Жанр: Фантастика
Густав-август, победитель дракона
...альцского и Циллергутского между
ними нет. И тогда маркграфиня Моника-Иоанна, нисколько не
изменившись в лице и не обнаружив охватившей ее тревоги, твердым
голосом повелела, чтобы всех троих немедленно препроводили к ней.
Трое рыцарей вошли в покои дамы и, согласно этикету, преклонили
перед ней колена, после чего Миттельпфальцер прерывающимся от
горя голосом сообщил ей ужасную новость.
- О горе! - вскричала Моника-Иоанна. - Сколь велика утрата,
постигшая меня - в один день лишиться покровителя-мужа и
достойнейшего из рыцарей, когда-либо услужавших дамам! - и она
много сокрушалась о потере двух одинаково близких ей людей, и
тогда трое сеньоров снова преклонили колена перед молодой вдовой
и объявили, что готовы услужить ей так, что она забудет горе и
развеет печаль.
- О, низкие люди! - горестно воскликнула вдовая маркграфиня. - Как
велика милость Господня и всепрощенье Его же, коли он попускает
вам, позорящим пфальцрыцарство, судить о благородных дамах,
точно о мужицких девках. Да будет вам известно, что, провожая моего
мужа и господина на праздничный пир к его верному вассалу и моему
рыцарю барону Грюншайссе, куда я сама не могла прибыть по причине
сильного недомогания, я с радостью позволила моему господину
замкнуть на мне пояс верности.
- Как ближайший родственник усопшего маркграфа, я унаследовал и
этот ключ, маркграфиня, - ответил Георг-Иоганн Миттельпфальцер.
Этот недостойный рыцарь солгал: он ничего не наследовал, но
ограбил своего погибшего родственника, расклепав у того на руке
неснимаемый браслет к которому был прикреплен ключ, сделанный из
чистого золота. Но Всевышний всегда безжалостно изобличает
недостойных лжецов: когда Миттельпфальцер с довольным видом
показал вдовой маркграфине ключ, хранящий ее супружескую
верность, она выхватила его ловким и проворным движением и
сказала, исполненная презрения:
- Знайте же, сеньор Миттельпфальцер, что этот ключ в точности
повторяет очертания шипа, что на конце хвоста у драконов-близнецов
Вундершвайнхундов, обитающих в мрачной пещере в темных лесах на
востоке Нидерпфальца и раз в сто лет выползающих оттуда, чтобы
опустошать нашу обширную страну. Когда чудовище летит, крылья
его застилают солнце, а когда оно гневается, то изрыгает пламя,
выжигающее все живое на много миль вокруг. Мой незабвенный
Альберт не побоялся схватиться со злобными драконами и одного
обратил в позорное бегство, а второго убил, разрубил на мелкие части
и сжег, а с хвостового шипа предварительно сделал золотой слепок, а
по нему - замок моего пояса верности, -и тут щеки благонравной юной
маркграфини подернулись легким румянцем цвета зимней зари. -
Только мой незабвенный Альберт имел право пользоваться этим
ключом и никому бы его не отдал даже ради спасения души! - И,
произнеся эти слова, она метнула ключ в жарко пылавший камин, и
жадное пламя немедленно растопило его, обратив в бесформенный
слиток золота.
- И лишь тот из вас, славные рыцари, продолжала она, -кто сможет
доказать, что он хотя бы вполовину так же храбр, как мой незабвенный
Альберт, кто убьет дракона Вундершвайнхунда, и отсечет у него
хвостовой шип, и велит гномам сделать с него слепок из чистейшего
золота, которое не под силу сварить человеческим рукам, - лишь тот
сможет отомкнуть мой пояс и взойти со мной на честное брачное ложе!
Но никто другой! И да благословят вас Иисус, Мария и святой
Германарех, славные рыцари! - И рыцари снова преклонили колена
перед прекрасной маркграфиней и поклялись исполнить то, что она им
приказала. Но, выехав из поместья Нидерпфальцеров, они вступили в
постыдные препирательства, подобно рыночным торговкам, не
поделившим пошлые куриные яйца или презренную брюкву.
