Жанр: Фантастика
Герои умирают 2. Клинок тишалла
...емедленно прекрати
хихикать.
- Прошу прощения, гран-маман, - ответила девочка, закрыв рот ладошками,
чтобы восторженный хохот не прорвался наружу.
- Что, во имя всего святого, тебя так развеселило, дитя? Поделись шуткой. Я
уверена, твои дядья ее оценят.
- Это не шутка, гран-маман. Я просто счастлива.
- Счастлива? Разумеется. Должно быть, это огромное удовольствие - попасть в
приличный дом...
- Нет, не из-за этого, - Вера не удержалась и хихикнула. - Я счастлива, потому
что папа здесь.
- Что?!
- Не здесь-здесь, - объяснила Вера. - А здесь-там. Он сейчас с мамой. -
Золотые бровки тревожно нахмурились. - Вот только мама почему-то не рада...
10
Прикосновение губ Хэри вернуло богиню в ее личную мелодию великой Песни
Шамбарайи.
С той секунды, как она оставила Анхану, Пэллес Рил не покидала вышних гармоний
Шамбарайи, открывая в них бесконечные математические итерации заданной ею темы:
баховские каноны на тему полужизни созданного ею противовируса. Единственный раз ее
отвлекло расстройство Веры - верней, материнская слабость, когда она вновь обратилась
просто в Шенну Майклсон и, забыв о цели, со всей возможной скоростью ринулась к
ближайшей точке переноса. Но Хэри устами Веры поклялся, что справится на своей
стороне, напомнив богине, что у той есть другие дела. Она доверилась ему.
У нее не было выбора.
Поэтому она сдалась под напором песни, глядя, как миллиарды поколений ее
создания проплывают перед мысленным взором, точно колеса галактик, где каждая
звездочка - это искра жизни. В теле Криса Хансена она нашла свой образец ВРИЧ и
взрастила его в своей крови; там же она творила культуру противовируса. По завершении
миллиарда генераций песня исцеления звучала все так же ясно и чисто, без единой
диссонирующей мутации.
Но сейчас Хэри коснулся ее, и Шенна ощутила его боль и ярость - словно игла
пронзила вздутый нарыв, в который превратились ее истоки. За много миль она коснулась
его своей силой, заживляя раны и облегчая страдания. И вот тогда ее сердце кольнул ужас
- чувство, столь чуждое ее натуре, что она поначалу не сумела ни распознать его, ни
определить источник.
Ее дочь звенела в отдалении контрапунктом ее песне, счастливая даже в чужом
доме, где держала ее бабка. Вера не испытывала страха; отец обещал ей, что придет за
ней, обещал, что все будет в порядке, - и все же оказался здесь, одинокий, раненый,
измученный, оставив Веру в руках врагов.
Вот что отравило ужасом ее спокойствие.
Сладостная нота в Песне Шамбарайи, что была физическим телом Пэллес Рил,
прозвучала над любимым местом ее медитации - залитой солнцем лужайкой над
заросшим ивами ручьем, в окружении дубов и грецкого ореха, что в трех днях пути на
юго-запад от Анханы, - чтобы найти в песне отзвуки знакомого аккорда, еле слышной
темы шумных каменистых порогов в семи лигах выше по течению. Она поймала этот
отзвук и спела его вместе с рекой; сочетая эти аккорды с томным ритмом солнечной
лужайки, она соединяла их в пространстве и времени.
Один шаг перенес ее с лужайки к порогам.
Еще за семь лиг она услыхала тихий шорох болот, где смеются камыши и бормочут
под землей узловатые корни деревьев; несхожие мелодии слились в ее песне, чтобы
богиня могла шагнуть от порогов в болото.
Так и шла она вдоль реки.
По мере приближения все ясней она ощущала в теле Хэри боль превыше той, что
может испытывать плоть: ужас и холодную ярость. Страх. Отчаяние.
И в то же время рядом с ним не было никакой угрозы, никакой опасности. Она
ощущала лагерь на перевале так ясно, словно его отбросы стекали прямиком ей на язык.
