Густав-август, победитель дракона

Владимир Титов
ГУСТАВ-АВГУСТ, ПОБЕДИТЕЛЬ ДРАКОНА
ПРЕДИСЛОВИЕ ИЗДАТЕЛЯ
Летом 1992-го в Боснии, в местечке Славонски-Брод, сербская
военная полиция арестовала заблудшего усташа. Сей борец с
"сербским шовинизмом" своим видом больше напоминал канонического
"забитого интеллигента", нежели группенфюрера СС или бравого
Рэмбо. Спотыкаясь от голода и усталости, он брел по проселочной
дороге, держа за ствол американскую винтовку М-16, точно черенок
лопаты, и зажимал под мышкой тощий кожаный портфель. Беднягу
угораздило незаметно для обеих воюющих сторон нечаянно пересечь
линию фронта, а в сербском тылу он заблудился. Он с радостью
сдался полицейским, так как несколько дней не ел; на допросе
обнародовал всю подноготную части, в которой служил, и сообщил
некоторые детали своей биографии. До войны он занимался
археологией и работал в историческом институте в Сараево, но в
Югославии настало лихое время, и погребенная история отошла на
задний план. Археологу, которому упорно не везло на сенсационные
открытия, пришлось завербоваться в армию мусульмано-хорватской
конфедерации Боснии-Герцеговины. В подтверждение своей
правдивости он предъявил целую пачку документов, с которой
беспрепятственно мог бы ходить по Москве в разгар операции "Вихрьантитеррор".
Тощий портфель содержал в себе папку, в которой усташ-археолог
хранил ксерокопии со старинного манускрипта и перевод оного на
сербско хорватский. Усташ очень дорожил этим раритетом - своим
главным и единственным трофеем, добытым на той войне, но сам
буквально навязывал его "храбрым четникам", умоляя только, чтобы
его ни под каким видом не отправляли назад, где ему светит расстрел
за дезертирство. Великодушные четники отправили археолога в
лагерь для военнопленных, М-16 пополнила арсенал Войска
Сербского. Манускрипт, не имеющий стратегической ценности, в
качестве трофея-сувенира получил русский писатель, служивший
добровольцем в военной полиции и лично принявший участие в поимке
горе-диверсанта. Через несколько месяцев писатель со своим
трофеем уехал в Россию.
А девять с половиной лет спустя бродячий манускрипт достался мне.
В ноябре 1999-го я зашел по одному делу к писателю - экс-четнику.
Когда тема деловой беседы была исчерпана, мы - с моей подачи -
перешли на тему фэнтэзи и "фэнтэзизма".
- Все это интеллигентское разгильдяйство и дурное подражательное
западничество, - таково было мнение участника пяти локальных войн.
Тут я не возражал: разгильдяйство и инфантилизм на западнической
закваске. Когда видишь, как 15-20-летние балбесы, объявив себя
гномиками и эльфами, тычут друг друга палками, которые называют
"копьями" и "мечами", играют в архаизированную "зарницу" -
становится стыдно за свое поколение. И фэнтэзи -даже "русское" -
имеет западнические корни. Прежде Волкодава и Владигора был
Конан. Но все же...
- Но все же в неоязычестве есть здоровое начало.
- Ну что ж, Володя, вы у нас язычник, вам, конечно, виднее, -
усмехнулся мой собеседник. - Кстати... - и он рассказал мне
изложенную выше историю усташа-археолога, а в заключение,
порывшись несколько минут в шкафу, извлек потрепанную картонную
папку. - Вам, как неоязычнику, могу подарить.
- Да ведь это же вторая "Велесова книга"! - изумился я, перебирая
рыхлые от времени листы бумаги. - Отдаете? Как это понимать?
- Как широкий жест! - коротко посмеялся писатель. - Вы поймите, у
меня чертова туча дел ежедневно, к тому же я такими вещами все
равно не занимаюсь, а вам это должно быть интересно.
Так "Густав-Август" оказался у меня.
"Оригинал" романа представляет собой несколько десятков листов А4
с темными отпечатками страниц, испещренных угловатыми
письменами. Язык рукописи похож на древнерусский ("речь венедская
и словенская"), а вот алфавит ("густавица", как я назвал его по
аналогии с "влесовицей", которой написана "Велесова книга") -
эклектическая смесь древне-славянского (?), древнегерманского,
римского и греческого алфавитов. Вряд ли я сумел бы разобраться в
этой криптографии, если бы к древней рукописи не прилагался перевод
на сербско хорватский, сделанный современным историком - увы,
неизвестным.
Я перевел текст на русский, снабдил роман необходимыми
примечаниями и предлагаю вам это уникальное творение
средневекового славянского литератора, чудом попавшее мне в руки.

Список действующих лиц романа "ГУСТАВ-АВГУСТ, ПОБЕДИТЕЛЬ
ДРАКОНА" (Составлен издателем)
Фредерикс-Анне-Лизе, маркграф Верхнепфальцский (Оденпфальцер);
Георг-Иоганн, герцог Среднепфальцский (Миттельпфальцер);
Альберт II, маркграф Циллергутский и Нижнепфальцский
(Нидерпфальцер);
Моника-Иоанна, супруга Альберта II Нидерпфальцера, урожденная
баронесса Циллергутская.
Вассалы маркграфа Альберта II Нидерпфальцера:
Густав-Август, барон фон Грюншайссе, сын барона Пауля-Вильгельма
и Анны-Марии-Терезы,
побочной дочери маркграфа Вильгельма III Нидерпфальцера;
Ганс-Амалия, барон фон дер Пфлюгге.
Кнехты барона фон Грюншайссе:
Фриц Богемец,
Готтлиб-Сокрушитель,
Ганс-Стрелок,
Юрген-Покрытый-Шрамами.
Кнехты барона фон дер Пфлюгге:
Вилли Тюрингец,
Дубина Фриц,
Громила Карл.
Дворня барона фон Грюншайссе:
Михель-Проглотивший-Колокол, повар,
Хромоногая Эльза, кухарка,
Отто Пузан, трактирщик,
Марта, служанка в трактире.
ГУСТАВ-АВГУСТ, ПОБЕДИТЕЛЬ ДРАКОНА.
Путники, следующие по дороге из Лейпцига-Венедского в вольный
город Нюренберг, проезжая вечером вблизи холмов, которые все
зовут Груди Святой Брунгильды, видят на кроваво-красном фоне
заката черный силуэт развалин замка. То выморочное баронство
Грюншайссе. Когда-то тут кипела жизнь, целыми днями не умолкали
волынки, лютни и арфы менестрелей, звенело оружие во время
турниров и воинских потех, а теперь со стороны развалин доносится
лишь уханье сов, только они, да еще летучие мыши-вампиры
гнездятся в высокой башне, где сидел в страшной осаде со своими
верными кнехтами храбрый барон Густав-Август - последний в роду
баронов фон Грюншайссе, причисленный к лику святых и объявленный
покровителем герцогства Рейнланд-Пфальц.
Давным-давно жил в том замке барон Пауль-Вильгельм фон
Грюншайссе, которому его сюзерен, маркграф Нидерпфальцский
Вильгельм VIII, желая наградить его за верность, отдал в жены свою
побочную дочь, Анну-Марию-Терезу. Она родила барону двоих
сыновей, а, родив третьего, сама тихо отошла в лоно Астаретово (ибо
в молодости летала на гору Блоксберг и там преступно любила врага
рода человеческого, в чем смиренно покаялась на исповеди).
Мальчика окрестили именем Густав-Август, и когда ему сравнялось
семь лет, отец отдал его на воспитание рыцарям ордена
госпитальеров.
Братья-госпитальеры обучили его всему, что надлежит знать рыцарю
и вождю рыцарей, а также научили его петь церковные службы и
исцелять страждущих, готовить снадобья, разрешенные святой
римской церковью к употреблению, перевязывать раны и смазывать
язвы прокаженным. Также научили они его презирать женское
вероломство и похотливость и преданно служить прекрасной даме,
объяснив, что таковое служение целомудренно. Когда же сравнялось
Густаву-Августу двадцать пять лет, отец призвал его от братьевгоспитальеров
для принесения вассальной клятвы новому маркграфу
Альберту II, и сей достойный сеньор в день святого Германареха,
покровителя земли Нидерпфальц, посвятил юного баронета в рыцари.
Велика была премудрость, постигнутая баронетом в обители братьевгоспитальеров,
не надивиться было на его ум, просвещенность и
благочестие, и маркграф весьма жаловал его при своем дворе, а
прекрасная маркграфиня Моника-Иоанна - будучи много моложе
своего достославного супруга, возрастом она была ровней ГуставуАвгусту
- взяла с него клятву, что он всегда будет ее рыцарем, будет
верен ей до последнего вздоха и исполнит любое желание, которое
только прочтет в ее глазах.
В тот год святой престол призвал христиан в крестовый поход, и
старый барон с двумя старшими сыновьями под началом маркграфа
Альберта II отбыли в склавинские земли -крестить огнем и мечом
язычников Нойегардта и Альдагъюбурга. Густав-Август же испросил
дозволения остаться в Нидерпфальце.
- Как не можно телу остаться без крепких костей, так и земля не
должна остаться без рыцарства. Сердце мое жаждет подвигов во
славу истинной церкви, но разум повелевает остаться здесь и в ваше
отсутствие, мессир мой сюзерен, соблюдать Нидерпфальц от козней
еретических, буйства вилланов и происков жадных соседей. Ибо если
одни думают о защите истинной веры, то у других на уме лишь
приращение своих владений, - вот что сказал Густав-Август маркграфу
Альберту.

