Жанр: Фантастика
Лампа ночи
...уклор. - Но сначала ты все
равно должен потанцевать с девочками. Что однажды заведено, то никогда не может
измениться. Это путь воды, земли и неба.
Вскоре меня притащили к костру, где стояла группа из шести девушек, беспрерывно
припрыгивающих, взмахивающих руками, дергающих головами и издающих при этом хриплые
возбужденные звуки.
С меня сняли веревку, и сразу же какая-то старуха заиграла на высокой узкой виоле.
Виола хрипло стонала. Постепенно стон перерос в медленную тягучую мелодию, под которую
старуха стала приговаривать:
- Дум-дум-дум! Танцуй всю ночь у храброго огня! Танцуй, пока заря не поднялась! О,
старый песок, о, старый огонь! Все неизменно, девушки танцуют всегда! Танцуй и ты этот
старый танец, танцуй!
Виола визжала и стонала, девушки подпрыгивали все выше и выше, выкидывая в разные
стороны сильные ноги, постепенно окружая костер и поглядывая на меня. Затем меня стали
подталкивать все ближе к ним и в конце концов просто схватили и бросили через костер, где я
оказался в тугих объятиях одной из танцовщиц. В нос ударил едкий и противный запах ее тела,
я попытался отшатнуться, но она быстро передала меня подруге. Та стала снова подталкивать
меня к огню.
- Прыгай через костер! Позабавь нас! Мои острые зубки помогут тебе поспешить!
Сейчас начну кусать тебя, пока не перепрыгнешь! - И она приблизила ко мне отвратительное
лицо со сверкающими зубами. - Прыгай!
Я успел еще подумать, что костер слишком широк и высок для прыжка, и поэтому
отскочил в сторону. Но меня снова поймали и снова потащили к огню. У третьей танцовщицы
зубы оказались мелкими и острыми, как у мыши. Я не стал сопротивляться, но, схватив за
свободную руку, сильным движением швырнул ее через костер. Девушка упала на другой
стороне и какое-то время лежала, напоминая жука, перевернутого на спинку. Из рядов
наблюдающих послышался гулкий звук, словно лоуклоры аплодировали моему техническому
приему. Девицы завизжали и пустились в окончательно сумасшедшую пляску. Меня снова
бросили на другую сторону костра. Я не стал дожидаться новых вонючих объятий, а сразу же
схватил первую подвернувшуюся ногу, уронил девицу на землю и изо всех ударил ее по голове.
Потом еще раз и еще. Послышался неприятный хруст ломающихся костей, и танцорка затихла.
Я вытащил из-за кожаного пояса нож, встал на колени и приготовился встретить очередную
жертву. Ждать пришлось недолго, я полоснул подскочившей танцовщице по животу, и она
откатилась в сторону, придерживая выпадающие внутренности.
Музыка внезапно смокла.
- Танец закончен! - прокричала старуха. - Заколите его железными пиками!
- Заткнись, старая сука! - остановил ее какой-то воин. - Приказ был таков: он танцует
с девочками, мы собираем наше железо.
С явным сожалением меня оттащили от костра. Я не сопротивлялся, счастливый уже тем,
что пока остался жив.
- Ты будешь рабом, низшим из низших! Ты будешь носить воду и мыть склоны гор! -
провизжала мне прямо в ухо одна из девиц.
После этого меня бросили у повозки безо всякого присмотра, если не считать двух
мальчишек, скакавших неподалеку и постоянно пяливших на меня глаза. Я залез под повозку и
попытался заснуть.
Так началось самое тяжелое время в моей жизни. Я стал рабом, то есть существом,
обреченным на неудобства, боль и бесправие. Я видел такие вещи, что волосы вставали дыбом
от ужаса, порой мне чудом удавалось избежать невероятных мучений. В то время я с полным
правом мог каждую минуту считать последней, бывало, последними казались дни. Но дни
постепенно превращались в месяцы, а жизнь моя все так же висела на волоске. Я никак не мог
понять одного: почему меня не убили? И мне никак не удавалось объяснить это. В конце
концов я пришел к выводу, что произошла какая-то ошибка, и лоуклоры взяли меня в рабы
из-за моей физической выносливости. Потом забрезжила и надежда.
