Жанр: Фантастика
Меч тристана
...А тут сидишь один
в лесу, жизненные силы утекают понемножечку, а все только
думаешь-гадаешь, кому бы пакость сделать, что бы придумать такое
поинтереснее…
Тристан и Изольда стали для Орбита настоящим подарком судьбы.
Побеседовал он с ними душевно, справки навел капитально, выследил, где
живут, виртуозно — даже чуткий до шорохов Курнебрал ничего не заметил.
А собака Луша — вот повезло шпиону! — увлеклась в тот момент поеданием
спелых ягод на соседней поляне. Мысль о грядущем вознаграждении
вскружила леснику голову. Сто марок золотом! Все-таки сто, он это
наверное уточнил. Какие огромные деньжищи! Но вместе с тем и страшно
было бедняге. Все никак не решался он отправиться в замок к Марку. А
что как вместо денег король возьмет да и отхватит Орбиту голову —
сгоряча-то? Или дорогою нагонит его Тристан, почуявший беду. Может
такое случиться? Конечно, может, ведь Тристан очень не прост.
В один из дней октября, когда охота обещала быть особенно
удачной, Тристан услышал в лесу голоса, сразу скомандовал Курнебралу
стоять
, сам притаился и тихонечко выглянул из кустов. Так и есть:
знакомые все лица! Мерзадух и Гордон в окружении слуг числом не менее
десяти не спеша двигались наискосок через большую поляну.
— Натяни-ка тетиву, Курнебрал, — шепнул Тристан оруженосцу. —
Расстояние для выстрела отменное. Ты должен попасть в голову
Мерзадуха, а я возьму на себя второго. Две стрелы — и сразу назад.
Иноходцы паши резвее их лошадей, да и лес мы знаем не в пример лучше,
чем эти бестолочи. Готовься, Кур!
Они подпустили врагов поближе, и стрела оруженосца пронзила
сенешалю его толстую мерзкую шею, а Тристан послал свой смертоносный
снаряд точно в левый глаз Гордона, да с такой силою, что стальное
острие пробило череп и из затылка выскочило окровавленным шипом.
Иноходцы не подвели их. Уже через полчаса в другом, далеком от
злополучной поляны, месте Курнебрал заприметил кабана, и они вернулись
к мирным занятиям, если, конечно, охоту можно считать таковым.
Гадкий осадок остался в душе у Тристана. Нет, не от самого
убийства — дело-то уже более чем привычное. К тому же он радовался,
что удалось тихо убрать кровных врагов своих, а ни в чем не повинных
слуг оставить живыми. В чем же дело? Противно стрелять исподтишка? Да
нет, тут закон джунглей: не ты, значит, тебя. Наверное, он просто
понял вдруг: настанет момент, когда всех не перестреляешь. И случиться
оно может очень скоро. Сначала Денейлон, теперь эти двое. Неужели
случайность? Вряд ли. Жаль, что не Гордона первым убрали. Ну да ладно,
клятве своей, данной в день несостоявшейся казни, Тристан формально
верен остался: именно от его руки невоздержанный злопыхатель погиб. Но
разве в этом дело? Дело совсем в другом. Не случайно они сюда
зачастили, ох не случайно! Кольцо вокруг Тристана и Изольды сжималось.
А лесник Орбит как раз и видел, как увозили из леса мертвых
баронов. Быстро сообразил он, что к чему, и испугался. Промедление в
выступлении смерти подобно! Опередят его, обскачут! Пора бежать к
королю.
Но лошади у Орбита не было, потому до Тинтайоля добирался лесник
долго и к воротам подошел изможденный и грязный, охрана пускать не
хотела. Но он требовал личной встречи с королем, один на один, без
свидетелей. Воины посмеялись вначале, однако лесник решился и сказал
всего лишь одно слово:
Тристан
. Туг же кто-то из охранников побежал
наверх. И лесника пригласили к королю и покормили, а после велено было
удалиться всем, и Марк потребовал:
— Рассказывай.