Фредерике Верхнепфальцский укорял Миттельпфальцера за
оплошность, приведшую к потере драгоценного для них ключа.
- Как вы могли упустить из виду, достопочтенный и славный герцог, -
говорил он, - что всякая женщина по природе своей непостоянна,
легкомысленна, вероломна и подвержена наплывам темных чувств, в
частности злобы, гордыни и похоти, отчего женский пол пользуется
особым вниманием врага рода человеческого! - и сеньор
Оденпфальцер подкреплял свои слова цитатами из "Молота ведьм" и
других уважения достойных сочинений отцов церкви.
- Величайший грех суть богохульство и осуждение особ
священствующих и монашествующих и сомнение в правильности
тезисов отцов Всемирной церкви! - ответил ему Миттельпфальцер, -
Потому не смею я сомневаться в безукоризненной верности выводов
"Молота ведьм", но для рыцаря нет греха гнуснее, нежели заглазное
злословие о благородной даме, в котором мы неизбежно
уподобляемся подлым сословиям! Вы же, господин маркграф, не
только уронили честь рыцарскую, но и в моем присутствии
оскорбляете недостойным образом женщину, которую я считаю своей
родственницей. Сударь Оденпфальцер, вверим судьбу нашу деснице
Божьей, а честь свою восстановим в достойном рыцарском поединке!
- И через два дня они сошлись под стенами замка Нидерпфальцеров в
полном вооружении и бились долго, оба преломили копья, а когда
Оденпфальцер потерял коня, то Миттельпфальцер также сошел со
своего коня, чтобы не нарушить честного поединка, а когда он потерял
щит, то и его противник отбросил свой. И после упорного боя,
длившегося от обедни до вечерни, сеньор Миттельпфальцер поразил
своего противника: меч его разрубил добрые латы Оденпфальцера и
рассек ему селезенку. Затем сеньор Миттельпфальцер подозвал
арбалетчика из своего войска и велел тому застрелить в голову
сеньора Оденпфальцера, ибо решил избавить достойного неприятеля
от мучительной смерти, не осквернив собственной рыцарской чести
расправой над беспомощным. Сеньор Оденпфальцер перед смертью
простил своего противника и причастился святых даров. Тотчас же
кнехт Миттельпфальцера выполнил приказ своего господина, как
подобает доброму солдату, и Оденпфальцер отошел в мир иной в
лоно Вельзевулово - такова была ему кара небесная за превратное
толкование "Молота ведьм" и иных достойных сочинений. Многие
прекрасные дамы готовы были одарить славного победителя
Миттельпфальцера своей благосклонностью, но он отверг их, негодуя
на весь женский пол за оскорбительное равнодушие прекрасной
Моники-Иоанны, не соблаговолившей даже бросить на него взор из
окон замка. В тот же день, даже не побывав на похоронах сеньора
Нидерпфальцера и Циллергута, он вместе с бароном фон дер
Пфлюгге отправился на поиски дракона Вундершвайнхунда.
А тем временем храбрый Густав-Август фон Грюншайссе со своими
удальцами томился в осаде в неприступной башне своего замка. Это
была самая тяжелая осада, которую когда-либо выдерживали
христианские воины. Запертые в узкой темной башне, куда свет
проникал лишь сквозь узкие бойницы, непрестанно оскорбляемые
вражескими кнехтами, - несмотря на превосходство в силах, не
решающимися более на штурм, - они терпели муки голода и жажды, но
были преисполнены решимости умереть со славой. На третьи сутки
осады их телесные терзания стали поистине нестерпимыми, тем более
что подлые враги здесь же жарили награбленную в поместье
Грюншайссе скотину, с тем чтобы манящий запах дразнил обоняние
осажденных, ослабевших от голода и лишений. На четвертые сутки
страшной осады Густав-Август собрал вокруг себя всех оставшихся в
живых - а их было девять - и объявил им:
- Доблестные мои солдаты! Было время - и вы явили чудеса смелости,
сейчас вы являете чудеса преданности и стойкости. О таких, как вы,
бойцах мог только мечтать любой сюзерен - мне же довелось вести
вас в бой, а потому я счастливейший из смертных, и ничего более мне
от жизни не надо. Я люблю вас и не хочу, чтобы вы пали бесславной
смертью, и над вашей слабостью ругались бы подлые враги. Славный
Фриц Богемец, и ты, славный Франц Пращник! Помогите мне поднять
один из этих мечей, ибо они стали слишком тяжелы для моего
изможденного тела, и укрепить его рукоять в щели между камней. Я
обопрусь грудью на острие и прерву свою жизнь, дабы не достаться в
плен, а вы вольны сами решать свою судьбу. Тогда встал ГансСтрелок
- самый юный из воинов барона - и сказал:
- Святая церковь учит, что уныние - тяжкий грех, и во сто крат
тяжелейший грех есть самоубийство. Мы обязаны защитить тебя,
господин наш, в бою, так неужели же мы, твои верные солдаты, будем
спокойно смотреть, как ты погубишь не только свое тело, но и душу?