- Да благословят Господь, Мария и святой Германарех ваш ум и вашу
проницательность, мой достойный вассал! Истинно, в наше отсутствие
Нидерпфальц будет в надежных руках! - сказал на то маркграф.
С тех пор минуло четыре года, и однажды Густаву-Августу пришло
известие, что оба его брата погибли в битве на льду Вундерзее, когда,
по молитвам склавинских колдунов, лед проломился, и многие славные
рыцари потонули, и в их числе оба старших баронета. Узнал он также,
что его отец принял славную смерть в той битве, заслонив своего
сюзерена маркграфа от склавинского топора, и потому он, ГуставАвгуст,
наследует ленное право баронов фон Грюншайссе. Узнав об
этом, юный барон заказал молебен об упокоении душ павших за веру
родичей, а на поминальный пир пригласил: своего сюзерена, Альберта
II, маркграфа Циллергутского и Нижнепфальцского, а также маркграфа
Верхнепфальцского, герцога Среднепфальцского и барона фон дер
Пфлюгге. Все они только что вернулись из того самого похода, где
пали отец и братья барона Густава-Августа.
Все четыре дворянина приняли приглашение барона и прибыли на
следующий же день в сопровождении своих кнехтов, Их приняли с
почетом, достойным императора, и пиршественные столы были
накрыты в двух залах - для высокородных господ и для простых
кнехтов отдельно, дабы последние не мешали беседе своих
сюзеренов.
А надо мне вам сказать, добрые люди, что повар барона фон
Грюншайссе, Михель-Проглотивший-Колокол, как и многие
простолюдины, имел пристрастие к крепкому вину, которое поландцы
называют "маленькой водой". Он хорошо знал свое дело и не было
случая, чтобы кто-нибудь отравился насмерть его стряпней, даже если
во время приготовления он приносил жертву языческому богу Бахусу;
единственно - после третьей он путал изюм с тараканами, высушенные
тельца которых кухарка Хромоногая Эльза, впоследствии сожженная
за колдовство, использовала в приготовлении богомерзкого эликсира
Скидбладнир. Для этого она брала 666 тараканов, смешивала в
пропорции семь к сорока с жабьим молоком и так запекала, добавив
13 кощунственно проколотых просфор. А выпив это единым духом, она
волею князя тьмы обретала способность летать сорокой, и куковать
кукушкой, навлекая скорую гибель тому, кто ее слушает, и сквашивать
молоко, и опрокидывать маслобойки, и напускать порчу на урожай.
Тараканов Хромоногая Эльза хранила в том же ларце, где и прочие
приправы. А так как Михель, этот славный слуга, пуще всех горевал о
кончине господ и обильно поминал их поландским вином,
неудивительно, что когда прислужники подали дворянам пирог и
сюзерен барона фон Грюншайссе, маркграф Альберт II, первым взял
кусок, на него глянули сотни мерзких насекомых, проклятых святым
Германарехом.
- Господин барон! - в гневе вскричал тогда Альберт II, маркграф
Циллергутский и Нижнепфальцский. - В вашем пироге тараканы! Вы
вознамерились меня отравить, доннерветтер! Давно ли вы сиживали в
свинцовой башне в моем замке!
- Осмелюсь доложить, никак нет, мой славный сюзерен! - с
достоинством ответил барон фон Грюншайссе. - Просто мой повар по
пьяни перепутал изюм с тараканами, то есть по таракану пьянь
переизюмил с путанами, то есть...
- Молчать! - взревел маркграф, отчего с ветхого потолка баронского
замка посыпались лепные украшения, аллегорически изображавшие
под видом любви Иезавели к Рахили, изменившей Елезару, тайные
интриги нижнебаварского и северотюрингского дворов,
злоумышлявших против Нидерпфальца. - Вы до сих пор не оставили
мечты ваших мятежных предков об уничтожении сюзеренитета
Нидерпфальца над Грюншайссе, милль тейфель! - Негоже всуе
призывать темные силы. Слово "тейфель", произнесенное маркграфом
во всю силу его сорокаведерных легких, произвело новые разрушения
на лепном потолке - от фигуры Елезара отделилась некая часть и с
размаху ударила маркграфа по темени. Маркграф побагровел и начал
оседать.
- Барон Ганс-Амалия фон дер Пфлюгге, мой верный вассал, мой кузен
маркграф Верхнепфальцский Фридерикс-Анне-Лизе и друг моего
детства герцог Среднепфальцский Георг-Иоганн! - вскричал он из
последних сил. - Убейте этого негодяя и отметите за мою нежданную
кончину во цвете лет, дабы утешить мою благочестивую
маркграфиню!
- О, мы исполним это, наш незабвенный сеньор, кузен и друг, мы
утешим твою маркграфиню, во цвете лет оставшуюся вдовой! -
вскричали три дворянина и, обнажив мечи, ринулись на барона
Грюншайссе.
- О моя бедная Моника-Иоанна, урожденная баронесса
Циллергутская! Простишь ли ты мне те мгновения, когда я был
недостаточно галантен с тобой, а я навсегда унесу память о тебе в
своем сердце! - промолвил маркграф и смежил веки, и ангел смерти
унес его мятежную душу, дабы упокоить в лоне Абадона, ибо
покойный никогда не отличался благочестием, позволяя себе
богохульствовать и призывать тысячу чертей даже в соборе.

Тем временем барон фон Грюншайссе опрокинул стол, за которым
могли свободно разместиться тысяча рыцарей в полном вооружении,
на стареющего развратника маркграфа Верхнепфальцского и старую
пивную бочку герцога Среднепфальцского, и ловко метнул скамью в
барона фон дер Пфлюгге, ничтожного испорченного юнца,
употреблявшего свою молодость вместо героических подвигов на
безудержное пьянство с низкородными бюргерами и связи с
крестьянскими девками. Трусливый фон дер Пфлюгге, не дожидаясь
удара, выронил меч и проворно, как белка, вскарабкался по портьере
до самого потолка, обвиняя своего противника, что тот нарушает
честность рыцарского поединка, употребляя в качестве оружия
мебель.
- Вы недостойны, чтобы я поднял на вас меч, который мой отец
исщербил о черепа неверных! Возблагодарите судьбу, что я не
призвал слуг, дабы они отколотили вас палками, - ответил ему
славный барон фон Грюншайссе и подобрал оброненный врагом
клинок. - 0, этот меч делал благочестивый мастер Диего из Толедо!
Да, поистине славный трофей! - восхищенно промолвил он,
безошибочно распознав прославленное клеймо.
- Эй, солдаты! Помогите нам! - призывали маркграф
Верхнепфальцский и герцог Среднепфальцский, барахтаясь в тщетных
попытках выбраться из-под стола, за которым, как мы уже упоминали,
могли бы свободно разместиться тысяча рыцарей.
-А также помогите мне! Сюда, ко мне, мои верные псы! -жалко вопил
барон фон дер Пфлюгге, от страха, что ему не выстоять перед
молодецким напором барона Грюншайссе, потерявший всякие
представления о рыцарской чести. Тем паче что свой меч он позорно
утратил.
- Ко мне и вы, мои удальцы! - воззвал барон Грюншайссе. Тотчас же,
как стая алчных волков, ввалились в трапезную воины маркграфа
Альберта и его приближенных, и подобно своре молодых сильных
грейхаундов вбежали бойцы барона фон Грюншайссе.
- Вперед, в бой! - велели своим воинам все четверо сеньоров, и воины
ринулись друг на друга.
Это была кровавая и славная битва. Барон фон Грюншайссе был
впереди своих воинов, в то время как его враги трусливо хоронились
за спинами своих цепных псов, пинками подгоняя их в бой. Он
совершал немыслимые подвиги, сравнимые лишь с подвигами сеньора
Роланда и Амадиса Галльского. Но силы были слишком неравны;
врагов было вдесятеро, если не в тысячу раз больше, чем защитников
замка Грюншайссе, и ряды последних таяли, точно февральский снег
под немилосердными лучами апрельского солнца, что так ярко светит
весною в земле Грюншайссе.
- О мои храбрецы! Отчаянность - не храбрость! Укроемся же в
большой башне, где враги не смогут нас скоро достать, а мы тем
временем измыслим что-нибудь и вскоре истребим их всех! -обратился
барон Грюншайссе к своим воинам, изнемогавшим под натиском во
множество раз превосходящих вражеских сил.
- Истинно так, господин! - одобрил его приказ Фриц Богемец, старый
рубака, ровесник отца барона. - Ты мужественный и сметливый
полководец! Твой отец радуется на небесах, видя тебя сейчас! - и
вместе с бароном он был последним, кто укрылся в башне.
Громилы герцога Среднепфальцского и маркграфов
Нижнепфальцского и Верхнепфальцского, а также вечно пьяная ватага
барона фон дер Пфлюгге в нерешительности остановились перед
накрепко запертыми дверями из доброго дуба, растущего в лесах
Грюншайссе.
- Чего ждете, свора дармоедов? Ломайте двери, дабы я смог обагрить
свой меч кровью этого нечестивца! - визгливо выкрикнул барон фон
дер Пфлюгге из задних рядов (он забыл, что утратил свой меч в
бесславно оконченном поединке).
- Ишь, раскричался, оплывший жиром молодой барсук! -проворчал
один из воинов. - Ломай сам, коли хочешь!
У недостойных господ редко бывают славные, честные и преданные
слуги - чаще пьяницы, воры и ругатели, не в меру раболепные, пока на
них смотрят, и любители позлословить, лишь только господин
отвернется. Таков был и Вилли Тюрингец, кнехт барона фон дер
Пфлюгге. Его неосторожные слова достигли ушей барона, не
преминувшего обрушить на него свой неумеренный гнев.
- Негодяй! - вскричал фон дер Пфлюгге. - Клянусь мощами святого
Германареха, ты будешь посажен на кол сегодня же, до захода
солнца!
- Смилуйтесь, мой господин! - умолял провинившийся кнехт, но барон
был непреклонен. Он приказал двоим воинам схватить Тюрингца и
казнить его.