Орбит рассказал, увенчав свой рассказ заранее придуманной фразой:
— … и увидел я королеву и Тристана нагими и лежащими в объятиях
друг друга.
Не видел он их лежащими, тем более нагими, не видел, потому что,
подкравшись к гроту и попытавшись заглянуть в дверную щель, услыхал
позади, из густой листвы, шум шагов и ломаемых веток и обделался еще
прежде, чем успел повернуться. Оказалось, просто косуля шла себе через
кустарник на водопой, но, Боже мой, если б Тристан проснулся, ни один
сумасшедший не дал бы медного денье за жизнь лесника! Словом,
отмываться в реке пришлось долго, а вода холоднющая была осенним-то
утром, и злоба от этого всего еще сильнее скручивала Орбита.
А теперь он все точно рассчитал. Последняя фраза окончательно
убедила короля. Была она в общем-то честная, Орбит ведь знал, чем в
действительности занимаются молодые люди в лесной пещере, а что своими
глазами не видел — велика ли беда? Да и срамно это — за чужой любовью
подглядывать.
Король поверил. Выдал леснику задаток. Быстро собрался, велел
седлать двух лошадей — себе и Орбиту. И строго-настрого запретил кому
бы то ни было следовать за ними.
Андрол, считавшийся в ту пору начальником королевской охраны,
даже дар речи потерял в первый момент от такого безумного приказа, а
потом заговорил много и быстро:
— Помилуй, мой король! Как можно ехать совсем без свиты?
Властитель, которого никто не охраняет — это же супротив всех правил!
Это неслыханно, дядя! Возьми хотя бы меня с собою. Не могу же я
позволить тебе уехать без сопровождения. Да если что — не дай Боже! —
я потом в жизни не прощу себе!
— И не прощай, Андрол, — улыбнулся король Марк. — Я отдал приказ
— твое дело выполнить.
— Конечно, дядя. — Барон понял, что дальнейшие уговоры
бессмысленны. — Однако не соизволишь ли ты объяснить хотя бы, ради
чего так рискуешь своей жизнью?
— Мой меч со мною, и еду я недалеко, — сообщил Марк, не отвечая
на вопрос. Потом сделал паузу и решил все-таки дать объяснение
странному своему поступку: — Девица мне назначила свидание, а к месту
тайной встречи проведет лесник. Или вы решили уже, что я без королевы
и мужчиной быть перестал?
Рассмеялся король, и оба всадника, Марк и Орбит, растворились в
утреннем тумане, только цоканье копыт еще долго слышалось вдалеке.
Лесничий не обманул, а потому был награжден и отпущен — король
свое слово держать умел.
И вот, оставшись один, долго сидел Марк в мокрых от начавшего
таять ночного инея кустах, смотрел на поднимавшееся за деревьями
холодное розовое солнце и все никак не решался приблизиться и войти в
пещеру. Боялся? Да. И страх присутствовал тоже, Тристан ведь мог и
убить его, невзирая на родство. Но главное… Главным было другое: он
перестал понимать, для чего пришел. Почему — знал. Просто потому, что
не мог не прийти, тянуло его сюда, сильнейшее чувство тянуло. А вот
для чего?..
Да уж, не зря он отправился в путь совсем один. Знал, что
выглядеть будет глупо, еще глупее, чем тогда на дереве.
Долго сидел король, уже солнце слегка припекать начало, и он
удивлялся, что же это молодые люди не встают, пора бы уж! А потом
вдруг вспомнил о Курнебрале, ушедшем с собакой на утреннюю охоту, и
чуть не подпрыгнул: чего он ждет? Пока его заметит тут оруженосец
Тристана? Вот уж смеху-то будет на весь Тинтайоль!
Марк резко поднялся, отряхнул капли с рукавов и, сжимая в руке
меч, двинулся к гроту.