Я был не из первых в сражении, и вряд ли от меня было больше проку,
чем помехи, но сейчас я докажу, что и Малыш Ганс-Стрелок может
быть полезен.
- Сударь барон! - сказал затем славный Ганс-Стрелок. -Соблаговолите
убить меня, разделите мое тело между собой и съешьте. Это придаст
вам сил, а я буду молить Всевышнего, и Приснодеву Марию, и святого
Германареха, чтобы он простил вам этот грех, и моей молитве
внемлют они, поскольку я не развязал уз целомудрия и не отнимал
еще ничьей жизни.
- Ты жертвуешь своей молодой жизнью ради нашего спасения! -
воскликнул барон, растроганный до слез. - 0, да будет жертва твоя не
напрасна! - Сказав так, он сделал то, о чем просил Ганс-Стрелок.
Так осажденные прожили еще сутки. На шестые сутки осады, когда
голод стал донимать мужественных защитников Грюншайссе, старый
рубака Готтлиб-Сокрушитель встал и сказал:
- Съешьте и меня, как съели Малыша Ганса. Господь милостив, он
пошлет нам избавление - надо только дождаться, - и "сам перерезал
себе горло, тем самым избавляя своего господина и своих товарищей
от лишнего греха. Так осажденные, которых оставалось семь, прожили
еще двое суток. На третьи - а это были уже девятые сутки осады -
потерявший всякую надежду, терзаемый страшными угрызениями
совести барон Густав-Август фон Грюншайссе укрепил рукоять меча в
щели между камнями, чтобы, навалившись грудью на его острие,
покончить с собой, и тут милосердное небо явило чудо - щель
внезапно разрослась вширь, и изумленным защитникам, еще не
верящим в свое спасение, открылся потайной ход внутри стены. Они
спустились туда и вскоре вышли на волю в десяти милях от замка
Грюншайссе и в полутора милях от северобаварской границы. Узрев
после девяти суток заточения солнечный свет, они со слезами на
глазах вознесли молитву Господу, Приснодеве Марии и святому
Германареху и похоронили останки погибших славной смертью ГансаСтрелка
и Готтлиба-Сокрушителя. На следующий день, вставши рано,
помолившись и подкрепив свои силы Юргеном-Покрытым-Шрамами,
добровольно принесшим себя в жертву, они отправились на торг в
вольный город Нюренберг, где барон Грюншайссе продал в рабство
сарацинским купцам пятерых своих бойцов. Пятеро героев без
колебаний надели железные ошейники, ибо знали, что в ближайшие
десять лет христианские государи готовят крестовый поход и их
рабство кончится, едва успев начаться. А их господину нужны были
деньги, чтобы купить приличествующее рыцарю вооружение и доброго
коня и немедленно отправиться на розыски Оденпфальцера,
Миттельпфальцера и фон дер Пфлюгге, дабы отомстить им, как
подобает барону Грюншайссе.
Говорят, что чистая любовь ведома одним лишь благородным, а
отнюдь не простолюдинам, в похоти своей уподобляющимся скотам.
Но не такой была Марта, подружка Ганса-Стрелка.