Дубина Фриц и Громила Карл повлекли Тюрингца за ворота замка
Грюншайссе; несчастный, забыв стыд, заливался детскими слезами и
даже не думал сопротивляться. Они вступили в густой лес и,
углубившись в него на пару миль, вышли на залитую солнцем поляну.
При виде множества цветов, источающих приятный аромат, и
вьющихся над ними стрекоз, пчел и бабочек слезы еще пуще потекли
из глаз Вилли Тюрингца -альпийский водопад не сравнился бы с ними.
Фриц и Карл нашли подходящее бревно, не очень тонкое и не очень
толстое, а в самый раз, заострили его с обоих концов, один вогнали
глубоко в землю, оставив второй торчать, точно бросая
богохульственный вызов небесам. При виде готового орудия казни
Вилли Тюрингец с новой силой залился слезами, страшась
расставаться с жизнью и предчувствуя злые муки после смерти. Карл
и Фриц, сколь могли, попытались его утешить:
- Не горюй, наш добрый товарищ! - говорили они ему. - Мы остро, как
только могли, затесали острие и смазали его лучшим в Германии
нидерпфальцским маргарином. Клянемся мощами святого
Германареха, ты не почувствуешь боли, а лишь некоторое
кратковременное неудобство, после чего кол пронзит тебя насквозь, и
ты больше не будешь страдать. Вверься небесам и ничего не бойся.
Но Тюрингец был очень хитер, и ему пришло в голову, что он может
легко обвести вокруг пальца своих простоватых друзей, избегнуть
позорной смерти да еще и выгадать на этом.
- О, не о скончании своей беспутной жизни плачу я, достойнейшие мои
боевые друзья! - взвыл он. - Что я? Пропаду, как собака, и никто не
вспомнит обо мне, потому что проклял меня мой батюшка, не завел я
жены и обманывал своих несчастных любовниц. Мне жаль вас, друзья
мои, потому что в последнее время, когда мы с вами играли в кости,
вам не везло, и вы проиграли мне по полсотни талеров наличными и
еще остались должны по двести. Мне никто не наследует, и потому
все мое имущество, мои долги, равно как и долг и других людей мне в
случае моей смерти бесспорно принадлежат нашему господину,
барону фон дер Пфлюгге. Значит вам придется отдать этому
молодому скряге по двести талеров. Это же целое годовое
жалованье! Несчастные мои друзья, вы оба целый год будете сидеть
без пфенинга, несчастные! Вы достойные семейные люди - как же
тяжко придется теперь вашим трижды и четырежды несчастным женам
и малым детям! Вам нечем будет кормить их, а носить им придется
рубище, пожертвованное добрыми людьми! О, горе мне, горе! -
возопил он и залился слезами лицемерного сочувствия.
- А ты прости нам долги, Вилли, - предложил изрядно сбитый с толку
Карл. - Мы бы на эти четыреста талеров купили для тебя
индульгенций, и Господь и Мария простили бы нас!
- Разве ты не знаешь, что прощать долги по игре - примета хуже нет!?
- горестно воскликнул Тюрингец. - Никому не пошла впрок милостыня
поганой богини Фортуны. И не вздумайте оскорблять этими деньгами
святую римскую церковь! Вы либо погибнете нечистой смертью, либо
вам придется раздать все имущество и вести жизнь странствующих
монахов!
- Что же нам делать, подскажи, Тюрингец! - взмолились Дубина Фриц и
Громила Карл.
- А знаете, друзья, - сказал хитроумный Тюрингец, как бы подумав
немного, - давайте-ка перекинемся в кости? Господь смилостивится
над вами, и вы меня обчистите, а мои долги взыщете с барона. Он
легко отдаст их вам в виде увеличенной доли с ратной добычи,
которой мы поживимся в замке Грюншайссе!
- А не отдаст? - недоверчиво спросил Фриц.
- Тогда просто выиграйте у меня эти четыреста талеров, и кончим на
этом игру.
- Господь надоумил тебя, о друг наш Вилли Тюрингец! - воскликнули
оба кнехта. -Клянемся, что мы стукнем тебя по голове, прежде чем
сажать на кол, так что ты вообще ничего не почувствуешь. А потом мы
все же купим хороших, дорогих индульгенций во спасение твоей души!
- Как мне благодарить вас, мои славные друзья! - вскричал Тюрингец,
и они достали кости и сели играть. А надо вам сказать, что Тюрингец
продал душу дьяволу, дочерью которого, как известно, является
поганая богиня Судьба, и враг рода человеческого даровал
нечестивцу возможность повелевать игральными костями. И пройдоха
Тюрингец так мастерски пользовался своим даром, что в игре никогда
не оставался внакладе, и никто не мог заподозрить его в
жульничестве. Он мог для виду спустить какую-нибудь мелочь, чтобы
потом обчистить незадачливого игрока как липку. Так случилось и
сейчас: едва Карл и Фриц выиграли по триста пятьдесят талеров,
ведя счет сломанными веточками (а если и случались какие
неточности в счете, злокозненный Тюрингец "великодушно" прощал им
спорную сумму), и поставили на кон по пятьдесят, торопясь закончить
игру, по-быстрому насадить Тюрингца на кол и поспешать в
разоряемый замок Грюншайссе, как вдруг Тюрингец выиграл.

- Вилли, да что же это!? - испугались незадачливые игроки.
- Не повезло, - проговорил Тюрингец, едва скрывая сатанинскую
радость. - Ну да ладно, ставьте по сотне и делу конец.
- Да поможет нам Матерь Божья! - воскликнули оба кнехта и снова
проиграли. Вскоре они были должны своему лукавому приятелю в
десять раз больше, чем до того, как сели играть.
- А может, мы поставим на кон все свое имущество, чтобы отыграться
сразу и наверняка? -подумали они - и проиграли все, что имели.
- Поставим своих жен! - решили они, - Пусть лучше будут сытыми
наложницами у благородного барона, чем нищими проститутками,
которых используют торгаши и бандиты! - и жен проиграли тоже.
- А не поставить ли нам детей? - решили они. - Баронским холопам
неплохо живется - лучше, чем нищим сиротам! - и проиграли детей.
Потом Фриц и Карл проиграли всех своих родственников, и друзей, и
самого барона, и стали ставить на кон уже совершенно случайных
людей и земли, и проиграли Верхний, Средний и Нижний Пфальц со
всеми их богатствами земными и крещеными душами, а также
евреями, и многие другие обширные и богатые земли. Тюрингец был
прав - все, им выигранное, принадлежало его барону. Только его
настоящим бароном был не глупый юноша фон дер Пфлюгге, а тот,
чье имя нельзя поминать, не скрестив при этом пальцы... Так они и
сидят по сю пору на той полянке, где в незапамятные времена стояли
кругом языческие венедские идолы, и играют на людей и земли,
зверей и птиц, рыб и водные источники. И когда они проиграют все,
чего ни есть в мире - за исключением имущества римской церкви, - вот
тогда и наступит миру конец, предсказанный святыми отцами.

---

А тем временем воины трех сеньоров и погибшего Альберта
Нидерпфальцера тщетно пытались ворваться в башню, где укрылись
храбрецы барона Густава-Августа фон Грюншайссе. Недосягаемые за
стенами из крепкого габбро-диабаза, родившегося милостью
Всевышнего на земле баронства Грюншайссе, они метко разили
врагов из арбалетов и луков и обливали кипящей смолой - а должен я
заметить, добрые люди, что смола, дрова и котлы для ее кипячения
были заранее припасены в высокой башне предусмотрительными
баронами, готовыми защищать свое имущество и честь до последней
капли крови, - а также поносили трусость вражеских воинов и плохое
военное искусство трех сеньоров.
- Воистину мы не сумеем ворваться в эту проклятую башню и
истребить этих злобных хорьков, - сказал тогда герцог
Миттельпфальцер. - 0 благородные мои друзья, не лучше ли нам
заключить их в правильную осаду и подождать, когда, неминуемо
ослабев от голода, они выползут сдаваться на нашу милость,
предпочитая рабство лютой смерти?
- Истинно так, о благородный наш друг! - сказали оба недостойных
рыцаря, а фон дер Пфлюгге, испустив смех ехидны, примолвил:
- И тогда я вызову на поединок этого ничтожного барона Грюншайссе и
втопчу в пыль его чванство! Так пусть же наши кнехты грабят его
владения, а мы должны утешить благонравную вдову нашего
достойного друга и сеньора маркграфа Нидерпфальцера.

---

Служанка причесывала легкие, как паутина, золотые, как летний
рассвет волосы юной, как апрель, и прекрасной, как солнце истинной
веры, маркграфини Моники-Иоанны, когда молодой паж, изяществом
своим напоминавший благородную девицу, за что не раз ему
приходилось терпеть горькие обиды от кнехтов маркграфа
Нидерпфальцера, торопливо вбежал в покои и, запинаясь от страха,
сообщил, что прибыли сеньоры Оденпфальцер и Миттельпфальцер, и
с ними барон фон дер Пфлюгге, и все трое в запыленной и
порубленной одежде и, видимо, только что из горячей схватки;
господина же маркграфа Нидерпфальцского и Циллергутского между
ними нет. И тогда маркграфиня Моника-Иоанна, нисколько не
изменившись в лице и не обнаружив охватившей ее тревоги, твердым
голосом повелела, чтобы всех троих немедленно препроводили к ней.
Трое рыцарей вошли в покои дамы и, согласно этикету, преклонили
перед ней колена, после чего Миттельпфальцер прерывающимся от
горя голосом сообщил ей ужасную новость.
- О горе! - вскричала Моника-Иоанна. - Сколь велика утрата,
постигшая меня - в один день лишиться покровителя-мужа и
достойнейшего из рыцарей, когда-либо услужавших дамам! - и она
много сокрушалась о потере двух одинаково близких ей людей, и
тогда трое сеньоров снова преклонили колена перед молодой вдовой
и объявили, что готовы услужить ей так, что она забудет горе и
развеет печаль.
- О, низкие люди! - горестно воскликнула вдовая маркграфиня. - Как
велика милость Господня и всепрощенье Его же, коли он попускает
вам, позорящим пфальцрыцарство, судить о благородных дамах,
точно о мужицких девках. Да будет вам известно, что, провожая моего
мужа и господина на праздничный пир к его верному вассалу и моему
рыцарю барону Грюншайссе, куда я сама не могла прибыть по причине
сильного недомогания, я с радостью позволила моему господину
замкнуть на мне пояс верности.