Вошел и залюбовался: так красивы были они оба, спавшие
нераздетыми по разные стороны постели из листьев, лица свежие,
загорелые, умиротворенные, позы — расслабленные, свободные,
непринужденные, а между ними лежал знаменитый меч Тристана, тот самый,
с выщерблиной, оставшейся после боя с Моральтом. Марку был слишком
хорошо знаком смысл этого символа, чтобы он мог подумать о чем-то еще.
Полоска стали между мужчиной и женщиной — отсутствие плотской любви.
Они не любовники!!! Бароны все лгали ему! О его несчастная жена! О его
несчастный племянник! Они так любили короля Марка. А он, кровожадный,
поверил негодяям. Чудом избежали смерти Тристан и Изольда, и вот
теперь, конечно, они скрываются от него и здесь, в изгнании, ведя
жизнь, полную лишений, просто помогают друг другу, как близкие
родственники, как брат и сестра.
Марк чуть не прослезился, глядя на них, а они, молодые и
красивые, спали крепко, как только молодые и умеют спать. Они не
замечали его присутствия и не подозревали ни о чем. Они были в его
власти, он имел возможность довести до логического конца начатое
однажды дело и здесь, в их утлом лесном жилище, завершить неудавшуюся
казнь. Он представил себе, как заносит тяжелый меч с золотой рукояткой
и отрубает головы обоим спящим. Очень ярко представил, так ярко, что
его даже затошнило слегка.
Мысль об убийстве была уже слишком запоздалой и потому
неуместной. Он больше не хотел для них смерти. Он хотел видеть их
снова у себя при дворе. Обоих. Дико, разумеется, но это так. И что же,
растолкать их сейчас:
Тристан, сын мой, вставай! Изольда, супруга
моя, проснись! Поехали скорее домой!
Романтика, бред, безумие… Это
невозможно. Он все перечеркнул тогда, на площади.
И король Корнуолла почувствовал, как по щеке его покатилась
настоящая слеза. Он наклонился к Изольде, из последних сил
сдерживаясь, чтобы не поцеловать ее, и тихо-тихо, нежно-нежно потянул
кольцо с ее безымянного пальца. Да, это тот самый перстень с большим
янтарно-желтым гелиодором, подаренный Марком ей на свадьбу.
У Изольды были настолько миниатюрные ладошки с невероятно тонкими
пальцами, что ювелиры тогда все-таки просчитались и перстень оказался
чуточку велик. Она даже снимала его, когда купалась или ехала на
охоту, боялась потерять. Теперь же стащить кольцо с пальца оказалось
не самой простой задачей. Подивился король: отчего бы полнеть Изольде
при такой-то убогой жизни в лесу, а она как будто и впрямь выглядит
плотненькой, крепенькой, румяной. Марк отогнал прочь неприятные для
него догадки и мысленно объяснил дело так:
Королеве теперь приходится
непривычно много работать руками, оттого и пальцы разнесло, и мышцы
окрепли, а румянец… Что ж, самый яркий румянец у деревенских девок
бывает
.
Марк быстро набросил на освободившийся палец Изольды кольцо с
карбункулом, опять же свадебное, привезенное невестой из Ирландии и
подаренное ему в тот самый день, а еще, прежде чем уйти, заменил меч
Тристана своим. Эта идея, посетившая Марка буквально в последний
момент, была замечательна: без своего любимого меча Тристан долго не
сможет, уж это точно, значит, вынужден будет вернуться в Тинтайоль.
Все еще будет хорошо
, — уверял себя Марк, торопливо шагая через
мокрые желтые кусты к своей лошади, привязанной у большого корявого
дуба в глухом овраге.
— Ну вот и все, — нарочито громко сказала Изольда, проснувшаяся
первой. — Сказка кончилась.
