Жанр: Фантастика
Меч тристана
...ляется в глубочайшую пещеру — оттуда его
уже не выкурить.
— И много ли рыцарей пыталось победить людоеда?
— Да уж немало, — откликнулся Курнебрал. — Ну что, причаливать
будем?
Опять двадцать пять за рыбу деньги, ядрена вошь! — выругался про
себя Иван. — Проклятый текст легенды, которому здесь нужно следовать,
ну прямо как Программе Партии в далекие доперестроечные времена моего
детства!
— Конечно, я сойду на берег, я не могу поступить иначе, —
произнес Тристан, стараясь вложить максимум торжественности в свой
усталый и равнодушный голос.
И когда уже спустили на воду лодку, он поймал на себе совершенно
отсутствующий взгляд Машиных серых глазищ. Нет, не страх и не отчаяние
читались в них, а напряженная, сосредоточенная работа ума. Маша даже
губу покусывала, как на экзамене, когда мучительно ищешь в памяти
правильный ответ, которого там никогда не было, которого знать не
знал. Ну конечно, она пыталась вспомнить по какой же из версий ее
любимой легенды двинулись они теперь: Готфрида Страсбургского или
Пафнутия Мухосранского.
Островок-то оказался скорее мухосранским. Маленький — за полчаса
весь обойти, — скалистый, унылый. В жалкой лачуге на краю леса Тристан
обнаружил женщину почти без чувств. Побрызгал ей в лицо холодной водою
и узнал, что было их всего пять человек, на остров выбросило штормом,
корабль разбился о прибрежные скалы и затонул. И вот теперь мужа
людоед убил, детей сожрал уже, а за нею обещал прийти на закате.
Что
ж, тетенька, — подумал Тристан, — повезло тебе, не придет твой людоед
на закате
.
Ступая вверх по тропинке, усеянной людскими костями, обломками
копий, истлевшими щитами и ржавыми остатками мечей, Тристан без труда
вышел к самому логову всеобщего мучителя и супостата. Людоед еще
облизывался, доедая, очевидно, последнего ребенка, когда славный
рыцарь Лотианский и Корнуоллский окликнул его. Волосатый урод был
огромен, сутул, можно сказать, приземист и более всего походил на
орангутана из московского зоопарка, но в руке он крепко держал
тяжеленную суковатую дубину, каковою дубиной при виде незваного гостя
и начал вертеть над головой с фантастической скоростью — ни дать ни
взять Брюс Ли с боевыми нунчаками.
Вот этим-то единственным фокусом и
одолевал ты всех доблестных рыцарей Британии и Ирландии?!
Тристану
даже скучно стало. Пару раз увернувшись и послушав, как обиженно ревет
эта дикая обезьяна, похоже, не говорящая ни на одном из человеческих
языков, он наконец размахнулся мечом пошире и снес людоеду голову.
Из лачуги Тристан женщину вынес, а до лодки она вызвалась идти
сама. Женщину звали Медб в честь легендарной ирландской королевы, и
было это красиво и символично — спасти от смерти жену самого Айлиля,
почувствовать себя этаким Фергусом. Впрочем, у них ведь там, кажется,
жена важнее мужа считалась. Ну и хрен с ними!
На том бы вся история и закончилась, да только еще один сюрприз
поджидал Тристана возле самого берега. Сгорбившись и подперев голову
руками, на плоском камне у воды сидел монах, весь в черном, капюшон
его был надвинут на глаза, а голос звучал глухо:
— О славный морской конунг — а я вижу, что ты юноша знатного
рода, — не сможешь ли ты взять и меня на свой корабль?
— Отчего же не смочь, божий человек? Места на корабле достаточно,
да и пресной воды у нас еще много. Мы держим путь в Корнуолл и будем
причаливать в гавани Тинтайоля. Устроит ли тебя такой маршрут, божий
человек? — спросил Тристан.
— Вполне, — ответствовал монах.
И они поплыли к кораблю.
— Но как же, божий человек, уцелел ты на Острове Людоеда, если
чудище это пожирало всех без разбору? — поинтересовался Тристан, не
слишком рассчитывая на внятный и честный ответ, скорее из вежливости и
чтобы разрядить неловкое молчание.
— А он не видел меня, — сообщил монах просто и загадочно, но
по-прежнему тихо, не поднимая лица, прикрытого капюшоном.
Он и взойдя на борт сидел в уголку все так же согбенно, задумчиво
и безмолвно.
Корабль шел прямым курсом на Тинтайоль. Солнце клонилось к
западу. Курнебрал, убедившись, что все в порядке, выпил очередной
бочоночек пива и ушел отдыхать. Бригитта занялась каким-то рукоделием,
расположившись на корме среди мешков с шерстью — и мягко, и ветер не
задувает — хорошо! А Тристан, посовещавшись с Изольдой и найдя в ее
лице поддержку, решил все же подойти к человеку, скрюченному, словно
знак вопроса на носу корабля, под самым коньком.
— Прости, божий человек, — Тристан первым обратился к нему, — не
мог бы ты…
Тристан недоговорил, потому что монах откинул капюшон и наконец
поднял глаза.
И никакой это был не монах. Лицо его оказалось очень загорелым и
обветренным, как у старого рыбака, и украшала это лицо добрейшая,
сразу располагающая к себе улыбка, и мелкая сетка морщин разбегалась
вокруг рта и в уголках глаз, а глаза его, прищуренные от еще яркого,
хоть и закатного солнца, были изумрудно-зелеными, глубокими, как
лесные озера, и знакомыми — знакомыми! — и Ивану, и Маше.
— Ну здравствуйте, ребятки, — тихо сказал он по-русски. — Давно
ищете меня?
— Вообще не ищем, — честно признался Тристан.
— И это правильно, — заметил
монах-рыбак
.