Смутно чувствовала какофонию тысячи жизней на самом краю своего водосбора. И ничто
в округе не желало Хэри Майклсону зла - лишь простые людские души слышала она,
слепо, как это водится среди людей, ведомые призраками голода, похоти, сластолюбия.
Чего ему бояться?
Тринадцать шагов привели ее на озаренный рассветом склон пониже перевала,
который люди зовут Кхриловым Седлом, - груда земли между иззубренными пиками,
закопченными до стального цвета. Отыскав в песне мерный перезвон стекающего в
каменную чашу маленького водопада, слившийся ныне с торопливым стуком сердца
Хэри, Пэллес Рил сделала последний, проминающий реальность шаг и очутилась рядом с
мужем в каменистой теснине, куда рушился водопад.
Хэри валялся на спине на краю пруда, наполовину вбитый между камнями. Лицо его
было забрызгано, руки стянуты за спиной, в рот воткнут кляп. Он простонал что-то сквозь
тряпку, в глазах стоял безумный ужас.
Шенна опустилась на колени, погладила его по щеке, и холодные брызги нежно
оросили ее шею. Даже вонь людских испражнений не казалась ей неприятной, потому что
ниже по течению их поглощали водоросли и травы, разрастаясь необычайно.
- Все в порядке, Хэри, - проговорила она. - Я здесь.
Она могла бы сложить в слова птичьи песни и журчание воды, стрекот сурков и
треск камней, расколотых корнями травы, но вместо этого она заговорила губами Пэллес
Рил, по той же самой причине, по которой собственными пальцами стала вытаскивать
тряпку изо рта Хэри, вместо того чтобы призвать на помощь свою власть. Иногда даже
богиня должна оставаться человеком.
Теперь она понимала его отчаяние: кто-то бросил его здесь умирать, и он боялся, что
она не успеет явиться вовремя. Богиня впустила в свою песню печальные обертоны
меланхолии. За столько проведенных вместе лет она так и не сумела его убедить, что
жизнь людская - всего лишь струйка в потоке жизни; когда эта струйка, прекрасная и
недолговечная, сливается с основным течением реки, ничто не потеряно. Теряться нечему.
Река вечна.
Слезы льются по его лицу, смешиваясь с грязными брызгами водопада. Шенна
распутала тугой узел на грязной тряпке, Хэри дернулся от ее прикосновения и судорожно
выплюнул кляп в воду.
- Беги, Шенна! - прохрипел он. - Это ловушка! Беги!
Она улыбнулась. Он что, ничего не понимает?
- Здесь нет опасности, Хэри...
Хэри забился в своих путах и завыл - безраздельное отчаяние звучало в его вопле.
От этого крика она вздрогнула, как от оплеухи. Неясная тревога, беспокоившая ее в
последние минуты, вдруг невероятным образом пошатнула землю под ногами, и та
подалась с неслышным рокотом. Планета, частью которой являлась богиня, потеряла
целостность. Словно рассвет над горами, в душу ее входило осознание страха.
Каждое слово Хэри выплевывал с кровью, словно его тошнило колючей проволокой:
- Шенна, твою мать, раз в жизни, блин, делай как я скажу, ТЛЯ, БЕГИ!! !
Вскочив, она хотела обернуться, но не успела: что-то легонько ударило ее сзади по
плечу, выше ключицы, больно, но не очень - так мог ударить прутиком ребенок, словно
понарошку. По телу стремительно прокатилась холодная волна - будто ледяная
проволока прорезала туловище от плеча наискось через ребра до печени. Она попыталась
увидеть, что ее ударило, но почему-то начала падать, соскальзывать вбок, не чувствуя ног
под собой, не ощущая руки, потянулась к земле другой и больно ударилась о камни,
рухнула на спину...
А над ней стояла женщина в ее одежде, но не вся, а половинка - только торс и
левая рука, вместо головы и правого плеча зияла рана в целый мир величиной, и когда
ноги ее подогнулись и безголовый однорукий уродец грянулся оземь, алая кровь из
перебитой аорты хлынула, как каберне из разбитой бутылки, сверкая в лучах рассвета
душераздирающе прекрасной радугой.
"Это я, - подумала она. - Это моя кровь".
