивнул.
Ох и не густо же ударной силы у Лага!
Что же поведает почтенный Рафи?
Косматая ладонь пленника лезет в дремучие заросли бороды. Да, пешие
люди малика Паталаму, те, которые в твердых галябиях, бодры и сытно
накормлены, у них хорошее оружие, какого нет даже у более достойных такого
оружия людей кельби, и они не боятся боя. И фелля аль-мисри, которые
вооружены плохо, тоже не боятся, потому что малик Паталаму надел на голову
двойной венец страны аль-миср, а для каждого фелля аль-мисри, египтянина -
большая честь и великий почет умереть по приказу царя (последнее слово араб
опять произносит на свой лад, с напевным урчанием "ар фар'рао")...
- Вот как? - глаза Деметрия округляются. - Птолемей решил стать царем?
Нет, украшенный молодостью и преисполненный достоинств шейх
изволит ошибаться, с видом знатока возражает Рафи Бен-Уль-Аммаа. Пер'о
страны Та-Кемт, малик ар-аль-мисри - не царь; он - бог; каждый, надевший
двойную корону и не наказанный звероголовыми божествами аль-Мисра,
становится одним из них. Таков обычай; на редкость глупый обычай, если
почтенного пленителя интересует мнение неученого, но мудрого человека из
повсюду известного благоразумием племени кельби...
- О! - торжественно восклицает араб, прервавшись на полуслове.
Он вспомнил и еще. Это мелочь, но, быть может, и она плеснет ложку
масла в костер любознательности многоуважаемого шейха, почтившего равным
разговором Рафи Бен-Уль-Аммаа. Пусть станет ведомо молодому шейху, что
вместе с маликом Паталаму к стенам Газы прибыл и его сын, юный Паталаму,
прозванный остроязыкими в насмешках людьми кельби Ас-Саика - за
горячность и вспыльчивость нрава.
- Ас-Саика?
- Керавн, - торопится с переводом Зопир. - Гроза!
Деметрий ухмыляется не без злорадства.
Это не секрет. Всему Востоку известно, а кто не знает, пусть пойдет на
ближайший базар и услышит: Птолемею не повезло с потомством.
Первородный сын его с детства страдает припадками буйного бешенства.
Раньше, ребенком, крушил вазы и рвал головы котятам, а ныне, по слухам,
таким же образом развлекается с молоденькими рабынями, имевшими
несчастье не проявить рвения в плотских утехах. Если верить донесениям
лазутчиков, Птолемей принимает родного сына не иначе как в присутствии
трех телохранителей...
М-да. Бедного Лага можно пожалеть.
Кстати, злые языки утверждают, что Керавн имеет к Лагу такое же
отношение, как и он, Деметрий. Поговаривают, что Божественный однажды по
пьяному делу удостоил своего высочайшего внимания
...Закладка в соц.сетях