Раб, по понятиям лоуклоров, должен был исполнять все, что приходило в голову кому
угодно из них. Большинство приказаний оказывались совершенно бессмысленными. Я
обнаружил, что психология этих номадов очень примитивна, эмоции им практически
неизвестны, у них нет дружбы, и соратники по резне и дракам в любой момент могли сами
стать жертвами. Я попал в племя Гинко, своей жестокостью почти равное наводившим на всех
ужас штренкам. Гинко не знали ни любви, ни ненависти, им была ведома только преданность
своему племени. По отношению к женщинам здесь царила полная дискриминация; их подруги
жили на специальных стоянках и рожали там детей. Но занимались детьми сейшани. Молодежь
видела смысл и цель своей жизни, если эти слова вообще применимы, исключительно в драках,
заканчивавшихся увечьями или смертью. Осторожные роумы пока еще контролировали
ситуацию в том смысле, что у лоуклоров не было огнестрельного оружия; они обходились
ножами, пиками с железными наконечниками, топориками с полукруглыми лезвиями на
коротких рукоятках. Я внимательно наблюдал за техникой их борьбы, пытаясь понять и
запомнить нечто, что могло впоследствии пригодиться мне самому.
Кожа лоуклоров тоже была в своем роде оружием: кожистая, в хрящеватых наростах, она
казалась более или менее похожей на человеческую только на сгибах колен, под подбородком и
сзади на шее. После долгих размышлений и приготовлений я тоже изготовил себе оружие -
четырехфутовую пику с острием на одном конце и тонким загнутым лезвием - на другом, так
что все вместе это несколько напоминало длинный гарпун, с которым охотятся на акул. Как я
делал это оружие, никто не видел, кроме двух мальчишек, которые были приставлены
караулить меня днем и ночью. Особенно они боялись, что я убегу в степь, хотя это и было
совершенно нереально.
Один ответ на странность происходящего заключался, как я понял, в самой психике
лоуклоров. Начатый процесс не мог быть ими изменен до тех пор, пока не возникала какая-либо
противоборствующая сила; сами же по себе лоуклоры оказались абсолютно пассивными. Кроме
того, я быстро понял и другое - куда бы я ни шел и что бы ни делал, рядом всегда будут двое
мальчишек, и две пары ярких черных глаз, похожих на пуговицы, станут сопровождать меня
повсюду.
Опробовать мое оружие я смог почти сразу, как его изготовил. Один из парней, сгоравший
от желания продемонстрировать свою блестящую военную технику на чем-нибудь
бесполезном, решил убить меня для практики.
Хорошо еще, что я вовремя заметил, как он приближается. Парень был отлично сложен, с
шафранно-желтым лицом, с почти созревшей шишкой на голове, с хорошо развитыми
двухфутовыми зубами. И вообще, оказался выше и массивней меня. Сгребя горсть песку, он
швырнул его в моем направлении, что, согласно их ритуалу, означало "объявление войны". Я
тут же достал свое новое оружие. Лоуклор остановился. Затем, издав пронзительный визг, он
провернулся на цыпочках в ритуальном танце, потряс над головой топориком в знак презрения,
вероятно, надеясь меня обескуражить.
Тогда я быстро сделал шаг вперед, зацепил его крюком за шею и резко дернул. Он даже не
успел опустить топорик, и тот, падая, ударил его по лбу. Я еще раз дернул, но уже плавно,
режущим движением, лезвие прорезало тонкую кожу и застряло. Парень медленно упал,
немного подергался и затих. Стоявшие неподалеку зрители ответили звуками разочарования:
драка оказалась неинтересной.
Конечно, никто ничего не сказал мне, но мой статус с этого момента изменился. Я должен
был понять это сам, и когда понял, то сразу начисто отказался исполнять прежние обязанности.