Она попыталась выговорить: "Хэри... Хэри, мне больно, помоги мне..." - но легкие
остались в разрубленном теле, и Шенна могла только отчаянно шевелить губами и
безмолвно ворочать отнимающимся языком.
"Хэри, - все еще старалась выдавить она. - Хэри, пожалуйста..."
И вдруг над нею воздвиглась человеческая тень. Могучего сложения нагой великан
черным силуэтом нарисовался на фоне кружевных белых облачков на голубом утреннем
небе. Тень вознесла ввысь длинный меч и, перехватив рукоять поудобнее, с размаху
опустила его, словно вбивая столб в слежавшуюся глину.
Острие вошло богине между глаз, и больше она не видела ничего.
За окнами, выходящими в сад, ярко сияло утреннее солнце, в руках ливрейных слуг
еще дымились тарелки с едой, когда посреди традиционного воскресного Завтрака в
семействе Шенксов Вера Майклсон взвилась в кресле и заколотила крошечными
кулачками по глянцевой столешнице красного дерева, раздирая пожелтевшие от старости
льняные скатерти и визжа так, словно за ноги ее кусали крысы.
Никто из пораженных родичей не успел даже спросить, что случилось, когда девочка
рухнула. В наступившей потрясенной тишине Эвери Шенкс отчетливо услыхала
жалобный детский шепот:
- Хэри... Хэри, мне больно, помоги мне... Хэри, Хэри, пожалуйста...
Слуги кинулись на помощь, но окрик Эвери хлестнул их, точно кнутом:
- Назад! Не трогайте ее. Добсон, профессионала Либермана немедля сюда!
Вера не билась в судорогах и вроде бы не задыхалась. Пока все ждали, когда
прибежит доктор из пристройки для слуг, Эвери молча стискивала зубы, и вскоре в ушах у
нее начало звенеть.
Его имя...
Горько, горше желчи, что в собственном доме Эвери Шенкс ее собственная внучка
молила о помощи - его.
До самого конца - горького и кровавого - я пытаюсь убедить себя, что есть способ
выкрутиться. Мы столько раз попадали в переделки - в ловушки без выхода, без единого
шанса - и все же выкручивались против всякой вероятности, против здравого смысла,
без всякой надежды. Всегда могли уцелеть.
Лежа на камнях под водопадом сточных вод, вдыхая вонючие брызги, пока
вселившийся в Берна демон упивается моим мучительным ужасом, я выкручиваю
отчаянию руки, перебирая в памяти все случаи, когда нам удавалось выпутаться. До
самого конца я заставляю себя верить, что Шенна заметит капкан, спасет меня, что вместе
мы вытащим нашу дочку, что отец еще жив, что мы вместе вернемся домой.
Что я еще выгрызу зубами свой хеппи-энд.
Когда она появляется, а демон медлит с ударом, я пытаюсь взглядом объяснить ей,
заговорить с ней на языке моего страха, пытаюсь перегрызть грязную тряпку, от которой у
меня во рту стоит привкус пыли и людского дерьма.
Она взмахом руки могла бы разъять проклятую тряпку на составляющие атомы, но
вместо этого возится с узлом такими человечьими, такими неловкими пальцами, и когда
мне удается избавиться от кляпа и заговорить с ней, она не верит, пытается успокоить
меня, и отчаянный ужас выплескивается из меня воплем, тогда она все-таки умолкает, и я
по глазам ее вижу - начинает понимать, но для нее это дело небыстрое; она никогда не
умела враз поменять свой взгляд на мир, заметить неожиданное, а времени ей не купят все
мои богатства. Я беснуюсь у ее ног, завывая и матерясь, подгоняя ее жестокими
оскорблениями, чтобы только она поднялась, сдвинулась с места, убралась отсюда;
наконец она встает, оборачивается...
И умирает, провожаемая моими проклятьями.
Мертвая рука сжимает рукоять Косалла, и клинок не звенит тревожно. С неуловимой
быстротой чучело появляется за спиной Шенны, и меч опускается так стремительно, что
глазу не уследить: я замечаю только взмах и последствия удара - клинок вспыхивает
серебряным пламенем, вмиг рассекая ее от плеча до ребер, поперек груди...