— Что такое? — встрепенулся Тристан, привычным движением хватаясь
за меч, и, словно обжегшись, отбросил его: меч-то был чужой — это
определилось сразу, на ощупь, вот только чей, откуда — спросонья
нелегко было сообразить.
— Ваня! Не напрягайся так. Это меч короля Марка, я его очень
хорошо помню, видишь вензель на золотой чашке?
— Вижу, — понуро сказал Ваня. — Я его тоже хорошо помню.
— И вот еще. — Маша показала ему перстень. — Он здесь был. А мы
дрыхли, как сурки. Он мог убить нас.
— Почему не убил? — спросил Иван.
— Почему рыба не летает? — задумчиво проговорила Маша и ответила
сама себе: — Не хочет.
— А я тебя серьезно спрашиваю.
— Видишь ли, он был тут совсем один.
— Ага, — кивнул Иван с удовлетворением. — Мне нравится
уверенность, с которой ты это говоришь. Не предположение, а точное
знание: так и было. Опять легенду восстанавливаем по памяти? Маша, я
уже ни черта не понимаю. Почему иногда ты помнишь и знаешь, что с нами
будет, а иногда забываешь или напрочь все путаешь?
— Спроси что-нибудь полегче, Ванюш.
— Хорошо. Сейчас ты можешь сказать, что будет дальше?
— Что будет, знать невозможно, я тебе не цыганка с Киевского
вокзала. Что _должно быть_ согласно легенде, я постараюсь вспомнить,
только боюсь, мы уже очень далеко от этой схемы уехали, потому что ты
разгильдяй и постоянно все каноны нарушаешь.
— Ну и что? — спросил Иван. — Я хочу жить, как хочу. Я не верю в
предсказания, предопределение, провидение и привидения. Не верю, и все
тут! Захочу снести Марку башку и снесу — плевать мне на все древние
легенды!
— А ты хочешь его убить? — удивленно спросила Маша.
— Нет, не хочу.
— Я так и думала. Теперь слушай. Марк простит нас. Собственно, он
уже простил. Но вернуться в Тинтайоль смогу только я одна. Тебе
придется уехать. Куда — сам решишь. В общем, это не важно. Мы будем
встречаться иногда, поводов будет еще много, но вообще…
— Постой, постой, — прервал ее Иван, — ты о чем говоришь-то? О
легенде или о том, что с нами будет?
— Ванюш, а какая разница?
— А такая разница: один ебет, другой дразнится!
— Фу — сказала Маша. — Зачем ты мне хамишь?
— А ты зачем мне гадости говоришь?!
— Какие гадости?
— Обыкновенные!!! — Иван все закипал и закипал. — Ты что же,
собираешься вернуться к человеку, который желал тебе медленной и
страшной смерти? Ты от меня уходишь к нему?!
— Остынь, — сказала Маша холодно, и он испугался, услышав ее
совсем чужой, незнакомый голос. (Так уже было однажды, он только не
мог вспомнить, когда именно.) — Остынь. Все не так просто, как ты
пытаешься здесь изобразить. Во-первых, я жена короля Марка по Римскому
Закону, мы венчались во храме. Во-вторых, он любит меня. Не надо
саркастически улыбаться — действительно любит. В-третьих, умение
прощать — это как раз и есть способность забывать страшное. А забыть,
как тебе наступили на ногу, может каждый — в этом нет особой
добродетели. В-четвертых, мне надоело жить в лесу…
— Стоп, стоп, стоп! — закричал Иван, словно режиссер на съемочной
площадке. — Это все у тебя в-шестнадцатых и в-семнаддатых, не ври мне,
пожалуйста. А во-первых у тебя — легенда, во-вторых — легенда и
в-третьих — тоже легенда. Разве нет?
— Ну допустим.
— Что
допустим
? Почему это так?
— Я же в самом начале говорила: спроси что-нибудь полегче.
— Там был другой вопрос.
— Да нет, тот же самый, — махнула рукой Маша.