Никто не возразил, и обязанности эти перешли к девушкам, что сразу облегчило мое
положение.
Так прошла неделя, и я стал замечать некие зловещие предзнаменования. Группа воинов
первой степени оперенности решила вовлечь меня в одну из своих игр: возможно, даже
прогнать сквозь строй, что обычно применялось по отношению к пленникам из других племен.
Если пленник проходил сквозь строй и выживал, его отпускали. Но чаще всего пленники
отказывались идти, стоически молчали и не двигались с места, так что воинам приходилось
тащить их силой. В результате от пленника оставалось обычно лишь желто-оранжевое сальное
месиво. Это месиво объявлялось свободным и выгонялось в степь.
Приготовления шли полным ходом. Активное участие в них принимал Бабуйя, ветеран
второй категории, семи футов ростом, с широкой и мощной грудью и с короткими
накаченными ногами. Шишка на его голове топорщилась высоко и угрожающе, имея едва ли не
три дюйма высотой. Роговые пластины на груди поражали обилием шрамов и следов засохшей
крови. Этот лоуклор прошел через многие жестокие битвы, и его завидная комплекция
сослужила ему хорошую службу. Первой степени он не достиг лишь потому, что не вышел
разумом, легкие зачатки которого все же требовались в этом высшем ранге. Бабуйя слыл
спокойным, упрямым и, как большинство лоуклоров, совершенно не склонным к каким-либо
усилиям воли воином.
Я колебался недолго, поскольку выбора у меня практически не было. Набрав горсть песка,
я швырнул его прямо в его черные глаза-пуговицы. Удивленный Бабуйя взревел от негодования
и гнева и протянул руку, чтобы, схватив меня за грудки, швырнуть, как щенка. Похоже, он даже
не понял толком, что произошло, ибо даже и представить себе не мог, что на него осмелится
напасть какой-то обыкновенный тонкокожий человечишка. С такой ситуацией его разум
справиться не мог. Но вызов есть вызов, и отрицать его нельзя. Тем временем молодежь, уже
готовая тащить меня сквозь строй, застыла в некоем недоумении. Похоже, игра испорчена.
Наконец Бабуйя обрел дар речи.
- Ты что, шутки шутишь? Эта шутка плохо для тебя кончится! Пропадешь, и девки
сварят твою голову - вот и все.
- А если я выиграю поединок?
- Не выиграешь.
- А если выиграю, я заберу твое звание второй ступени.
- Забирай.
Последнее было произнесено совершенно равнодушно, поскольку слова эти значили мало:
лоуклоры никогда не соблюдали никаких договоров.
Солнце село. Далеко на западе показались обе луны и зависли над контуром далеких
низких холмов. С одной стороны костра собрались женщины, на сей раз в темно-синих и
темно-красных штанах, отсвечивающих в пламени. Молодые мужчины стояли отдельно,
каждый поодиночке.
- Ну что, выходи дурачок! - загнусавил Бабуйя. - Сейчас я располосую тебя! А потом
побью твоими же оторванными ногами, пока девки не придут и не отправят вариться в горшок
твою глупую голову.
Я медленно двинулся навстречу ему со своим гарпуном в руке. Бабуйя смотрел на мои
передвижения с явной скукой и даже поленился поднять топорик.
Мне предстояло во что бы то ни стало избегать его ударов, поскольку любой из них стоил
бы мне жизни. Поэтому я старался строго держать дистанцию. В противном случае моя жизнь
со всеми убеждениями, надеждами и воспоминаниями закончилась бы в ту же секунду, как
только я подпустил бы вояку поближе. Я позволил себе приблизиться на фут, дабы
спровоцировать его на замах и открыть для контратаки. Он продолжал спокойно стоять. Еще на
несколько дюймов. Слишком близко! Топорик взлетел. Я едва успел отскочить, и лезвие
просвистело рядом, обдав меня холодом с головы до ног. Я попытался обойти противника
сзади, но топор вновь поднялся и вновь обрушился в пустоту. Бабуйя выругался: так не
дерутся! Настоящий воин дерется в звоне железа и глухих ударах входящих в плоть лезвий.