Половинка тела отлетает в сторону, а я не могу даже закричать.
Куски моей жены падают на камень, кишки шлепаются с влажным чавканьем,
словно комья грязи на мостовую. Демон-Берн переступает через безголовое однорукое
туловище, вздымаясь над ним, - в карих глазах Шенны отражается голубое утреннее
небо, прекрасные губы беззвучно шевелятся, волосы горят каштановым блеском - и,
господи боже мой, как мне жить дальше?
Правда, жить мне осталось недолго.
Чучело вздымает над головой меч острием вниз и с силой опускает, будто вгоняя кол
в сердце упыря, вот только сердце Шенны валяется в стороне, а исчерченный
серебряными рунами клинок пробивает ей переносицу, череп насквозь и втыкается в
камень.
На долю секунды лезвие начинает звенеть, будто в память об утекающей сквозь него
жизни. Оно на ладонь уходит в камень под расколотым черепом и застревает. Демон
отпускает рукоять, и меч легонько покачивается на ветру под водопадом.
- Дддда, - бормочет демон хрустким голосом. - Ддда, вотттт ттакккк.
Я опять не успеваю заметить, как он движется, а чучело уже тут как тут и смотрит на
меня, и стеклянные глаза широко распахнуты, словно хотят проглотить меня целиком.
- Дддда, Кейннн. Эттто все пправддда.
Я знаю, о чем он говорит. Знаю, что правда.
Другой на моем месте спросил бы: "Ну почему?!"
А я знаю.
Все это - потеря работы, Эбби, Вера, отец и теперь... теперь этот несказуемый ужас
- все это случилось не без причины. Причина одна - простая, бесспорная,
непростительно эгоистичная. Все потому, что я не мог заткнуться. Потому что я был
слишком туп, чтобы прикрыть свою задницу. Потому что мне надо было выпендриться и
почувствовать себя мужчиной.
Все сводится, иными словами, к одному...
Я сотворил такое со всеми, кого любил, только ради того, чтобы в последний раз
почувствовать себя Кейном.
Демон-Берн бережно держит в ладони огромный вздутый член. Взгромоздившись
мне на грудь, будто кошмарный всадник, свободной рукой он поглаживает меня по щеке.
- Я тебббя люббблюууу, Кейннн.
Он наклоняется ко мне, словно чтобы укусить. Или поцеловать.
- Я тебббя люббблюуую.
И знаете что? Кажется, он говорит правду.
Меня охватывает странное, неуместное спокойствие, опустошающий пофигизм.
Самое жуткое, что мне каким-то неожиданным, рассеянным образом плевать на
происходящее. Догадываюсь, почему. Я десятки раз видел такое со стороны, у
получивших тяжелые - обычно смертельные - раны.
Синдром "у меня все в порядке".
Что бы с тобой ни происходило, стоит схлынуть первому шоку, недоверчивому
недоумению, как в голову приходит одна и та же мысль: "Могло быть хуже". Всегда
кажется, что ты неплохо переносишь случившееся, будь то удар ножом в живот или
смерть ребенка. Не удивлюсь, если Шенна умирала с мыслью: "Могло быть и хуже..."
Демон-Берн гладит меня по лицу холодной жесткой ладонью...
Может, отсюда и берется синдром "у меня все в порядке": это стаи демонов
высасывают твое отчаяние, твой ужас, твою скорбь. Может, это имеют в виду люди, когда
грустно качают головами и бормочут про себя: "До него еще не дошло..."
Они говорят: "Демоны еще жрут".
Утоляя свой маниакальный голод, бесы оказывают нам большую услугу.
А вот когда они нажрутся - тогда берегись.
Вот поэтому я могу лежать на острых камнях, весь замаранный кровью Шенны, пока
брызги водопада оседают на ее кишки, не чувствуя ни бесполезных ног, ни бесполезного
сердца, и надеяться только, что чучело прикончит меня, еще не нажравшись.
Ибо я догадываюсь, что будет потом, и эта перспектива нравится мне еще меньше.