— Ну и кому мне его задать?
— А хотя бы отшельнику Нахрину.
— Почему отшельнику?! — обалдел Иван.
— А потому что он неглупый человек. Он еще тогда, весной, дал нам
верный совет, только по времени на полгода ошибся.
— Вот как! Ну пошли.
— Куда? — спросила Маша бесцветным голосом.
—
Куда-куда!
— передразнил он. — На хрен. То бишь к Нахрину.
И Маша впервые за утро улыбнулась.
Но целоваться они все равно не стали. Настроение было уже
испорчено. И вообще Иван вдруг вспомнил, что они уже не первую ночь
спят порознь. Якобы из-за усталости: с наступлением холодов работы по
хозяйству стало значительно больше, да и вообще энергия расходовалась
интенсивнее. Значит, якобы из-за усталости. А на самом деле? Он боялся
не только говорить об этом — он боялся даже подумать. Но это была
страусиная политика: думай не думай, а от тебя уже ничего не зависит.
И вообще
попробуйте не думать о белой обезьяне
.
Он вдруг с ужасом осознал, что за все время, пока они говорили,
размышлял совершенно не о том. Ведь им предстояла разлука, о чем
абсолютно прямо заявила Маша, а он начал беспокоиться о соответствии
событий тексту легенды, об отношении к королю Марку, о собственной
независимости… Он даже ни разу не спросил:
А как же ты без меня? А
как же я без тебя?!
Что-то оборвалось между ними, что-то закончилось. Действие
любовного напитка? Ха-ха.
— Маша, — спросил он внезапно, но как-то робко и даже испуганно,
— ты больше не любишь меня?
— Дурачок! Просто закончилось действие любовного напитка.
Господи, она же мысли мои читает!
— радостная вспышка в голове.
— Какого напитка, Маша? Ты с ума сошла! Мы же его не пили.
— Того, что Бригитта давала, — не пили, верно. А другой?
—
Джонни Уокер
, что ли? Издеваешься, Машунь?
— Вовсе нет. Ты просто невнимательно слушал старика отшельника.
Все средства подобного рода рано или поздно заканчивают свое
действие
. Примерно так он сказал. Ключевое слово
все
. Понимаешь?
Где грань между любовью, наведенной приворотным зельем, и любовью, как
тебе кажется, настоящей, от Бога, то есть, попросту говоря, наведенной
иными, но тоже высшими, непостижимыми, магическими силами?
— Машка, а ты не мудришь ли, филолог мой дорогой? — ядовито
осведомился он, уже чувствуя, впрочем, что рациональное зерно в ее
рассуждениях есть.
— Нет, Ваня, не мудрю, тут проще и короче никто сказать не
сумеет. Вот ты, например, знаешь, что такое любовь?
— Н-ну-у…
— Баранки гну. Я тоже не знаю, не расстраивайся, Вань. Не ты один
такой глупый. И все-таки. Любовь — это навсегда. С любовью мы умрем и,
возможно, после смерти пойдем с нею дальше. А то, что творилось с нами
в последние три года, называется просто страстью. Страсть не может
быть вечной. Она перегорает и… иногда вспыхивает вновь, а иногда…
— Маша. — Он сделал шаг к ней и положил руки на плечи. —
Машенька, я люблю тебя.
— Я тоже люблю тебя, Ваня, — ответила она шепотом.
И все-таки они поцеловались. По-настоящему, трепетно, горячо, как
много лет назад, в Москве, на улице Остужева. Стояли обнявшись у
дверей своего грота в мягких лучах нежаркого осеннего солнца, и ничего
им было больше не надо — только стоять вот так, ощущая тепло друг
друга, и понимать, что они — одно целое. Они соединялись идеально, как
две платоновские половинки, как два соседних осколочка затерявшегося в
пространстве и времени далекого родного мира.
Кто-то вздохнул тяжело за спиной Изольды и тихонько кашлянул.