Бывает, что самые опытные воины просто разрубают своих врагов на мелкие кусочки, а этот
идиот роум только уклоняется от настоящей стычки! И Бабуйя замахнулся топором с особым
остервенением, наконец-то полностью оголив свой торс. И тогда я почти неуловимым
движением пустил гарпун, захвативший Бабуйю под левое колено, отклонился назад, и
отточенное лезвие перерезало ему ногу, оставив на песке содрогающуюся и уже бесполезную
голень со ступней. Однако топор еще успел пролететь как раз над моим плечом и даже слегка
задеть его. Я отскочил и замер в ожидании дальнейших действий. Бабуйя пытался устоять, но
не сумел и рухнул бесформенной массой. Я схватил его топор и ударил моего грозного
противника прямо по незащищенной Шее, раз, и еще, пока его голова не откатилась в пыль.
Я стоял, едва переводя дыхание и зачем-то рассматривая ручку топора. Потом поднял
левую рук.
- Принесите мне пива!
Какая-то женщина поспешила прочь и скоро вернулась с пенящимся горшком. Я подал
другой знак, и другая женщина подошла перевязать мне плечо. Она вычистила рану, промыла,
наложила мазь и забинтовала. Указав на голову Бабуйя, я отдал третий приказ. С рабской
покорностью третья женщина откатила ее в сторону, туда, где обычно женская часть племени
занималась своей работой. Там голову быстро принялись разделывать: сначала вынули все
кости, мозг и внутренний процессор, потом обмакнули в масло, счистили жир и грязь, а под
конец отрезали большой кусок с шишкой.
Выпив немного пива, я забрал себе боевой топор побежденного мной воина и его
ожерелье из суставчатых косточек. С соответствующим ритуалом мне поднесли кусок его
головы с шишкой. Я аккуратно возложил шафранный кусок скальпа себе на голову, где она
повисла весьма нелепо. Однако, как это ни странно признаться, я все же почувствовал, как в
меня начала перетекать самость Бабуйя; странное, почти чудовищное ощущение, которое,
впрочем, позволило подойти мне вне очереди к приготовленной для всего племени пище, а
раньше я мог питаться только отбросами. Вечером, обходя стоянку, я вдруг понял, что в
какой-то мере уже ассимилирован племенем. Несмотря на это, даже сейчас, стоило мне только
посмотреть в степь, как я замечал мальчишку, следившего за каждым моим движением.
Вскоре выяснилось, что, кроме меня, в шайке никто не умел чинить повозки, и тогда
ощущение постоянно нависающей ужасной смерти стало понемногу оставлять меня. Впрочем,
это не спасало от всяких неприятностей, происходивших большей частью оттого, что местная
молодежь постоянно втягивала меня в свои жестокие игры за неимением лучших противников.
Если я отказывался, меня жестоко били, били до тех пор, пока, озверев, я сам не кидался на
своих мучителей. И тогда, чтобы выжить, я положил за правило не избегать никаких
конфликтов, но, наоборот, верховодить в них, что я с легкостью стал делать благодаря
утонченной технике боя, которой обучился на службе в ИПКЦ. Скоро я научился не только
защищать себя от любых посягательств, но и наносить в ответ такие увечья, что меня перестали
втягивать в их игры. Но дабы постоянно оставаться в форме, мне все равно приходилось
участвовать в кое-каких драках. Отныне я знал: если мне и суждено когда-либо уйти из
Танганских степей, то никакая борьба с человеческим противником мне уже не будет страшна.
Мои номады колесили по степи взад и вперед, контролируя едва ли не половину
континента, и я не представлял себе, чем может кончиться одинокое путешествие по ней.
Скорее всего, меня просто выследили и убили бы просто из первобытной ленивой злобы.
Выжить, в одиночку пробираясь во Флад, шансов практически не было.
А время шло. Недели сменяли месяцы, месяцы - годы. Я волей-неволей перенял
некоторые ужасные привычки лоуклоров, и стал тем, кого никогда не узнал бы ни один мой
прежний знакомый.