Демон-Берн облизывается - и вдруг в щеке его с влажным шлепком появляется
круглая дырочка. С другой стороны лица фонтаном брызжут осколки зубов. Вторая пуля
пробивает висок, лопается стеклянный глаз. Чучело мотает головой, будто укушенный
шершнем жеребец, и над горами разносится дробный звук пороховых автоматических
винтовок.
Звучит - как в кино.
И стреляют до отвращения метко: я все надеюсь, что шальная пуля на ладонь
разминется с целью и раскроит мне череп, но куда там. Должно быть, палят социальные
полицейские - всем известно, что социки не мажут.
Пули бьют почти ритмично, с влажными хлопками, будто клакеры на разогреве.
Чучело подымается и пятится, дергаясь, как в дикарской пляске. Дойдя до обрыва, тварь
размахивает руками и, широко расставив ноги, пытается удержаться на краю, но гремят
новые выстрелы, и очередь сметает чучело с обрыва на хрен.
Труп падает, глухо хлопнувшись раз-другой о камни, и исчезает внизу.
А потом я ощущаю, что демон исчез, потому что в груди моей происходит
термоядерный взрыв, испепелив сердце и обжигая глотку, и боже, и боже боже господи
боже боже...
...боже...
Вечность спустя: я плыву в океане желчи, меня качает безнадежно мертвая зыбь.
Перед глазами пляшут тени, и слышатся голоса - слабо, просачиваясь из неизведанной,
ненужной вселенной за гранью моего мирка боли.
- Наше соглашение было вполне конкретно, - произносит голос одновременно
человеческий и механический: так могла бы разговаривать заводная кукла, будь у нее
голосовые связки. - Он будет доставлен в столицу на казнь. Меч также входит в цену.
Отвечает его полная противоположность: за сухими, педантичными интонациями в
нем слышится звон натянутой тетивы.
- Да, безусловно. Я присмотрю за ним. Что же касается меча, это реликвия святого
Берна и по праву принадлежит церкви Возлюбленных Детей Ма'элКота. О нем
позаботятся со всем тщанием.
Я открываю глаза, поворачиваю голову, чтобы приказать обоим заткнуть
хлебальники, а вижу жестколицего засранца посла рядом с одним из фальшивых
охранников.
Между ними покачивается, сверкая в радужных брызгах водопада, рукоять Косалла,
будто метроном, отмеряющий ритм белого шума, в котором растворяется мир. Брызги
оседают, сливаясь в тонкую розоватую от крови струйку воды. Изгибы валунов уводят ее
в сторону от ручья, и она высыхает среди бесплодных камней.
Клинок рассек череп Шенны, будто чудовищная, наизнанку вывернутая Паллада, но
глаза ее все еще ясны и светлы - те же брызги смывают с них пыль. Зрачки сверкают, как
алмазы, и я не понимаю, как мне жить дальше.
Райте оборачивается ко мне, пронизывая сияющим взором.
- Что скажешь, Кейн? - обращается он ко мне с глумливой почтительностью. -
Готов в дорогу?
Язык отказывает мне.
Райте пожимает плечами.
- Моя благодарность, - бросает он фальшивому охраннику. - Передайте вашему
руководству в компании "Поднебесье" глубочайшее почтение со стороны Монастырей.
Также объясните, что мы сожалеем о гибели администратора Гаррета, но вы сами можете
засвидетельствовать - она была неизбежна.
- Согласен, - отвечает тот. - Посольство известят о назначении нового вицекороля,
как только позволят обстоятельства.
- Мы готовы приветствовать его в духе истинного братства, - напыщенно
произносит Райте. - Всего вам наилучшего.
Фальшивый охранник молчит: социки никогда не прощаются. Молча делают
разворот кругом и скрываются за утесом.
Я надеялся, что они меня пристрелят. Но это явно лишнее.
Я еще дышу, но это не значит, что я жив.
Так что когда Райте выдергивает Косалл из камня, попирая башмаком лицо Шенны,
я ничего не чувствую.
Так что когда он подскакивает ко мне, и в иссиня-белых глазах его бьется тот же
слепой голод, что я видел в стеклянных зенках мертвого Берна, и кричит: "Я Райте из
Анханы. Ты Кейн, мой пленник, и ты умрешь!" - я без всякого удивления слышу
собственный ответ:
- Я не Кейн. Кейна больше нет. Кейн мертв.