Тристан открыл глаза. Конечно, это был его верный оруженосец.
— Мы уходим отсюда. Кур. Король обнаружил нас, но, похоже,
простил. Видишь, он оставил свой меч взамен моего. Изольда
возвращается в Тинтайоль. А мы с тобой — может быть, тоже, а может…
ну, в общем, как Марк решит.
— Что ж, с Богом, — согласился Курнебрал. — По мне — так лучше бы
уехать в иные края. Ты молод, Тристан, полон сил, тебе еще предстоит
совершить немало подвигов. Негоже такому знаменитому рыцарю сидеть
дома, словно старику. Поехали послужим, например, королю фризов или уж
сразу в Камелот. Слышал я, при дворе Артура давно ждут тебя за Круглым
Столом.
— Не торопи события, Кур. Мы сначала напишем послание Марку,
получим от него ответ, а уж потом будем решать.
— Вот именно, — сказала Изольда. — Вдруг мы его неправильно
поняли и он еще пришлет за нами своих цепных псов, чтобы повязать всех
троих во сне и опять возвести на костер?
— Это вряд ли, — трезво рассудил Курнебрал.
— Почему вряд ли? — Тристану сделалось любопытно.
— Ну, перво-наперво скажу так: на одну казнь два раза не водят. А
потом… Неужели вы думаете, что я не вижу? Оба вы заговоренные.
Особенно ты. Тристан. Ты вообще не Тристан на самом деле, не из
Лотиана ты. И я это знаю. Кому, как не мне, лучше других знать? Вот
сейчас смотрю на тебя и гадаю: а что, если мальчика моего еще раз
подменили? Какой-то ты опять другой стал, неправильный…
— Постой, постой, Курнебрал, что ты говоришь? Что ты мелешь?! Как
это я не Тристан? Как это меня подменили?
А параллельно думал про себя, с пулеметной скоростью прокручивая
варианты, силясь сообразить, в чем же дело.
Вот это откровения! Кто нас продал? Не мог же простой оруженосец
Курнебрал, хоть он и неглупый мужик, сам до всего додуматься! И что
теперь будет? Всем хана? Гигантский катаклизм вселенского масштаба?
Мысли Тристана путались, наползали одна на другую, и у Изольды в
глазах читалась настоящая паника.
— Выслушай меня, мой мальчик, — проговорил Курнебрал печально. —
Это было пять лет назад. После долгих поисков по всей Испании, Франции
и Британии мы с отцом твоим названым Роялем прибыли в Корнуолл, и в
лесу, уже совсем неподалеку от Тинтайоля, повстречался нам добрый
волшебник Мырддин.
Куда путь держите, господа?
— поинтересовался он.
В Тинтайоль
, — признались мы сразу.
Тогда знайте, — сказал Мырддин.
— При дворе короля Марка встретите вы юношу ладного и пригожего во
всех отношениях по имени Тристан. Будет он не слишком похож на того
Тристана, которого знали вы три года назад и который уплыл из Эрмении
на норвежском судне. Но назовется он именно Тристаном Лотианским, и
узнает вас как родных, и будет помнить все, что помните вы. Поэтому
вы, господа, сделаете вид, что узнали его тоже, и, всплеснув руками от
удивления и радости, воскликнете, повернувшись к королю Марку: Ба! Да
этот Тристан — не кто иной, как сын Рыбалиня Кагнинадеса и Блиндаметт
Белозубой!