Наше племя продвигалось на север, по пути случайно встречая другие племена. При этом
мы обменивались традиционным приветствием - формально, и женщинами - натурально.
Случались и поединки. Однажды, к великому моему удивлению, старейшины, выставили как
лучшего воина нашего племени - меня.
Я, будучи гибче, легче и умнее, конечно, вновь выиграл, но поплатился ужасной раной в
боку, которую тоже, к моему удивлению, женщины довольно легко и быстро вылечили. Правда,
меня никто не поздравил с победой, и вообще, никто даже не обсуждал ее. Победил, ну и ладно,
дело сделано, и смысла о нем говорить нет.
Затем мы стали продвигаться к юго-западу и подошли, наконец, к большой реке, перейти
которую не решились, поскольку никто не умел плавать. Река текла на юг, и мы пошли в
направлении по ее течению сквозь глухой хвойный лес. Через несколько дней наше племя
добралось до заброшенного белого дворца в каком-то уже совсем разрушенном городе.
Лоуклоры давно хотели завладеть каким-нибудь дворцом, но в этом водилось множество белых
вампиров. Сопротивление их привело номадов в ярость. Запалив факелы, они бросились
чистить дворец, и вампиры таяли перед ними, издавая пронзительные звуки,, но не оказывая
уже никакого сопротивления.
Вампиры ушли или всем показалось, что ушли, оставив после себя лишь странный запах.
Я пошел осматривать фрески и неожиданно услышал нежный звук. Тут же обернувшись, я
увидел на расстоянии вытянутой руки вампира, который протягивал в мою сторону длинную
крючковатую руку жестом горестного обвинения. Я застыл, как вкопанный. Застонав, вампир
бросился на меня, и я едва успел отшвырнуть его руку. В общем, спасли меня в тот раз лишь
мои рефлексы. Откатившись в сторону, я принял самую страшную битву в моей жизни,
прошедшую под неожиданно мелодичные завывания вампира. В конце концов существо
затихло и упало прямо на меня. Все лицо мое было разодрано, и скальп почти снят. Несколько
лоуклоров, наблюдавших за схваткой, потеряли ко мне всякий интерес и ушли. Я понял, что
они оставили меня умирать.
10
Стояла мертвая тишина. Лоуклоры ушли, а вампиры, я знал это, должны были вернуться.
Я подполз к краю полуосыпавшейся стены, заглянул в реку и... замер от неожиданности. На
другом берегу стояло очень знакомое огромное и тоже развалившееся здание. Неужели это
Фундамант? Неужели я вновь попал в призрачный город - Роумарт? Кое-как я добрался до
берега и тут же встретил группу молодых шевалье. Они перенесли меня в здание,
принадлежавшее дому Рами, где в очередной раз и спасли от смерти.
Вскоре я выяснил, что факт трехлетнего выживания в лоуклорском плену принес мне не
только общественное признание, но и всеобщие симпатии. Я узнал, что никаких известий о
Джамиль со дня ее отбытия в Лури так и нет, что старейшины дома Урд отказались от
Азрубала, который быстро исчез из Роумарта, и признали себя коллективно виновными в
нападении на флиттер и в убийстве маленького Гарлета. Все должны были понести
соответствующе наказание. Мне дом Урд принес свои извинения и компенсацию в пять тысяч
солов. Кроме того, мне, наконец, выдали коммерческое разрешение на торговлю в Лури и
вообще повсеместно. Поначалу советники из числа дома Урд сопротивлялись выдаче
разрешения, находя его слишком пространным и расплывчатым. Зато теперь это разрешение
могло помочь мне найти Джамиль, улетевшую в Лури на корабле агентства Лорквин.
На флиттере, принадлежавшем Совету, меня отправили во Флад. Пролетая над
Танганскими степями, я начал всматриваться в знакомый ландшафт и пытался представить, как
я бродил там в компании лоуклоров. Но воспоминания о кострах, боли, объедках, страхе и
унижении были еще так свежи, что я очень скоро перестал смотреть вниз.