- Как ближайший родственник усопшего маркграфа, я унаследовал и
этот ключ, маркграфиня, - ответил Георг-Иоганн Миттельпфальцер.
Этот недостойный рыцарь солгал: он ничего не наследовал, но
ограбил своего погибшего родственника, расклепав у того на руке
неснимаемый браслет к которому был прикреплен ключ, сделанный из
чистого золота. Но Всевышний всегда безжалостно изобличает
недостойных лжецов: когда Миттельпфальцер с довольным видом
показал вдовой маркграфине ключ, хранящий ее супружескую
верность, она выхватила его ловким и проворным движением и
сказала, исполненная презрения:
- Знайте же, сеньор Миттельпфальцер, что этот ключ в точности
повторяет очертания шипа, что на конце хвоста у драконов-близнецов
Вундершвайнхундов, обитающих в мрачной пещере в темных лесах на
востоке Нидерпфальца и раз в сто лет выползающих оттуда, чтобы
опустошать нашу обширную страну. Когда чудовище летит, крылья
его застилают солнце, а когда оно гневается, то изрыгает пламя,
выжигающее все живое на много миль вокруг. Мой незабвенный
Альберт не побоялся схватиться со злобными драконами и одного
обратил в позорное бегство, а второго убил, разрубил на мелкие части
и сжег, а с хвостового шипа предварительно сделал золотой слепок, а
по нему - замок моего пояса верности, -и тут щеки благонравной юной
маркграфини подернулись легким румянцем цвета зимней зари. -
Только мой незабвенный Альберт имел право пользоваться этим
ключом и никому бы его не отдал даже ради спасения души! - И,
произнеся эти слова, она метнула ключ в жарко пылавший камин, и
жадное пламя немедленно растопило его, обратив в бесформенный
слиток золота.
- И лишь тот из вас, славные рыцари, продолжала она, -кто сможет
доказать, что он хотя бы вполовину так же храбр, как мой незабвенный
Альберт, кто убьет дракона Вундершвайнхунда, и отсечет у него
хвостовой шип, и велит гномам сделать с него слепок из чистейшего
золота, которое не под силу сварить человеческим рукам, - лишь тот
сможет отомкнуть мой пояс и взойти со мной на честное брачное ложе!
Но никто другой! И да благословят вас Иисус, Мария и святой
Германарех, славные рыцари! - И рыцари снова преклонили колена
перед прекрасной маркграфиней и поклялись исполнить то, что она им
приказала. Но, выехав из поместья Нидерпфальцеров, они вступили в
постыдные препирательства, подобно рыночным торговкам, не
поделившим пошлые куриные яйца или презренную брюкву.
Фредерике Верхнепфальцский укорял Миттельпфальцера за
оплошность, приведшую к потере драгоценного для них ключа.
- Как вы могли упустить из виду, достопочтенный и славный герцог, -
говорил он, - что всякая женщина по природе своей непостоянна,
легкомысленна, вероломна и подвержена наплывам темных чувств, в
частности злобы, гордыни и похоти, отчего женский пол пользуется
особым вниманием врага рода человеческого! - и сеньор
Оденпфальцер подкреплял свои слова цитатами из "Молота ведьм" и
других уважения достойных сочинений отцов церкви.
- Величайший грех суть богохульство и осуждение особ
священствующих и монашествующих и сомнение в правильности
тезисов отцов Всемирной церкви! - ответил ему Миттельпфальцер, -
Потому не смею я сомневаться в безукоризненной верности выводов
"Молота ведьм", но для рыцаря нет греха гнуснее, нежели заглазное
злословие о благородной даме, в котором мы неизбежно
уподобляемся подлым сословиям! Вы же, господин маркграф, не
только уронили честь рыцарскую, но и в моем присутствии
оскорбляете недостойным образом женщину, которую я считаю своей
родственницей. Сударь Оденпфальцер, вверим судьбу нашу деснице
Божьей, а честь свою восстановим в достойном рыцарском поединке!
- И через два дня они сошлись под стенами замка Нидерпфальцеров в
полном вооружении и бились долго, оба преломили копья, а когда
Оденпфальцер потерял коня, то Миттельпфальцер также сошел со
своего коня, чтобы не нарушить честного поединка, а когда он потерял
щит, то и его противник отбросил свой. И после упорного боя,
длившегося от обедни до вечерни, сеньор Миттельпфальцер поразил
своего противника: меч его разрубил добрые латы Оденпфальцера и
рассек ему селезенку. Затем сеньор Миттельпфальцер подозвал
арбалетчика из своего войска и велел тому застрелить в голову
сеньора Оденпфальцера, ибо решил избавить достойного неприятеля
от мучительной смерти, не осквернив собственной рыцарской чести
расправой над беспомощным. Сеньор Оденпфальцер перед смертью
простил своего противника и причастился святых даров. Тотчас же
кнехт Миттельпфальцера выполнил приказ своего господина, как
подобает доброму солдату, и Оденпфальцер отошел в мир иной в
лоно Вельзевулово - такова была ему кара небесная за превратное
толкование "Молота ведьм" и иных достойных сочинений. Многие
прекрасные дамы готовы были одарить славного победителя
Миттельпфальцера своей благосклонностью, но он отверг их, негодуя
на весь женский пол за оскорбительное равнодушие прекрасной
Моники-Иоанны, не соблаговолившей даже бросить на него взор из
окон замка. В тот же день, даже не побывав на похоронах сеньора
Нидерпфальцера и Циллергута, он вместе с бароном фон дер
Пфлюгге отправился на поиски дракона Вундершвайнхунда.

А тем временем храбрый Густав-Август фон Грюншайссе со своими
удальцами томился в осаде в неприступной башне своего замка. Это
была самая тяжелая осада, которую когда-либо выдерживали
христианские воины. Запертые в узкой темной башне, куда свет
проникал лишь сквозь узкие бойницы, непрестанно оскорбляемые
вражескими кнехтами, - несмотря на превосходство в силах, не
решающимися более на штурм, - они терпели муки голода и жажды, но
были преисполнены решимости умереть со славой. На третьи сутки
осады их телесные терзания стали поистине нестерпимыми, тем более
что подлые враги здесь же жарили награбленную в поместье
Грюншайссе скотину, с тем чтобы манящий запах дразнил обоняние
осажденных, ослабевших от голода и лишений. На четвертые сутки
страшной осады Густав-Август собрал вокруг себя всех оставшихся в
живых - а их было девять - и объявил им:
- Доблестные мои солдаты! Было время - и вы явили чудеса смелости,
сейчас вы являете чудеса преданности и стойкости. О таких, как вы,
бойцах мог только мечтать любой сюзерен - мне же довелось вести
вас в бой, а потому я счастливейший из смертных, и ничего более мне
от жизни не надо. Я люблю вас и не хочу, чтобы вы пали бесславной
смертью, и над вашей слабостью ругались бы подлые враги. Славный
Фриц Богемец, и ты, славный Франц Пращник! Помогите мне поднять
один из этих мечей, ибо они стали слишком тяжелы для моего
изможденного тела, и укрепить его рукоять в щели между камней. Я
обопрусь грудью на острие и прерву свою жизнь, дабы не достаться в
плен, а вы вольны сами решать свою судьбу. Тогда встал ГансСтрелок
- самый юный из воинов барона - и сказал:
- Святая церковь учит, что уныние - тяжкий грех, и во сто крат
тяжелейший грех есть самоубийство. Мы обязаны защитить тебя,
господин наш, в бою, так неужели же мы, твои верные солдаты, будем
спокойно смотреть, как ты погубишь не только свое тело, но и душу?
Я был не из первых в сражении, и вряд ли от меня было больше проку,
чем помехи, но сейчас я докажу, что и Малыш Ганс-Стрелок может
быть полезен.
- Сударь барон! - сказал затем славный Ганс-Стрелок. -Соблаговолите
убить меня, разделите мое тело между собой и съешьте. Это придаст
вам сил, а я буду молить Всевышнего, и Приснодеву Марию, и святого
Германареха, чтобы он простил вам этот грех, и моей молитве
внемлют они, поскольку я не развязал уз целомудрия и не отнимал
еще ничьей жизни.
- Ты жертвуешь своей молодой жизнью ради нашего спасения! -
воскликнул барон, растроганный до слез. - 0, да будет жертва твоя не
напрасна! - Сказав так, он сделал то, о чем просил Ганс-Стрелок.
Так осажденные прожили еще сутки. На шестые сутки осады, когда
голод стал донимать мужественных защитников Грюншайссе, старый
рубака Готтлиб-Сокрушитель встал и сказал:
- Съешьте и меня, как съели Малыша Ганса. Господь милостив, он
пошлет нам избавление - надо только дождаться, - и "сам перерезал
себе горло, тем самым избавляя своего господина и своих товарищей
от лишнего греха. Так осажденные, которых оставалось семь, прожили
еще двое суток. На третьи - а это были уже девятые сутки осады -
потерявший всякую надежду, терзаемый страшными угрызениями
совести барон Густав-Август фон Грюншайссе укрепил рукоять меча в
щели между камнями, чтобы, навалившись грудью на его острие,
покончить с собой, и тут милосердное небо явило чудо - щель
внезапно разрослась вширь, и изумленным защитникам, еще не
верящим в свое спасение, открылся потайной ход внутри стены. Они
спустились туда и вскоре вышли на волю в десяти милях от замка
Грюншайссе и в полутора милях от северобаварской границы. Узрев
после девяти суток заточения солнечный свет, они со слезами на
глазах вознесли молитву Господу, Приснодеве Марии и святому
Германареху и похоронили останки погибших славной смертью ГансаСтрелка
и Готтлиба-Сокрушителя. На следующий день, вставши рано,
помолившись и подкрепив свои силы Юргеном-Покрытым-Шрамами,
добровольно принесшим себя в жертву, они отправились на торг в
вольный город Нюренберг, где барон Грюншайссе продал в рабство
сарацинским купцам пятерых своих бойцов. Пятеро героев без
колебаний надели железные ошейники, ибо знали, что в ближайшие
десять лет христианские государи готовят крестовый поход и их
рабство кончится, едва успев начаться. А их господину нужны были
деньги, чтобы купить приличествующее рыцарю вооружение и доброго
коня и немедленно отправиться на розыски Оденпфальцера,
Миттельпфальцера и фон дер Пфлюгге, дабы отомстить им, как
подобает барону Грюншайссе.