Своих родителей она не знала - еще младенцем Отто-Пузан нашел ее
однажды утром у дверей своего трактира и из милости взял сиротку на
воспитание, а когда она подросла, определил ее работать в своем
заведении, и с тех пор ни он, ни многочисленные посетители - мужики,
бюргеры и баронские кнехты - не могли нахвалиться на нее. Не было в
трактире Отто податчицы более ловкой и проворной, грациозной и
красивой, пригожей и веселой, и все звали ее Резвушка Марта.
Однажды Отто сказал, что, не будь она безродным ублюдком, он бы
женил на ней своего сына, который, не зная удержу, сваливается с
кем попало, того и гляди, подхватит французскую хворь. Марта
страшно смутилась и едва не заплакала, потому что она была
девственна и непорочна душой и телом, как ни трудно сохранить
подобную чистоту, прислуживая в трактире, и стыдилась разговора о
женитьбе.
Однажды в трактир Отто-Пузана зашел юный Ганс-Стрелок, которому
в ту пору едва сравнялось пятнадцать лет. Позванивая первыми
талерами, полученными за службу у барона фон Грюншайссе, он со
стеснительной развязностью сел за стол и едва окончившим ломаться
голосом потребовал пива на целый талер.
- Сколько будет угодно благородному воину! - ответила Резвушка
Марта, и Ганс мгновенно стал пунцовым от гордости и смущения,
потому что обычно его называли мальчишкой. Но когда Марта
поставила перед ним десять кружек, увенчанных высокими курчавыми
шапками пены, он помрачнел, потому что никогда не пил раньше и
испугался, что не сможет одолеть такое изобилие пива. Сидевший
поблизости забулдыга -бюргер, только что пропивший последний
пфеннинг, но отнюдь не насытившийся, заметил колебания Ганса,
подсел за его стол, приобнял за шею и сказал, дыша в лицо
перегаром:
- А не много ли тебе будет, мальчик? Лучше поделись-ка со старым
Зигмунтом-Прохудившим-Штаны, а то, неровен час, заснешь тут же, за
столом, и Отто выкинет тебя, как щенка, взяв за шкирку, и ты никогда
не добьешься благосклонности красотки Марты.
Слышавшие это пьяницы расхохотались, а бедная Марта от стыда
закрыла лицо передником. Взбешенный, Ганс вскочил и пинком
швырнул Прохудившего-Штаны на пол, где тот и заснул.
- Никто не посмеет порочить доброе имя барона фон Грюншайссе,
оскорбляя его кнехтов! - сказал мальчик и одну за другой опрокинул
все десять кружек. А допив десятую, он сделал два шага и упал.
Трактирщик хотел выкинуть его, сперва вывернув карманы, как
водилось в том славном заведении. Марта упала перед хозяином на
колени и упросила не делать этого.
- Что ты так за него хлопочешь, яловая телка? - спросил Отто-Пузан. -
Или тебя свели с ума его сопли?
- Нет, хозяин, - ответила Марта. - Но ты ведь слышал -он назвался
кнехтом нашего доброго барона. А если он придет жаловаться барону
в тот момент, когда у того разыграется подагра? (В тот год еще не
ушел в крестовый поход старый барон, отец Густава-Августа.)
- Ты права, нетоптаная курица, - сказал Отто. - Оттащи его в свою
каморку, и пусть он отлеживается там, пока не протрезвеет. Но тогда
уж смотри, не позволяй ему лишнего!
- Ах, добрый хозяин! - воскликнула девочка. - Вы же знаете, что
целомудрие - мое главное достояние! Мне ли не беречь его?
В своей каморке она положила опьяненного Ганса на коврик, который
служил ей постелью, сняла с него одежду и растерла его губкой с
уксусом, а потом напоила уксусом же, сильно разведенным в воде.
Вскоре Ганс пришел в себя и сердечно поблагодарил Марту за
проявленную заботу. Так началась их дружба. Ганс-Стрелок стал чуть
ли не каждый день ходить в трактир Отто-Пузана, только ради того,
чтобы увидеть милую Марту. На всех праздниках они гуляли и плясали
вместе, и все говорили: вот счастливцы. А однажды Ганс сказал, что,
когда ему сравняется двадцать пять лет, ибо раньше нельзя, он
испросит у барона разрешение на брак, и счастью Марты не было
предела.