До Лури я добрался быстро и первым делом предъявил свои документы внушительной
мадам Уолдоп. Она долго изучала их и наконец нехотя выдавила;
- Ну и в чем проблема?
- Три года назад из Роумарта сюда прибыла молодая женщина с двухлетним сыном. Вы
ее помните?
- Не очень. Кажется, она выглядела очень несчастной.
- Вы говорили с ней?
- Мало. Она интересовалась только тем, где находится Естественный Банк, я показала.
Тогда она взяла ребенка и ушла. Это все, что я могу вам сказать.
- Благодарю. Но у меня еще один вопрос: где Азрубал?
- А вот этого я вам сказать не могу, - голос Уолдоп стал глух и неприязнен. - В Лури
его нет. Я полагаю, он где-нибудь на других планетах.
- И вы не имеете о его местонахождении никаких сведений?
- Никаких. Я не явлюсь его конфидентом.
- Но в таком случае, может быть, ваш чиновник знает больше?
- Сомневаюсь. И давайте экономить чужое время.
Я повернулся к Оберту Ямбу, который по-прежнему сидел, скрючившись за конторкой,
предпочитая делать вид, что ничего не слышит. Над головой у него теперь тоже висела
табличка.
- Я вижу, вас зовут Оберт Ямб.
- Именно так, сэр.
- Вам известен некий Азрубал из дома Урд?
- Да, сэр. Важный и спокойный господин. Если уж он говорит "нет", то не трубит об
этом во все рога.
- Хорошо. Где он сейчас?
- Он на другой планете, на...
- Ямб, не говорите глупостей, вам лишь бы привлечь к себе внимание! - оборвала его
Уолдоп.
- Слушаюсь, мадам, - Ямб снова склонился над бумагами, буквально возя по ним
носом. - И все-таки я скажу вам: Азрубал улетел в Окнау, на Флессельрих.
Уолдоп прикусила язык и яростно налетела на бедного клерка.
- Ямб! Вы превышаете свои полномочия! Я уже давно замечаю за вами этот грешок и
подозреваю, что вам нельзя верить! Вы постоянно в последнее время вмешиваетесь не в свои
дела, милейший! Короче - вы уволены. И точка.
- Это печально, - заметил Ямб. - А ведь я старался только быть обязательным и
исполнительным.
- Пусть так, но пора бы уже понять, что если вы хотите существовать в этом мире, то
надо знать, когда говорить, а когда молчать. Пора бы уже научиться хранить свое
самоуважение.
- Хорошо, теперь я все понял. Можно мне снова устроиться на работу?
- Нет. Сегодня доработаете до вечера - и все. Но прежде чем уйти, потрудитесь убрать
за собой стол и отдать мне номера всех имеющихся у вас телефонов. Также, пожалуйста,
приведите в порядок все бухгалтерские книги.
- Хорошо, мадам Я все сделаю.
Больше делать в Лорквине мне было нечего, и я ушел. Выйдя на улицу, я ненадолго
остановился в тени сине-зеленых рододендронов, чтобы вспомнить все, что случилось со мной
с той поры, как я впервые стоял на этой главной улице Лури. Я думал о себе прежнем и себе
нынешнем, сравнения оказались неутешительными, и я оставил их. Три года, проведенных у
лоуклоров, приучили меня к железной дисциплине. Я вспомнил, как, мечтая о спасении в
Танганских степях, дал себе слово, что, если выживу, никогда больше не стану предаваться ни
отчаянию, ни жалости.
Я поглядел налево, где улица упиралась в терминал, потом направо, вдоль аллеи
рододендронов, туда, где улица исчезала в лесу. Вокруг лежал город Лури, две-три тысячи
непонятного народа, который таинственно шептался при встречах, передвигаясь неслышно,
прямо-таки по-кошачьи. Я пересек улицу и зашел в Естественный Банк. В высоком полутемном
холле по правую стену виднелись окошечки касс. Перед противоположной стеной, украшенной
тонкими золотыми планками из пористого тутового дерева, стоял пустой стол, и виднелась
дверь с указующей табличкой: "Хубер Тван, менеджер".