---

Говорят, что чистая любовь ведома одним лишь благородным, а
отнюдь не простолюдинам, в похоти своей уподобляющимся скотам.

Но не такой была Марта, подружка Ганса-Стрелка.
Своих родителей она не знала - еще младенцем Отто-Пузан нашел ее
однажды утром у дверей своего трактира и из милости взял сиротку на
воспитание, а когда она подросла, определил ее работать в своем
заведении, и с тех пор ни он, ни многочисленные посетители - мужики,
бюргеры и баронские кнехты - не могли нахвалиться на нее. Не было в
трактире Отто податчицы более ловкой и проворной, грациозной и
красивой, пригожей и веселой, и все звали ее Резвушка Марта.
Однажды Отто сказал, что, не будь она безродным ублюдком, он бы
женил на ней своего сына, который, не зная удержу, сваливается с
кем попало, того и гляди, подхватит французскую хворь. Марта
страшно смутилась и едва не заплакала, потому что она была
девственна и непорочна душой и телом, как ни трудно сохранить
подобную чистоту, прислуживая в трактире, и стыдилась разговора о
женитьбе.
Однажды в трактир Отто-Пузана зашел юный Ганс-Стрелок, которому
в ту пору едва сравнялось пятнадцать лет. Позванивая первыми
талерами, полученными за службу у барона фон Грюншайссе, он со
стеснительной развязностью сел за стол и едва окончившим ломаться
голосом потребовал пива на целый талер.
- Сколько будет угодно благородному воину! - ответила Резвушка
Марта, и Ганс мгновенно стал пунцовым от гордости и смущения,
потому что обычно его называли мальчишкой. Но когда Марта
поставила перед ним десять кружек, увенчанных высокими курчавыми
шапками пены, он помрачнел, потому что никогда не пил раньше и
испугался, что не сможет одолеть такое изобилие пива. Сидевший
поблизости забулдыга -бюргер, только что пропивший последний
пфеннинг, но отнюдь не насытившийся, заметил колебания Ганса,
подсел за его стол, приобнял за шею и сказал, дыша в лицо
перегаром:
- А не много ли тебе будет, мальчик? Лучше поделись-ка со старым
Зигмунтом-Прохудившим-Штаны, а то, неровен час, заснешь тут же, за
столом, и Отто выкинет тебя, как щенка, взяв за шкирку, и ты никогда
не добьешься благосклонности красотки Марты.
Слышавшие это пьяницы расхохотались, а бедная Марта от стыда
закрыла лицо передником. Взбешенный, Ганс вскочил и пинком
швырнул Прохудившего-Штаны на пол, где тот и заснул.
- Никто не посмеет порочить доброе имя барона фон Грюншайссе,
оскорбляя его кнехтов! - сказал мальчик и одну за другой опрокинул
все десять кружек. А допив десятую, он сделал два шага и упал.
Трактирщик хотел выкинуть его, сперва вывернув карманы, как
водилось в том славном заведении. Марта упала перед хозяином на
колени и упросила не делать этого.
- Что ты так за него хлопочешь, яловая телка? - спросил Отто-Пузан. -
Или тебя свели с ума его сопли?
- Нет, хозяин, - ответила Марта. - Но ты ведь слышал -он назвался
кнехтом нашего доброго барона. А если он придет жаловаться барону
в тот момент, когда у того разыграется подагра? (В тот год еще не
ушел в крестовый поход старый барон, отец Густава-Августа.)
- Ты права, нетоптаная курица, - сказал Отто. - Оттащи его в свою
каморку, и пусть он отлеживается там, пока не протрезвеет. Но тогда
уж смотри, не позволяй ему лишнего!
- Ах, добрый хозяин! - воскликнула девочка. - Вы же знаете, что
целомудрие - мое главное достояние! Мне ли не беречь его?
В своей каморке она положила опьяненного Ганса на коврик, который
служил ей постелью, сняла с него одежду и растерла его губкой с
уксусом, а потом напоила уксусом же, сильно разведенным в воде.
Вскоре Ганс пришел в себя и сердечно поблагодарил Марту за
проявленную заботу. Так началась их дружба. Ганс-Стрелок стал чуть
ли не каждый день ходить в трактир Отто-Пузана, только ради того,
чтобы увидеть милую Марту. На всех праздниках они гуляли и плясали
вместе, и все говорили: вот счастливцы. А однажды Ганс сказал, что,
когда ему сравняется двадцать пять лет, ибо раньше нельзя, он
испросит у барона разрешение на брак, и счастью Марты не было
предела.
Пять лет минули как один день, и вот Марта узнала, что замок
Грюншайссе разгромлен, а немногие оставшиеся в живых защитники
во главе с бароном осаждены в высокой башне, откуда намерены
выйти или победителями, или мертвыми. Мало утешило Марту то
известие, что ее любимый Ганс не пленен и не пал, а в числе прочих
храбрецов затворился в башне. Несколько дней она пребывала в
горячечном бреду, а едва лишь ей стало лучше, хозяин выгнал ее вон,
сердясь, что она не помогает ему, меж тем как в трактир валом валят
кнехты врагов барона Грюншайссе, и не дал ни пфенинга, ни даже
башмаков. Но и без того Марта была убита горем.

- На что мне башмаки, - горевала она, - если не судьба мне стоптать
их в веселом танце с моим любимым? Что за беда, что хозяин не дал
денег и теперь мне не на что жить, если жить мне незачем? Пойду в
замок Грюншайссе, - решила она. - Господь милостив, быть может,
мне посчастливится свидеться с моим милым.
Она пришла в разгромленный замок Грюншайссе и нашла высокую
башню, крепкие дубовые двери которой были надежно замкнуты
изнутри. Подле башни сидели двадцать караульных кнехтов из числа
воинов барона фон дер Пфлюгге во главе с сержантом и играли в
кости. Завидев девушку, они непристойно приветствовали ее.
Марта поняла, что слезами и уговорами она ничего не добьется, и,
скрепя сердце, решила пуститься на постыдную хитрость.
- Я служу в трактире Отто-Пузана, - ответила она, кривляясь, чтобы
сойти за гулящую девку. - Один из кнехтов этого жалкого труса,
барона фон Грюншайссе, дал мне полмесяца назад пять талеров за
мою благосклонность, но был так пьян, что не сумел ею
воспользоваться! - тут она гадко усмехнулась, и в ответ ей
расхохотались кнехты. - Он ушел ни с чем, потому что спешил в
караул и не мог ждать, пока протрезвеет, а я сказала ему, что коль
скоро он уплатил вперед, то я ублаготворю его в любое время. А
теперь я опасаюсь, что не смогу оказать ему услугу, за которую он
уже заплатил, и тогда пострадает репутация нашего достойного
заведения.
- Оказывается, и вам, продажным шкурам, не чуждо представление о
честности! - удивился сержант, возглавлявший караул. - Клянусь
бородой святого Германареха, первый раз встречаю подобное. Что ж,
ягодка, мы дадим тебе возможность поддержать репутацию вашего
трактира. Твой дружок, наверное, жив - эти трусливые зайцы забились
в башню, едва мы обнажили мечи, и мы почти никого не убили - только
вряд ли ты ему сейчас пригодишься. Он, наверное, не от голода -от
страха не сможет быть мужчиной! Ты, видя его жалкое состояние, не
сможешь явить подобающее гостеприимство. Что ж, я помогу тебе
ощутить желание! - усмехнулся он и велел Марте лечь с ним.
- Охотно, если ты мне прежде заплатишь! - ответила Марта,
испытывая несказанные душевные муки от того, что ей приходилось
вести подобные речи.
- Платой тебе будет возможность пройти внутрь осажденной башни! -
сказал сержант. - Не забывай, шкура, что мы совсем не обязаны
пускать тебя туда! Так что же?
- Да, - еле слышно прошептала Марта, и кровь, пролившаяся на
измятый кустик трехреберника, засвидетельствовала ее падение.
- Так ты, оказывается, нетронута еще! Вот чем объясняется твоя
честность, - проворчал сержант, утоляя свою похоть. За ним
последовал еще один кнехт, потом еще и еще, так что несчастная
Марта потеряла счет им и, ввергнутая в пучину позора, потеряла счет
дням и ночам. Наконец, воины пресытились ею, исхудавшей и
утратившей красоту, и разрешили ей войти в башню. Двери были
крепко заперты, но они сумели расклинить их так, чтобы в
образовавшуюся между створками щель смогла протиснуться
тоненькая девушка.
Оказавшись внутри башни, Марта долго и безуспешно звала своего
любимого, и только эхо отзывалось ей. Вскоре она увидела отверстие,
через которое барон Густав-Август и его храбрецы проникли в
подземный ход.
"О святой Германарех, - подумала Марта. - Значит, и мой милый
спасся!" Она без страха спустилась в подземный ход и единым духом
пробежала десять миль. Выйдя из-под земли, она увидела, что
местность, которая ее окружает, ей совершенно незнакома, только
виднелись поодаль три безымянные могилы, в одной из которых спал
вечным сном славный Ганс-Стрелок, и Марта, хотя и не знала этого,
села на землю и заплакала. Проходивший мимо паломник, решив, что
она заблудилась, сказал ей, что невдалеке проходит дорога, ведущая
к замку Грюншайссе и дальше в Лейпциг-Венедский, а в другую
сторону - в вольный город Нюренберг. Марта горячо поблагодарила
паломника, посетовав лишь, что он не угостил ее лепешкой, которую
уплетал сам. Уже без всякой надежды она пошла по той дороге в
сторону Нюренберга, обжигая голые ступни в горячей пыли, и
навстречу ей попались сарацинские купцы, ведущие на арканах
пятерых кнехтов барона Грюншайссе. Увидя их, Марта пришла в ужас
и стала расспрашивать о судьбе Ганса-Стрелка.
- Дитя, - сказал ей Фриц Богемец, - твой Ганс пал славной смертью, о
которой может только мечтать воин. Запертые в башне, мы изнывали
от голода и неминуемо погибли бы, если бы Ганс не отдал нам в
пропитание свое тело. Так мы сумели дождаться чуда Господня и
выйти на свободу, и теперь наш славный господин отправился мстить
врагам.