Пять лет минули как один день, и вот Марта узнала, что замок
Грюншайссе разгромлен, а немногие оставшиеся в живых защитники
во главе с бароном осаждены в высокой башне, откуда намерены
выйти или победителями, или мертвыми. Мало утешило Марту то
известие, что ее любимый Ганс не пленен и не пал, а в числе прочих
храбрецов затворился в башне. Несколько дней она пребывала в
горячечном бреду, а едва лишь ей стало лучше, хозяин выгнал ее вон,
сердясь, что она не помогает ему, меж тем как в трактир валом валят
кнехты врагов барона Грюншайссе, и не дал ни пфенинга, ни даже
башмаков. Но и без того Марта была убита горем.
- На что мне башмаки, - горевала она, - если не судьба мне стоптать
их в веселом танце с моим любимым? Что за беда, что хозяин не дал
денег и теперь мне не на что жить, если жить мне незачем? Пойду в
замок Грюншайссе, - решила она. - Господь милостив, быть может,
мне посчастливится свидеться с моим милым.
Она пришла в разгромленный замок Грюншайссе и нашла высокую
башню, крепкие дубовые двери которой были надежно замкнуты
изнутри. Подле башни сидели двадцать караульных кнехтов из числа
воинов барона фон дер Пфлюгге во главе с сержантом и играли в
кости. Завидев девушку, они непристойно приветствовали ее.
Марта поняла, что слезами и уговорами она ничего не добьется, и,
скрепя сердце, решила пуститься на постыдную хитрость.
- Я служу в трактире Отто-Пузана, - ответила она, кривляясь, чтобы
сойти за гулящую девку. - Один из кнехтов этого жалкого труса,
барона фон Грюншайссе, дал мне полмесяца назад пять талеров за
мою благосклонность, но был так пьян, что не сумел ею
воспользоваться! - тут она гадко усмехнулась, и в ответ ей
расхохотались кнехты. - Он ушел ни с чем, потому что спешил в
караул и не мог ждать, пока протрезвеет, а я сказала ему, что коль
скоро он уплатил вперед, то я ублаготворю его в любое время. А
теперь я опасаюсь, что не смогу оказать ему услугу, за которую он
уже заплатил, и тогда пострадает репутация нашего достойного
заведения.
- Оказывается, и вам, продажным шкурам, не чуждо представление о
честности! - удивился сержант, возглавлявший караул. - Клянусь
бородой святого Германареха, первый раз встречаю подобное. Что ж,
ягодка, мы дадим тебе возможность поддержать репутацию вашего
трактира. Твой дружок, наверное, жив - эти трусливые зайцы забились
в башню, едва мы обнажили мечи, и мы почти никого не убили - только
вряд ли ты ему сейчас пригодишься. Он, наверное, не от голода -от
страха не сможет быть мужчиной! Ты, видя его жалкое состояние, не
сможешь явить подобающее гостеприимство. Что ж, я помогу тебе
ощутить желание! - усмехнулся он и велел Марте лечь с ним.
- Охотно, если ты мне прежде заплатишь! - ответила Марта,
испытывая несказанные душевные муки от того, что ей приходилось
вести подобные речи.
- Платой тебе будет возможность пройти внутрь осажденной башни! -
сказал сержант. - Не забывай, шкура, что мы совсем не обязаны
пускать тебя туда! Так что же?
- Да, - еле слышно прошептала Марта, и кровь, пролившаяся на
измятый кустик трехреберника, засвидетельствовала ее падение.
- Так ты, оказывается, нетронута еще! Вот чем объясняется твоя
честность, - проворчал сержант, утоляя свою похоть. За ним
последовал еще один кнехт, потом еще и еще, так что несчастная
Марта потеряла счет им и, ввергнутая в пучину позора, потеряла счет
дням и ночам. Наконец, воины пресытились ею, исхудавшей и
утратившей красоту, и разрешили ей войти в башню. Двери были
крепко заперты, но они сумели расклинить их так, чтобы в
образовавшуюся между створками щель смогла протиснуться
тоненькая девушка.