Слова эти по какой-то причине наполняют мальчишку восторгом. Он стоит надо
мной, увенчанный славой, раскинув руки, будто хочет обнять весь мир.
- День пришел! - запрокинув голову, орет он в безграничное небо. - День
пришел! Ибо я есть!..
У меня еще хватает сил удивиться тупо, кем он себя считает, но сил принять ответ к
сердцу уже не находится. Я могу думать только о Вере.
Но не могу представить, чем случившееся обернулось для нее.
Господи, Вера... Я знаю, ты не слышишь меня, но...
Господи, Вера.
Прости.
Подлый рыцарь, как это в обычае у странствующих паладинов, шел своим путем и
учил свои уроки: каждый поворот на его пути становился новым уроком, и каждый урок
заставлял свернуть с прежней дороги.
Медленно, через боль и страдания подлый рыцарь признавал истины, которым
учила его жизнь: чем вымощена дорога в ад, что нет в мире совершенства и что доброе
дело не остается безнаказанным.
Разумеется, он усвоил эти уроки слишком поздно. В конце концов, он был подлый
рыцарь.
В дверь постучали без злости - не слишком громко и настойчиво, пару раз, словно
бросили походя "Привет!", - но когда Делианн открыл, то едва успел разглядеть
рослого, широкоплечего хуманса с добрыми глазами и физиономией, напоминавшей как
цветом, так и топографией вареную картофелину. Большего он рассмотреть не успел,
потому что в поле зрения его возник весьма внушительный кулак хуманса,
приближавшийся слишком быстро и столкнувшийся с переносицей Делианна на такой
скорости, что чародей даже не запомнил, как упал. Пропустив промежуточные стадии, он
обнаружил, что лежит на ковре в облаке сверкающих белых искр. Во рту стоял вкус
крови.
- Привет, - дружелюбно бросил хуманс, шагнув к Делианну, и отвесил ему
изрядный пинок тяжелым башмаком под ребра, над почкой, достаточно увесистый, чтобы
пара ребер треснула хрустко и чуть слышно.
Делианн согнулся пополам, харкая кровью.
- Руго, - бросил хуманс с такой интонацией, словно это было имя.
В дверь шагнул огр в алых с медным узором доспехах стражи "Чужих игр",
расправляя тошнотворно знакомую серебряную сетку. Одним взмахом он набросил сеть
на чародея, потом ухватил Делианна здоровенной лапищей за плечо и вздернул в воздух.
К тому времени, когда Делианн убедил себя, что это происходит на самом деле, он уже
был увязан в мешок и лежал на мускулистой спине великана.
- Имей в виду, - заметил хуманс, - Кайрендал проснулась и жаждет тебя видеть.
Безумная скачка по тайным коридорам "Чужих игр" кончилась тем, что огр
стряхнул с плеча мешок, словно клыкастый Дед Мороз девяти футов ростом, и вывалил
Делианна вместе с сеткой на пол перед кроватью Кайрендал. Чародей приземлился на
копчик, неловко извернувшись, отчего ребра заболели сильней, чем от пинка.
Не торопясь, с беспредельной осторожностью, он попытался распутать сетку, чтобы
подняться хотя бы на колени. Чародей старался не делать ничего такого, что мог бы
расценить как попытку к бегству нависший над ним великан, потому что в свободной руке
тот держал булаву длиной с человечью ногу. Шипы на ее макушке были длиной с палец и
остры, как ногти самого Делианна.
Кайрендал возлежала на груде пестрых шелковых подушек под огромным
балдахином. Стальные глаза были обведены темными кругами, металлически блестящие
кудри жирными лохмами рассыпались по плечам и подушкам. Кожа напомнила Делианну
брюхо дохнущего в пересохшем пруду сома, губы висели над оскалеными клыками, точно
клочья сырого мяса. В комнате пахло ночным горшком с блевотиной пополам.
- Когда я послала за тобой, - хрипло проговорила Кайрендал, как будто язык не
вполне слушался ее, - мне пришло в голову сказать для начала что-нибудь веселенькое.
Знаешь там, лично поблагодарить тебя за спасение...