- Принести себя в жертву своему господину - высшая добродетель
воина! - поддержал Фрица другой кнехт, Франц-Пращник. - Знай,
Резвушка Марта, что и мы проданы того ради, чтобы наш славный
барон мог приобрести подобающее рыцарю вооружение для мести
врагам.
- И он отомстит им, клянемся мощами святого Германареха! -
воскликнули все кнехты.
- О, негодяи, подлые тупоумные холопы! - закричала Марта, едва они
произнесли клятву. - Вы вместе с вашим мерзким бароном съели
моего маленького Ганса, а теперь барон продал вас, как баранов! О,
вы получили по заслугам! Мессир сарацин! - обратилась она к одному
из купцов. - Сделайте из этих негодяев евнухов, чтобы они
прислуживали вашим почтенным женам, и тогда я буду молиться за
вас - скажите лишь ваше имя! - Она дико захохотала, потому что
разум ее помутился, а неверный, оскалив зубы, пообещал, что так и
сделает, и назвал свое языческое прозвище.
А Марта сошла с ума от горя, и с той поры все стали звать ее не
Резвушка Марта, а Сумасшедшая Марта. Она скиталась по дорогам,
спала в полях, питалась травой и молилась за сарацина-язычника, за
что ее звали еще - Сарацинка Марта. Слыша свое прозвище, она
хохотала и говорила, что она не сарацинка, а христианка, а вот барон
фон Грюншайссе - хуже сарацина, называла всех сеньоров
людоедами и в помрачении разума призывала простонародье
истребить их.

---

Герцог Миттельпфальцер и молодой барон фон дер Пфлюгге ехали
пять миль бок о бок, как вдруг дорога разделилась на две, а между
ответвлениями встала высокая скала.
- Да поможет нам святой Германарех! - воскликнул Миттельпфальцер.
- Мы не знаем дороги, а спросить в этой дикой местности не у кого.
Что скажут нам темный лес, исполненный разнообразных тварей, или
угрюмо нависшие над дорогой горные кручи, за каждой из которых,
быть может, скрывается злобное чудовище, или этот ручей, водою
которого мы даже не можем утолить жажды, ибо видели, что выше по
течению прямо в воду свалился со столба висельник?
- Вознесем молитву и будем ждать знака! - сказал барон фон дер
Пфлюгге, и Миттельпфальцер с ним согласился.
Благочестивый рыцарь, христианский воин, не станет вопрошать
бездушные силы природы, подобно непросвещенному язычнику - и
избегнет опасности принять дьявольское наваждение за божественное
откровение. Так и случилось: из леса выбежали два оленя и,
достигнув перекрестка, побежали - один по правой дороге, другой по
левой. С высокой скалы низвергнулся камень и раскололся на два
куска. Тотчас же и оскверненный ручей разделился и потек по двум
руслам.
- Это значит, - самонадеянно решили рыцари, - что нам судьба
разделиться и ехать каждому опричь другого. Так и сделаем.
А между тем олень, побежавший по левой дороге, едва скрывшись за
поворотом, был растерзан волками, а побежавший по правой - упал в
пропасть; оба камня, покатившиеся вниз, были раздроблены на
множество осколков и обратились в пыль, которую развеял ветер, а
оба русла ручья ушли в подземные трещины, словно их и не было. Но
рыцари не видели этого, и фон дер Пфлюгге погнал своего коня по
правой дороге, а Миттельпфальцер - по левой.
Не успел Миттельпфальцер проехать и полторы мили, как из глухой
чащобы донесся резкий свист, и испуганный конь вскинулся и сбросил
седока. Тотчас из лесу выскочили венедские разбойники, одетые в
звериные шкуры мехом наружу, а шлемы заменяли им звериные
черепа. Утратившие вид человеческий - образ Божий - разбойники,
отчаянно ругаясь, чтобы ободрить друг друга, набросились на
поверженного рыцаря, обезоружили его, сорвали доспех, раздели
донага и, после долгих издевательств, которые Господь, Мария и
святой Германарех дали силы ему вынести с молчаливым
достоинством, повесили несчастного на ремне, вырезанном из его
спины. И отошел он в лоно Аполлионово, ибо смерть удавленника
нечиста.
А барон фон дер Пфлюгге, проехав полторы мили, встретил сидящую
у дороги мерзкую старуху. Она была ростом с сидящую крупную
собаку, за плечами у нее торчал горб выше темени, нос крючком,
точно у хищной птицы, седые космы растрепаны, одна нога была суха,
подобно кости, а глаза горели сатанинским огнем. То была венедская
колдунья.
- Доблестный юноша, благородный воин, - обратилась она с льстивой
речью к тщеславному барону, - не побрезгуй старой старухой, поведай
мне, дело или безделица гонит тебя в дальнюю дорогу? Не смогу ли я
помочь тебе?

Глупому юнцу нужно было призвать на помощь силы небесные и, не
глядя ведьме в глаза, проехать мимо, а еще лучше зарубить пакость
мечом, но вместо этого он рассказал ведьме о причине, побудившей
его отправиться в путь.
- Ищешь ты любви гордой красавицы благородного рода и ради нее
готов пожертвовать жизнью. Воистину, ты доблестный воин, -
одобрительно прокаркала старуха. - Но я знаю иное средство, не
менее действенное, помогающее легко добиться благосклонности.
Вот, возьми, - она протянула рыцарю скляницу с некой жидкостью, - и
выпей со своей любимой вместе вот это. И тогда да поможет тебе в
любовных делах Айрилус. Только упаси тебя Свентаувидус выпить эту
скляницу наедине с самим собой! - И, мерзко захихикав, ведьма
топнула ногой и пропала.
Тогда фон дер Пфлюгге, презренный пьяница и прелюбодей, глядя,
как переливается за толстым стеклом питье, посвященное князю
тьмы, сказал себе:
"О святой Германарех, какие же мы трое глупцы, что поверили в
нелепую сказку о шипе из хвоста дракона и отправились в неведомые
края, а наша неприступная красавица, быть может, сейчас весело
проводит время с каким-нибудь сладкоголосым ублюдкомменестрелем,
который говорит, что он рыцарского рода, а на самом
деле родился от гулящей девки и не помнит своего отца! И как
поддались очарованию этой наивной лжи зрелые люди, седые рыцари,
сеньоры Оденпфальцер и Миттельпфальцер? О святая дева! А вдруг
сеньор Миттельпфальцер, оставив меня охотиться за сказочным
драконом, сам давно повернул коня и сейчас добивается
благосклонности у сеньоры маркграфини, и оба они смеются надо
мной? (В этот миг горло герцога сдавливала страшная петля из его
собственной окровавленной кожи.) О нет! Пусть я молод, но я
достаточно искушен в жизни и умею отличить рыцарскую доблесть от
благоглупости, подобно тому, как святой, на коем суть благодать
небесная, отличается от дурачка-юродивого, испорченного дьяволом.
Донерветтер, это венедское снадобье, должно быть, открывает пояса
верности не хуже драконьего шипа!"

---

А славный рыцарь Густав-Август барон фон Грюншайссе вознес
искреннюю молитву святому Германареху и пришпорил своего коня,
отпустив притом поводья, в надежде, что Всевышний поможет ему
настигнуть вероломных врагов. И столь велика была милость
Господня, что добрый конь принес его на горную дорогу, ведущую на
восток, в земли венедов, и на той дороге, с одной стороны
обрывающейся в глубокую пропасть, а с другой теснимой высокой и
крутой каменистой скалой, поросшей колючим кустарником, попался
ему никчемный юнец барон фон дер Пфлюгге.
Завидев врага, храбрый Густав-Август вынул из-за пояса бычий рог,
окованный серебром, и протрубил трижды, вызывая фон дер Пфлюгге
на поединок. Но конь этого недостойного рыцаря, непривычный к
битвам, испугался резкого крика боевого рога и встал на дыбы, а
барон фон дер Пфлюгге вылетел из седла и с жалким криком упал в
пропасть.
- О горе мне, ибо я намеревался нанизать негодяя на копье, а вот
теперь мне не суждено будет свершить святую месть! - возопил
доблестный Густав-Август, весьма сокрушаясь о столь несчастном
происшествии. И тогда святой Германарех явил милость, и барон фон
дер Пфлюгге успел ухватиться за колючие ветви куста, росшего на
самом краю обрыва, и когда шипы, каждый в полдюйма длиной,
вонзились в его нежные, непривычные к оружию ладони, он потерял
достоинство и заплакал, как слабая женщина. Славный же барон
Густав-Август, весьма обрадовавшись, подскакал ближе и
изготовился заколоть своего недруга.
Барон же фон дер Пфлюгге, видя неминуемую смерть, решил подло
отомстить Густаву-Августу фон Грюншайссе и сказал ему:
- Мессир противник, славный рыцарь, соблаговолите выслушать меня,
допрежь чем убьете. Госпожа маркграфиня Моника-Иоанна,
благонравная вдова безвременно погибшего в вашем доме маркграфа
Нидерпфальцера, весьма сокрушалась о кончине своего супруга, и мы
не знали, как ее утешить. И она сказала нам, что достопочтенный
маркграф, отбывая в гости к вам, вынужденный оставить госпожу
маркграфиню одну, ибо она была нездорова, замкнул на ней пояс
верности. Ключ от сего пояса, сделанный по мерке, снятой с
хвостового шипа дракона Вундершвайнхунда, скованный подземными
гномами из золота волшебной чистоты, был бесследно утерян во
время того злосчастного сражения в вашем замке. И госпожа
маркграфиня сказала нам, что тот рыцарь, что убьет близнеца
Вундершвайнхунда и закажет гномам новый ключ, как то однажды
сделал маркграф Альберт - тот рыцарь сможет сочетаться с ней
браком по законам святой римской церкви. Тогда я поклонился
маркграфине и смиренно сказал, что, во имя посоха святого
Германареха, она может считать, что пояс на ней уже разомкнут, ибо я
немедленно отправляюсь на охоту за злым драконом. И тогда
маркграфиня, растроганная до слез, повесила мне на шею ладанку с
частицей плюсны святого Германареха и испекла мне в дорогу хлеб,
замесив его на воде, в которой омыла свои благородные чресла, и я
дал обет не вкушать иных явств, доколе не поражу дракона. А еще
госпожа маркграфиня дала мне скляницу с волшебным напитком из
трав. Там есть и репейник из бороды святого Германареха, и корень
мандрагоры, выросшей из семени висельника, посмертно
оправданного и похороненного сообразно обрядам святой римской
церкви, и цвет папоротника, который госпожа маркграфиня собрала
сама, придя в ночь святого Иоганна нагою в монастырский лес.