Оказавшись внутри башни, Марта долго и безуспешно звала своего
любимого, и только эхо отзывалось ей. Вскоре она увидела отверстие,
через которое барон Густав-Август и его храбрецы проникли в
подземный ход.
"О святой Германарех, - подумала Марта. - Значит, и мой милый
спасся!" Она без страха спустилась в подземный ход и единым духом
пробежала десять миль. Выйдя из-под земли, она увидела, что
местность, которая ее окружает, ей совершенно незнакома, только
виднелись поодаль три безымянные могилы, в одной из которых спал
вечным сном славный Ганс-Стрелок, и Марта, хотя и не знала этого,
села на землю и заплакала. Проходивший мимо паломник, решив, что
она заблудилась, сказал ей, что невдалеке проходит дорога, ведущая
к замку Грюншайссе и дальше в Лейпциг-Венедский, а в другую
сторону - в вольный город Нюренберг. Марта горячо поблагодарила
паломника, посетовав лишь, что он не угостил ее лепешкой, которую
уплетал сам. Уже без всякой надежды она пошла по той дороге в
сторону Нюренберга, обжигая голые ступни в горячей пыли, и
навстречу ей попались сарацинские купцы, ведущие на арканах
пятерых кнехтов барона Грюншайссе. Увидя их, Марта пришла в ужас
и стала расспрашивать о судьбе Ганса-Стрелка.
- Дитя, - сказал ей Фриц Богемец, - твой Ганс пал славной смертью, о
которой может только мечтать воин. Запертые в башне, мы изнывали
от голода и неминуемо погибли бы, если бы Ганс не отдал нам в
пропитание свое тело. Так мы сумели дождаться чуда Господня и
выйти на свободу, и теперь наш славный господин отправился мстить
врагам.
- Принести себя в жертву своему господину - высшая добродетель
воина! - поддержал Фрица другой кнехт, Франц-Пращник. - Знай,
Резвушка Марта, что и мы проданы того ради, чтобы наш славный
барон мог приобрести подобающее рыцарю вооружение для мести
врагам.
- И он отомстит им, клянемся мощами святого Германареха! -
воскликнули все кнехты.
- О, негодяи, подлые тупоумные холопы! - закричала Марта, едва они
произнесли клятву. - Вы вместе с вашим мерзким бароном съели
моего маленького Ганса, а теперь барон продал вас, как баранов! О,
вы получили по заслугам! Мессир сарацин! - обратилась она к одному
из купцов. - Сделайте из этих негодяев евнухов, чтобы они
прислуживали вашим почтенным женам, и тогда я буду молиться за
вас - скажите лишь ваше имя! - Она дико захохотала, потому что
разум ее помутился, а неверный, оскалив зубы, пообещал, что так и
сделает, и назвал свое языческое прозвище.
А Марта сошла с ума от горя, и с той поры все стали звать ее не
Резвушка Марта, а Сумасшедшая Марта. Она скиталась по дорогам,
спала в полях, питалась травой и молилась за сарацина-язычника, за
что ее звали еще - Сарацинка Марта. Слыша свое прозвище, она
хохотала и говорила, что она не сарацинка, а христианка, а вот барон
фон Грюншайссе - хуже сарацина, называла всех сеньоров
людоедами и в помрачении разума призывала простонародье
истребить их.
Герцог Миттельпфальцер и молодой барон фон дер Пфлюгге ехали
пять миль бок о бок, как вдруг дорога разделилась на две, а между
ответвлениями встала высокая скала.
- Да поможет нам святой Германарех! - воскликнул Миттельпфальцер.
- Мы не знаем дороги, а спросить в этой дикой местности не у кого.
Что скажут нам темный лес, исполненный разнообразных тварей, или
угрюмо нависшие над дорогой горные кручи, за каждой из которых,
быть может, скрывается злобное чудовище, или этот ручей, водою
которого мы даже не можем утолить жажды, ибо видели, что выше по
течению прямо в воду свалился со столба висельник?
- Вознесем молитву и будем ждать знака! - сказал барон фон дер
Пфлюгге, и Миттельпфальцер с ним согласился.