Вы должны сделать так, как я велел, если искренне желаете
добра стране логров
. Мы не успели ничего спросить у Мырддина, он, по
обыкновению своему, исчез меж деревьев, словно растворился. Ну и
конечно, мы исполнили все, как он сказал. Рояль уже через несколько
дней забыл про встречу с волшебником и по сей день свято верит, что ты
и есть тот мальчик, которого он воспитывал с пеленок. А я вот не забыл
почему-то. И как же я могу теперь не видеть, что ты совсем другой
человек? У тебя и родинки нет на шее справа, большая такая родинка
была у Тристана — выпуклая и мягкая. И вообще ты совсем другой. И
лицом, и голосом, и привычками. Но я давно зову Тристаном именно тебя
и не спрашиваю твоего настоящего имени, потому что тебя, пришелец, я
тоже полюбил. Вот так, мой господин. Я поклялся тебе в верности и
слово свое сдержу, какое бы могучее колдовство ни стояло за твоими
плечами.
— Спасибо тебе, Курнебрал. Можно я ничего не буду отвечать тебе
сегодня?
— Тебе решать, Тристан. Я просто хотел, чтобы ты знал правду.
Вдруг показалось, что как раз настало время для этого.
И они все трое помолчали, словно забыв друг о друге и каждый уйдя
мыслями во что-то свое.
— Надо поторопиться, — сказала вдруг Изольда. — Готовь лошадей,
Кур, а мы соберем все, что хотим забрать с собою. Хотелось бы
добраться до Нахрина, прежде чем стемнеет.
И когда они были уже полностью готовы, Тристан оглянулся на столь
тщательно обустроенный им грот и произнес вслух:
— Прощай, уютное гнездышко! Нам было очень хорошо здесь!
— Прощай! — вторила Изольда.
А хозяйственный Курнебрал заметил:
— Надо будет предложить лесному деду (так он звал Нахрина)
перебраться сюда, избушка-то его дюже подгнивать стала…
И все-таки уже совсем стемнело, когда они подъезжали к жилищу
отшельника. Лес наполнился зловещими шорохами, нетопыри хлопали
крыльями, иногда ухал филин, посверкивали в кустах чьи-то красные
глаза, шелестели сухие листья. Пришлось запалить факелы, и быстрые
тени от них метались в кустах, вспугивая лесную мелочь. Наконец скит
выплыл из колыхания тьмы впереди угрюмой серой пирамидой, и Тристан
различил во мраке дрожащий свет маленького оконца. Но свет струился не
желтый, какой бывает от свечи или лампадки, а подозрительно
зеленоватый, даже с голубоватым слегка оттенком.
— Стойте! — скомандовал Тристан, передал свой факел Курнебралу,
спешился и один подошел к избушке.
Ступал он тихо-тихо и в окно заглянул с осторожностью настоящего
профессионала.
Ё-моё!
— Тристан чуть не выкрикнул этого вслух.
На столе у отшельника стоял маленький телевизор
Тошиба
, а
Нахрин сидел напротив на табуретке и увлеченно смотрел футбол. Как раз
дали титры внизу, и Тристан прочел: сборная Уэльса выигрывала 2:0 у
сборной Ирландии.
Он, конечно, и сам бы посмотрел с удовольствием, но, ё-моё, для
того ли пришли сюда?!
Тристан тихонечко постучал в слюдяное окошко. Да нет, не слюдяным
оно было — натуральное, стеклянное, потому и видно так хорошо. Нахрин
обернулся. И никакой это, на хрен, не Нахрин! Мырддин это. Ну конечно
же, Мырддин. Глаза зеленые, глубокие, улыбчивые и будто светятся
изнутри, как у кота. Тристан ткнул указательным пальцем в сторону
телевизора, потом большим через плечо назад и наконец постучал
костяшками себе по кумполу, дескать, ты чего, старик, соображаешь, мы
тут не одни! Мырддин понимающе кивнул, экранчик загасил в тот же миг и
пошел открывать.
И когда они все трое, пройдя внутрь, воткнули факелы в щели между
бревен и сели, никакого телевизора в домике уже не было, правда, у
изножия большого свежеструганого креста громоздился не слишком мелкий
предмет под черной тряпкой, и он мог оказаться хоть пылесосом, хоть
холодильнико
...Закладка в соц.сетях