Напиток этот придает храбрость и решимость и возвращает
утраченные силы, и столь разнообразно врачует тело и душу, что мне
не дано описать всех его достоинств. Возьми же его, друг ГуставАвгуст
- он у меня в седельной сумке, и употреби во здравие, да
смотри, выпей всю скляницу одним глотком до капли, и упаси тебя
святой Германарех с кем-либо разделить его! Истреби мерзкого
дракона, добудь его хвостовой шип, и пусть благосклонность госпожи
маркграфини будет тебе наградой! Засим прощай, достойный враг, и
порази меня копьем, ибо коль скоро жизнь моя не всегда была
праведной, то пусть хотя бы смерть будет, какая подобает рыцарю!
- Ах, мессир противник! - воскликнул Густав-Август. - Свидетель небо,
сколь ненавидел я тебя и желал тебе смерти, но сейчас лишаю тебя
жизни едино по твоей просьбе, а также потому, что спасти тебя от
более подлой смерти не представляется возможным! - и поразил
копьем врага. И душа барона фон дер Пфлюгге отошла в лоно
Велиалово. А достойный рыцарь Густав-Август открыл седельную
сумку своего противника, нашел там каравай хлеба (увы, тесто для
него месили не белые нежные руки маркграфини Моники-Иоанны, а
грубые уродливые лапы трактирной прислужницы, которую никто не
звал крещеным именем, а лишь окликал непристойным прозвищем!), а
также скляницу, которую и осушил единым духом.
Будь ты проклят, подлый и вероломный барон фон дер Пфлюгге! Под
видом напитка, восстанавливающего силы, он подсунул храбрецу
Густаву-Августу снадобье гнусной колдуньи, снадобье, которое, как
вы помните, разжигало взаимную похоть в испивших его, и неспроста
колдунья, хотя и одержимая ненавистью к христианскому люду,
остерегала его выпить это снадобье в одиночестве! Едва адская
влага стекла по внутренним стенкам горла Густава-Августа, как он
почувствовал во всех частях тела сначала как бы неудержимую
щекотку, потом колотье, потом жжение, а затем его охватил столь
жаркий и неумолимый огонь, что пламя, в котором сжигают нечестивых
книгочеев, астрономов и механиков, в сравнении с ним показалось бы
прохладным. То был жар сатанинской похоти, неистово ищущей и не
находящей выхода. Густав-Август подумал тогда, что так и
выражается действие чудесного укрепляющего напитка, и вознес
благодарственную молитву святому Германареху, и в тот же миг
чудовищное жжение утихомирилось, хотя и не прекратилось совсем.
- Верно, то чувствую я крайний боевой пыл, понуждающий меня
схватиться с драконом, - решил славный рыцарь, не ведающий об
обмане, и поскакал по горной дороге. Спустя некоторое время он
приехал ко входу в обширную пещеру. На пороге ее стоял огромный
валун, исписанный сатанинскими рунами. Доблестный богобоязненный
рыцарь выхватил из ножен меч и трижды ударил по бесовскому
валуну, отчего по пещере пошел стон, а из стен ее выскочило
множество уродливых карликов - то были гномы. Они пали на колени и
возопили:
- Храбрый воин, на чьем мече благословение Белого Бога! (Так
нечестивые именуют христианского Бога, ибо сознают, что лишь он
суть свет и благо, их же божки - порождения черной тьмы
преисподней.) Не разрушай этот камень, которому поклоняется племя
гномов! Клянемся тебе, что ради пощады сделаем все, что ты
захочешь!
Славный Густав-Август барон фон Грюншайссе опустил тогда меч и
сказал:
- Слушайте меня, гномы! Наша земля полнится слухами о том, что вы
преуспеваете в кузнечном ремесле, а также добрые рудознатцы! Мне
нужен золотой слепок с хвостового шипа дракона Вундершвайнхунда,
брата-близнеца коего много лет назад убил славный рыцарь,
маркграф Нидерпфальцер. Если хотите, чтобы я оставил в покое этот
камень, скажите мне, как отыскать дракона, и я убью его и отсеку
хвостовой шип, и вы скуете из золота волшебной чистоты точное его
подобие.
Тогда выступил вперед один из гномов - по-видимому, он был вожаком
этого племени - и сказал:
- О доблестный воин! Воистину твой Белый Бог привел тебя куда
нужно! Последний дракон Вундершвайнхунд живет в этой пещере, и я
сейчас же велю своим подданным разбудить его и привести к тебе! - И
тотчас все гномы исчезли, а через некоторое время послышалась
тяжелая поступь, и дракон Вундершвайнхунд вышел к рыцарю.
Поистине ужасным было это порождение преисподней: ростом выше
мельницы, тело собачье, щетина свиная, лапы ястребиные, голова
грифа и крылья летучей мыши, а хвост - точно хвост исполинской
гадюки, и на конце его прихотливой формы шип. Немного нашлось бы
удальцов, готовых глядеть на это чудовище без дрожи в коленях, но
храбрый барон фон Грюншайссе не испугался его и вызвал на
поединок.

- О славный рыцарь, - прохрипел в ответ дракон. - Если тебе нужна
моя несчастная жизнь, бери ее немедля, и я не стану сопротивляться.
Давно опротивел мне белый свет, опостылели лютые злодейства,
некогда веселившие черную кровь, и давно уж не покидаю я этой
мрачной пещеры, где лью слезы в тщетном ожидании кончины.
- В чем же причина твоей печали? - спросил рыцарь, ощутив
невольную жалость к этому уродливому созданию.
- Горе мое неизбывно - несколько лет тому назад я овдовела, -
ответило чудовище, оказавшееся женского пола. - Тот, кого вы, люди,
считали моим братом-близнецом, на самом деле был моим
возлюбленным супругом, и я была с ним счастлива, насколько может
быть счастливо злое создание. Но однажды во время грозы в нашу
пещеру заехал некий заблудившийся рыцарь, страдающий от голода и
холода. Мы приняли его радушно, ибо были сыты, и накормили его
жареным мясом быка, а рыцарь угостил нас крепким вином. Я выпила
немного, а муж мой много, тем более что рыцарь ободрял его,
утверждая, что в питье вина есть доблесть и веселье. Мой муж в
опьянении поссорился с рыцарем, а тот разгневался и отрубил ему
голову. Я от ужаса лишилась чувств, а рыцарь тем временем
разрубил на части тело моего мужа и сжег. А прежде чем сжечь, он
призвал насмерть перепуганных гномов и велел им изваять из золота
точное подобие хвостового шипа моего супруга. О доблестный
рыцарь, я ничем не могу тебе помочь, ибо хвостовой шип сгорел, как и
все прочие части тела моего злосчастного супруга, а шип на моем
хвосте отличается по форме от его шипа, ибо мой и его шипы служили
хотя и одной цели, но по-разному. А теперь убей меня, добрый
рыцарь, если есть у тебя хоть капля жалости к такому гнусному
творению, как я!
И доблестный рыцарь исполнил ее просьбу, ибо,несмотря на все свое
отвращение, почувствовал жалость к мерзкому чудовищу. Он острым
мечом, на котором стояло клеймо доброго мастера из Толедо,
перерезал горло самке дракона, и та немедленно издохла. Сделав
это, рыцарь стал горевать и роптать на судьбу, ибо ему оказалось не
суждено добыть то, ради чего он совершил столько подвигов. В гневе
он схватил меч и вознамерился сокрушить камень, которому
поклонялись проклятые гномы, и тут из каменной стены выскочил их
вожак и стал молить рыцаря не разрушать их лжесвятыню.
- Храбрый воин, мы обещали тебе сделать все, что пожелаешь, и я
клянусь бородой, что так и будет! Увы, мы не сохранили чертежей, по
которым делали прежний слепок, - тот доблестный рыцарь забрал их у
нас. Но я могу обмерить хвостовой шип жены Вундершвайнхунда и по
нему определить форму его шипа! - так сказал гном.
- О глупый дух, или ты не слышал, что сказала самка дракона? Ведь
ее шип отличается по форме от шипа ее проклятого супруга! - с горем
и гневом воскликнул рыцарь.
- О рыцарь, я механик и знаю, что по форме замка можно
восстановить утраченный ключ, и наоборот! Я самый старый из
племени гномов, и уж мне-то доподлинно известно, как использовали
Вундершвайнхунды свои хвостовые шипы. Доверься нам и испроси у
Белого Бога терпения, и через три дня слепок будет у тебя! - заверил
его гном.
Рыцарь послушал гнома и отпустил его, велев, чтобы слепок был
готов не через три дня, а на следующий день. Гном пообещал
исполнить это, умоляя лишь, чтобы никакого вреда не было нанесено
их камню, и рыцарь милостиво пообещал не причинять ущерб
сатанинской лжесвятыне. Гном исчез, а храбрый Густав-Август
отведал хлеба, вознес молитву святому Германареху и лег почивать, а
на следующее утро его разбудил предводитель гномов, который
принес готовый слепок.
- Спасибо вам, духи, да благословит вас Господь, а равно Приснодева
Мария и святой Германарех! - воскликнул рыцарь с искренней
благодарностью.
- Ах, доблестный воин, ты погубил нас! - в страхе завизжал гном, и от
ужаса стал еще уродливее. Тотчас же послышался гул, и своды
пещеры обрушились, заглушив предсмертный вопль сотен гномов, а
звук от сокрушаемого бесовского камня был подобен хрусту
раскалываемого ореха. И рыцарь понял, что, сам того не желая,
истребил пещерных духов, для которых благословение Господне суть
проклятье и лютая погибель. Но он немного сокрушался об этом,
немедленно оседлал коня и пустился в обратный путь, и по
прошествии некоторого времени прибыл под стены замка маркграфов
Нидерпфальцеров. Услышав от пажа, что ее желает видеть некий
рыцарь, не открывающий забрала и, по-видимому, прибывший
издалека, маркграфиня Моника-Иоанна, облеченная в траурное
платье, равнодушным голосом приказала просить. Тогда в ее покои
вошел благородный Густав-Август фон Грюншайссе, в латах,
покрытых пылью и забрызганных кровью дракона, и, опустившись на
одно колено, смиренно протянул ей ключ. Потом он поднялся и снял
шлем, и, узнав своего верного рыцаря, которого она успела уже
многажды оплакать, благородная Моника-Иоанна расплакалась, на
сей раз от радости, пала в его объятия и надолго лишилась чувств.