Благочестивый рыцарь, христианский воин, не станет вопрошать
бездушные силы природы, подобно непросвещенному язычнику - и
избегнет опасности принять дьявольское наваждение за божественное
откровение. Так и случилось: из леса выбежали два оленя и,
достигнув перекрестка, побежали - один по правой дороге, другой по
левой. С высокой скалы низвергнулся камень и раскололся на два
куска. Тотчас же и оскверненный ручей разделился и потек по двум
руслам.
- Это значит, - самонадеянно решили рыцари, - что нам судьба
разделиться и ехать каждому опричь другого. Так и сделаем.
А между тем олень, побежавший по левой дороге, едва скрывшись за
поворотом, был растерзан волками, а побежавший по правой - упал в
пропасть; оба камня, покатившиеся вниз, были раздроблены на
множество осколков и обратились в пыль, которую развеял ветер, а
оба русла ручья ушли в подземные трещины, словно их и не было. Но
рыцари не видели этого, и фон дер Пфлюгге погнал своего коня по
правой дороге, а Миттельпфальцер - по левой.
Не успел Миттельпфальцер проехать и полторы мили, как из глухой
чащобы донесся резкий свист, и испуганный конь вскинулся и сбросил
седока. Тотчас из лесу выскочили венедские разбойники, одетые в
звериные шкуры мехом наружу, а шлемы заменяли им звериные
черепа. Утратившие вид человеческий - образ Божий - разбойники,
отчаянно ругаясь, чтобы ободрить друг друга, набросились на
поверженного рыцаря, обезоружили его, сорвали доспех, раздели
донага и, после долгих издевательств, которые Господь, Мария и
святой Германарех дали силы ему вынести с молчаливым
достоинством, повесили несчастного на ремне, вырезанном из его
спины. И отошел он в лоно Аполлионово, ибо смерть удавленника
нечиста.
А барон фон дер Пфлюгге, проехав полторы мили, встретил сидящую
у дороги мерзкую старуху. Она была ростом с сидящую крупную
собаку, за плечами у нее торчал горб выше темени, нос крючком,
точно у хищной птицы, седые космы растрепаны, одна нога была суха,
подобно кости, а глаза горели сатанинским огнем. То была венедская
колдунья.
- Доблестный юноша, благородный воин, - обратилась она с льстивой
речью к тщеславному барону, - не побрезгуй старой старухой, поведай
мне, дело или безделица гонит тебя в дальнюю дорогу? Не смогу ли я
помочь тебе?
Глупому юнцу нужно было призвать на помощь силы небесные и, не
глядя ведьме в глаза, проехать мимо, а еще лучше зарубить пакость
мечом, но вместо этого он рассказал ведьме о причине, побудившей
его отправиться в путь.
- Ищешь ты любви гордой красавицы благородного рода и ради нее
готов пожертвовать жизнью. Воистину, ты доблестный воин, -
одобрительно прокаркала старуха. - Но я знаю иное средство, не
менее действенное, помогающее легко добиться благосклонности.
Вот, возьми, - она протянула рыцарю скляницу с некой жидкостью, - и
выпей со своей любимой вместе вот это. И тогда да поможет тебе в
любовных делах Айрилус. Только упаси тебя Свентаувидус выпить эту
скляницу наедине с самим собой! - И, мерзко захихикав, ведьма
топнула ногой и пропала.
Тогда фон дер Пфлюгге, презренный пьяница и прелюбодей, глядя,
как переливается за толстым стеклом питье, посвященное князю
тьмы, сказал себе:
"О святой Германарех, какие же мы трое глупцы, что поверили в
нелепую сказку о шипе из хвоста дракона и отправились в неведомые
края, а наша неприступная красавица, быть может, сейчас весело
проводит время с каким-нибудь сладкоголосым ублюдкомменестрелем,
который говорит, что он рыцарского рода, а на самом
деле родился от гулящей девки и не помнит своего отца! И как
поддались очарованию этой наивной лжи зрелые люди, седые рыцари,
сеньоры Оденпфальцер и Миттельпфальцер? О святая дева! А вдруг
сеньор Миттельпфальцер, оставив меня охотиться за сказочным
драконом, сам давно повер
...Поділитися у соцмережах