Не видя никого, я толкнул дверь и вошел в офис, то есть еще одну комнату с высоким
потолком и красивыми панелями из резного зеленого дерева на стенах. Высокие окна выходили
в сад, пол украшал тяжелый ковер цвета зеленого бутылочного стекла. Хубер Тван сидел за
огромным столом, который только и годился для такого маленького, но чрезвычайно тучного
человека с розовым лицом, курносым носом и маленькими топорщившимися усиками.
Рыжеватые волосы, как две волны, взмывали над круглыми ушами, зато темный костюм был
слишком элегантен по местным меркам, не говоря уже про расцвеченный всеми цветами радуги
галстук и желтые лаковые туфли с заостренными носами и высокими каблуками. Я был
встречен весьма хмуро, как клиент неприятный и бестолковый.
- В следующий раз будьте любезны уведомить о своем приходе секретаршу, это сделает
общение более удобным для нас обоих, - проворчал Тван.
- Спасибо, что объяснили, - не менее хмуро ответил я. - Я только что прибыл из
Роумарта и еще не привык к прелестям цивилизации.
Тван бросил на меня быстрый любопытный взгляд, и усики его вздрогнули.
- Вы говорите, из Роумарта? Как интересно! В таком случае, чем могу служить?
- Я хочу просмотреть все финансовые записи дома Урдов и, особенно, счета Азрубала.
Челюсть у Твана отвисла, и он даже не сразу смог отыскать слова для ответа.
- Но, извините, это абсурд! Это невозможно. Тайна счетов - основа банковского дела!
- Я так и предполагал. Но у меня с собой документ, дающий мне право на подобное
расследование. У вас нет выбора.
Тван начал терять терпение.
- Это нарушение всех правил! Я не знаю, кто, когда и зачем мог выдать вам подобные
документы!
- Посмотрите сами, - я положил бумаги на стол. Тван отдернулся, будто я подпустил к
нему ядовитого паука. Затем, осторожно склонившись над документами, что-то долго ворчал
себе под нос, читал и перечитывал их в десятый раз и, наконец, тяжело задвигался в кресле.
- Говорить больше не о чем. Документы в порядке. Единственное, о чем я вас попрошу,
сделайте для меня копию.
- Как вам будет угодно.
- Так вы хотите ознакомиться со счетами дома Урд, - в голосе Твана звучала теперь
приторно-ложная сердечность. - Это можно сделать немедленно.
Панель в стене отодвинулась, и появился большой экран. Тван произнес пароль, и на
экране высветилась вся необходимая информация.
Я изучал ее минут пять, задавая по ходу вопросы Твану, который отвечал с несколько
напряженной вежливостью.
- Я не вижу записи о выплате Джамиль Майхак в размере триста тысяч солов.
- Такой выплаты не производилось. Я очень хорошо помню эту ситуацию. Несколько лет
назад молодая женщина предъявила мне экстраординарный счет. Я сообщил ей, что таких денег
в наличности нет, поскольку это сложно в бухгалтерском отношении и небезопасно вообще. Но
я посоветовал ей два варианта действий на выбор: я могу предъявить этот чек в отделение
Естественного Банка в Окнау на Флессерихе, дождаться оттуда очередного судна, которое и
доставит указанную сумму в течение нескольких месяцев, либо она может сделать это лично,
ибо счет дома Урд в Окнауском банке гораздо значительней, чем здесь. Еще я сказал ей, что
второй путь, конечно же, гораздо быстрее, но зато требует больших расходов. После этого
женщина ушла.
- Не говорила ли она чего-либо о своих дальнейших планах?
- Решительно ничего. Я почти уверен, что она отправилась в Окнау на первом же
подходящем судне.
- И не оставила никакого письма? Записки?
- Нет.
Я прикусил губу и снова посмотрел на экран.
- Счет Азрубала здесь выглядит весьма с
...Закладка в соц.сетях