На следующий день, окончив утренний туалет и снова облачившись в
светлые одежды, Моника-Иоанна призвала к себе Густава-Августа и
голоском нежным, как звон серебряного колокольчика, и чарующим,
как пение ангелов, попросила его взять ее в законные жены.
- О благословенная маркграфиня Моника-Иоанна! - воскликнул в ответ
рыцарь. - Нет слов описать, сколь глубоко я почитаю вас. Ваш
ангельский образ был передо мной в пылу кровопролитного сражения,
разгоревшегося в стенах моего замка после несчастной гибели вашего
супруга, и во время моего заточения в страшной осаде, и во время
лишений и тягот моего похода. Но в сердце своем я не чувствую к вам
страсти.
- Я не могу вас неволить, друг Густав-Август! - отвечала ему
опечаленная маркграфиня, - На все воля Всевышнего, вверимся же ей
и не будем перечить небесному промыслу. Да будет та, кого вы
полюбили, счастлива с вами, как была бы счастлива я.
- О маркграфиня! - ответил рыцарь. - Душу мою переполняет любовь,
но то любовь иного рода - не та, что чувствуют мужчины к женщинам и
женщины к мужчинам. Чувствую я чистую любовь ко всему роду
христианскому, а равно и к коснеющим в неверии заблудшим, и ко
всем божьим тварям. Эта любовь сжигает меня изнутри подобно
похоти, но огонь ее благотворен. Я отказываюсь от имущества и
титула и удаляюсь в пустыню, где буду проводить время в труде,
молитве и благочестивых размышлениях. Вы же запомните, что я
скажу: ровно через пять суток, в дождливую, холодную, ветреную
ночь, как только прозвонит полночь, выходите на перекресток трех
дорог. Там вы встретите одинокого путника в одежде паломника и не
сочтите за труд пригласить его заночевать в вашем замке. Засим
прощайте, и да благословят вас Спаситель, Дева Мария и святой
Германарех, маркграфиня.
С этими словами он навсегда покинул замок Нидерпфальцеров.
Горю маркграфини не было предела. На пятые сутки, осушив слезы,
она вышла в полночь на перекресток трех дорог, что был в трех милях
от ее замка, и, встретив там паломника в одной рясе из мешковины,
пригласила его заночевать. Паломник оказался единственным сыном
императора Рейнландского, державшим путь из Святой Земли.
Плененный божественной красотой маркграфини, он утром
следующего дня предложил ей соединиться законным браком.
Маркграфиня благосклонно приняла его предложение и вручила ему
ключ. Они обвенчались и стали править объединенным герцогством
Рейнланд-Пфальц, в которое, помимо Рейнланда и земли
Нидерпфальц, вошли выморочные земли Оденпфальц и
Миттельпфальц.
А благочестивый Густав-Август, бывший барон Грюншайссе,
удалившись в дебри леса, воздвиг себе хижину и проводил дни в
строгом посте и молитве. И случилось так, что в уединенную обитель
забрела несчастная дурочка Марта, одержимая дьяволом. Вид ее был
страшен: лицо, некогда довольно смазливое, исхудало и почернело,
глаза испускали мертвящий свет преисподней. Не всякий нашел бы
смелость долго смотреть на нее, ибо она была похожа на мертвеца,
волею дьявола покинувшего могилу. Она подошла к хижине
отшельника, когда тот утруждал себя поднятием тяжелого камня, и,
став в стороне, тупо смотрела на него.
- Что привело тебя сюда, несчастное создание? - спросил отшельник.
Разум Марты давно померк, она забыла все и всех, и как зовут ее
самое, а речь заменяло ей звериное урчанье. Но сейчас, услышав
обращенные к ней слова, она встрепенулась, и уста ее, давно уж не
отверзавшиеся для связной речи, произнесли:
- Ты ли проклятый Густав-Август, барон фон Грюншайссе?
- Прежде я действительно носил титул барона фон Грюншайссе, -
смиренно ответил отшельник, положив на землю камень, который
начал чрезмерно утомлять его. - Но за что ты меня проклинаешь, дитя
мое?
Услышав ответ, сумасшедшая Марта дико захохотала и подскочила
вплотную к отшельнику.
- Вот ты мне и попался, проклятый ханжа! - завизжала она. - Сколь
несчастна я, ибо растратила девственность, дабы своим присутствием
облегчить злую смерть своему возлюбленному, сидевшему с тобой в
осаде, а потом узнала, что ты сожрал его, чтобы продлить свою
ничтожную жизнь. Теперь ты тщишься замолить грехи, негодный
святоша! Нет, отправляйся же в ад! - С этими словами она подхватила
с земли камень, оставленный пустынником, и с проворством,
свойственным безумным, ударила святого в висок, отчего у того
лопнул череп и выскочили глаза и мозги брызнули на землю. Марта
испустила ликующий вопль, но дьявол, что говорил ее устами,
возрадовался преждевременно. Пустынник, хотя и шатался, получив
смертельную рану, нашел в себе силы произнести:
- Велики мои прегрешения, и по грехам моим карают меня небеса. На
твоем усопшем возлюбленном, дитя мое, было благословение Божье.

Тебе, в силу низкого рождения, не дано понять, что высшая
добродетель для воина - погибнуть, спасая своего сюзерена. Так
поступил и мой покойный отец, закрыв грудью господина маркграфа от
топора злого язычника. О несчастная девушка, прощаю тебе мою
смерть, ибо повинна в ней не ты, но нечистый дух, коим ты одержима,
ему же говорю: во имя Господа нашего, и Санта-Марии, и святого
Германареха - поди вон! - И, хотя и ослеп, осенил девушку святым
знамением.
Тогда уста Марты исторгли отчаянный крик - то кричал дьявол,
понуждаемый изойти. Тотчас же Марта пришла в себя и, увидев дело
рук своих, разразилась рыданиями и умоляла милосердные небеса
послать ей самую мучительную смерть во искупление греха убийства
святого. Тогда в ясном небе прогремел гром и убил ее, и ее
многогрешная душа отлетела от бренной плоти и отошла в рай, ибо
неисповедимы пути Господни. А Густав-Август был ввергнут в геенну
огненную за то, что самонадеянно принял действие колдовского
снадобья за присутствие святого духа в душе своей.
Узнав о смерти отшельника, маркграфиня Моника-Иоганна была
весьма опечалена и три дня не покидала покоев, рыдая навзрыд, и ее
супруг вместе с ней. Они распорядились воздвигнуть на том месте,
где стояла хижина отшельника и где он нашел свою мученическую
кончину, часовню, а затем был основан монастырь, названный в его
честь - Санкто-Густавианус-Августинус, Святого Густавия-Августина.
Мощи нового святого прославились многими чудесами, и на
поклонение им ежегодно притекали неисчислимые толпы паломников.
Паломники приносили огромные доходы казне герцогства РейнландПфальц,
и через восемьдесят два года после мученической кончины
святой Густав-Август был объявлен покровителем этой земли - вместо
святого Германареха, ибо отцы церкви открыли, что тот в
действительности был колдуном и чернокнижником, - а на герб
герцогства была помещена берцовая кость из его мощей и золотой
слепок с хвостового шипа дракона.
С немецкой мовы на речь венедскую и словенскую переложил Владко
Рудый Волк из Липецка-на-Воронеже.
Писано в Липецке-на-Плисе и Браниборе.
Слог миннезингера немецкого Карла-Марии сохранен мною, сколь
возможно было.
ОТ ИЗДАТЕЛЯ:
Объяснение некоторых имен, названий и выражений.
АЙРИЛУС и СВЕНТАУВИДУС - латинизированные имена славянских
богов Ярилы и Святовита.
БЕЛЫЙ БОГ - так некрещеные германцы называли Христа: "белый" -
подразумевается "светлый, добрый". Не питая иллюзий относительно
крестителей огнем и мечом, они отдавали должное собственно
Христовой проповеди добра и миролюбия.
ВЕНЕДЫ - западные славяне, жившие на территории современной
Германии.
ВУНДЕРЗЕЕ - неудачный перевод на немецкий названия Чудского
озера (получается не Чудское, а Чудесное озеро).
ЛЕЙПЦИГ-ВЕНЕДСКИЙ, он же Липецк-на-Плисе - так называемый
Лейпциг, БРАНИБОР - так называемый Бранденбург. ЛИПЕЦК- НА -
ВОРОНЕЖЕ - собственно Липецк.
НОЙЕГАРДТ и АЛЬДАГЬЮБУРГ - Новгород и Ладога (современная
Старая Ладога).
ПОЛАНДСКОЕ ВИНО, "МАЛЕНЬКАЯ ВОДА" - результат перевода на
немецкий, а затем с немецкого, польского слова "водка".
СКЛАВИНЫ - словене (здесь - новгородские и ильмерские).
Желающие прочитать ПОЛНЫЙ вариант романа "Густав-Август,
победитель дракона", вышедший в издательстве журнала "Юность",
приглашаются посетить сайт www.gustav-avgust.narod.ru.

Закладка в соц.сетях