- Кайра...
- Заткнись! - взвизгнула она яростно, приподнявшись над подушками, и рухнула
обратно, словно даже гнев был для нее непосильной ношей. - Не хочу. Не могу. Даже
желчи не осталось.
Она отвернулась, чтобы он не видел ее лица.
Сердце стиснула боль. Делианн не знал, что сказать.
- Теперь, мне передали, мы не обязаны умирать, - продолжала Кайрендал, не
сводя глаз с тяжелых черных гардин на окне. - Говорят, твоя чума не убьет меня.
Говорят, мы все ее переживем.
- Да, - проронил Делианн.
- Все, кроме Пишу, - поправила она. - Все, кроме Туп.
- Богиня...
- Не говори мне о своей богине. Я знаю о ней. Она - клятый актир. Пэллес Рил.
- Мне она показалась богиней, - ответил Делианн.
- Знаешь, - проговорила Кайрендал отстраненно, будто не слыша, - уже пошли
слухи. Начались убийства, и много. И не все в Городе Чужаков. Должно быть, это команда
твоей баржи. Но по официальной версии, это кейнисты - дескать, они начали кампанию
террора в ответ на массовые аресты, пытаясь сорвать правительству седьмой праздник
Успения. Но мы-то с тобой знаем лучше, не так ли? Да? Я думала, что знаю. А потом
подумала еще раз и поняла, что вовсе не так уверена.
- О чем ты?
- Я знала Кейна. Это тебя удивляет? Я участвовала в Успении Ма'элКота - и все
было не совсем так, как теперь учит церковь. Я была при том. Но в одном церковь не врет:
Кейн был актиром. А Пэллес Рил - его женщина. Оба они актири. Как ты, Делианн.
- Кайрендал...
- Было у Кейна такое свойство - сразу можно было сказать, к чему он приложил
руку, потому что тогда все летело в тартарары. Иной раз можно было видеть его влияние:
поток черной Силы, истекающий ниоткуда и уходящий в никуда. Сам увидишь -
поймешь. Ничего не получается, как было задумано. Обычно все оборачивается к
худшему. Как сейчас.
- Я знаю о Кейне только то, что известно всем, - ответил Делианн, беспомощно
пожав плечами. Сетка зашуршала, точно кольчуга. - По большей части - со слов
церковников. О Пэллес Рил я знаю только то, что она обещала помочь. И что она спасла
тебе жизнь.
- Спасла мне жизнь?! - Кайрендал снова обернулась к нему. Налитые кровью
глаза ее походили на разбитые в холодную сковородку полунасиженные яйца. - Да. Мне
бы следовало ее благодарить. Благодарить за то, что я проснулась и узнала... - Голос ее
пресекся. - Что Пишу... Туп... они умерли. А я буду жить, зная, что я убила их. Попусту.
- Прости, Кайра, - просто и искренне проговорил Делианн. - Хотел бы я, чтобы
все вышло иначе.
- Да? Правда? - Она махнула дрожащей рукой в сторону великана-стражника. -
Сними с него сетку.
Огр сгреб в горсть сетку на макушке у Делианна и вытряхнул из нее чародея на пол.
Тот приземлился на раздутое костоедой бедро и захлебнулся от боли. Инстинктивно он
впал в чародейский транс, чтобы Сила унесла боль, но Кайрендал махнула пальцем, и
хуманс огрел чародея дубинкой по темени.
- Не стоит, - заметила она. - Я слежу за тобой, Подменыш. Это было
предупреждение. Еще раз потянешься к Силе - и он тебя убьет. Понял?
- Нет, - проскрипел Делианн, стискивая зубы, чтобы не разрыдаться. - Не
понимаю. Я не понимаю, как ты можешь так со мной обходиться. Как с врагом.
- Может, я смогу объяснить, - ответила Кайрендал.
Она взяла со столика гладкую палочку толщиной с палец и длиной с ладонь,
повертев ее то так, то этак. В тусклом свете лампы отполированное дерево переливалось
радугой, будто не имело собственного цвета.
- Ты знаешь, что это такое?
- Разумеется, знаю. - Делианн нахмурилс
...Поділитися у соцмережах