— Но поговорить-то мы не откажемся, — вступила Изольда, словно
испугавшись, что зеленоглазый исчезнет так же внезапно, как и
появился.
— И я не откажусь. Для того и пришел.
Все-таки улыбка его была обворожительна.
Улыбка спасителя, —
подумалось Ивану. — Ведь он действительно спас нас обоих
.
— Кто же вы? — задал свой первый вопрос Иван, машинально переходя
на
вы
.
— В терминах, привычных этому миру, я волшебник, добрый
волшебник. Меня зовут здесь Мырддин.
— Мерлин, — невольно проговорила Маша, словно бы поправляя
старика, беседа-то шла на русском.
— Да, англы и саксы станут произносить мое имя как
Мерлин
, но
какое это имеет значение? Ведь у меня много, очень много имен. Они вам
не нужны. Просто отвечая на вопрос, добавлю, что в терминах другого
мира, того, который вы покинули, я, конечно же, не кудесник и не маг,
а представитель иного мира, иной реальности, иного, более высокого
уровня бытия. Вот примерно так.
— Ну и зачем же мы понадобились вашей высокоразвитой цивилизации?
— агрессивно поинтересовалась Маша. — В качестве подопытных кроликов?
— Любое самое доброе дело можно обозначить гадкими словами. Вам
как филологу это должно быть особенно хорошо понятно. Хотите быть
кроликами — будьте ими. Но дело совсем в другом. Ты. Мария, увлекалась
медиевистикой, особенно ранним средневековьем, бредила им. Я исполнил
твою мечту и, заметь, после смерти, то есть не нарушив никаких твоих
планов. Ты, Иван, по натуре воин и борец за справедливость, так что
лучшей доли, чем эта, для твоего второго воплощения просто не найти. И
наконец, между вами зародилось однажды чувство величайшей красоты и
силы, какое встречается во Вселенной не часто. Но на той Земле
обстоятельства разлучили вас и не позволили этому чувству
реализоваться. Мог ли я пройти мимо такой несправедливости? Мог ли не
дать вам еще одного шанса прожить полноценную жизнь и явить миру
образец великой любви и страсти?!
Я сделал это, и вот вы здесь. Какие еще ко мне претензии,
ребятки?
Только плеск волн, рассыпающихся на тысячи брызг, только вой
ветра в ушах да скрип старых мачт были ему ответом. Надолго замолчали
молодые любовники. А потом созрел вопрос.
— Так, значит, мы и есть те самые Тристан и Изольда, о которых со
временем узнает весь мир? — выпалил Иван ошарашено.
— А вот на этот вопрос я предпочел бы пока не отвечать, —
улыбнулся Мырддин.
Иван стал глупо шарить по одежде в поисках привычных (когда-то
давно привычных) карманов, потом осознал всю нелепость этих
телодвижений и сказал:
— Курить охота. Сил нет!
— Двадцать три года не курил, и вдруг так охота, что сил нет! —
съязвил Мырддин.
— Не смешно. Подождите. Я сейчас. — Иван уже повернулся, чтобы
идти, когда волшебник окликнул его:
— Не надо никуда ходить. Там уже нет вчерашней пачки. Но я вас
угощу. Только с условием: прекратите разбрасывать анахронизмы где
попало. Тоже мне умники нашлись: о Брэдбери рассуждают, бабочку им,
видишь ли, раздавить нельзя! Да если б эту несчастную бабочку давить
было запрещено, представляете, что бы от вашей лимонки с миром
будущего сделалось? Ни меня, ни вас — никого!
— Это, простите, была _ваша_ лимонка, а не моя, — жестко поправил
Иван.
— Да? — Мырддин состроил умильную рожицу. — Ну допустим. Только
бросал-то ее ты.
— Бросал, — признался Иван трагическим голосом. — Что было, то
было. А Маша спросила:
— Так и что же получается? Бабочек, значит, можно давить, если с
умом?
— Какие вы дотошные, ребята, — улыбнулся Мырддин самой широкой за
весь вечер улыбкой. — Пойдемте все-таки покурим. В вашей каюте.
Грешен, люблю подымить табачком. Да здесь вроде нехорошо как-то. Люди
увидят. А к тому же смотрите, холодать начало. Вам не кажется?
Но Мырддин не многое соизволил объяснить им в тот раз о
путешествиях во времени и иной реальности. Говорили они больше о том,
возможно ли идти наперекор судьбе, удастся ли Изольде отказаться от
брака с Марком, а Тристану — от службы у короля, о планах на ближайшие
дни в связи с этим тоже поговорили. И получалось, что выбора-то у них
и нет. Все будет в точности так, как предначертано.
— Стеклянный лабиринт, — пробормотал Тристан.
Этот образ он вычитал в какой-то книжке, и иногда страшная
картина являлась ему в ночных кошмарах: идешь, словно в чистом поле,
видно во все стороны до горизонта, а свернуть никуда нельзя, точнее,
поворачиваешь все время туда и только туда, куда ведет узкий душный
коридор между стеклянными невидимыми стенами.
А ведь это не кошмар никакой — это просто жизнь, с той лишь
разницей, что в жизни эти тонкие стеклянные стены еще и схлопываются
за твоей спиной — ведь назад-то тоже нельзя.
— Да, Иванушка, — сказал Мырддин, — стеклянный лабиринт. И если
ты попробуешь наложить на себя руки сегодня, вода не примет тебя,
огонь не опалит, острейший меч не причинит вреда твоему телу. В
сущности, тебе проще, ты не знаешь, что ждет вас впереди. Ну так и
живи, наслаждайся жизнью, мечтай! Машеньке посложнее — она у нас
начитанная, судьбу свою изучала во множестве вариантов, помнит эти
варианты и в стихах, и в прозе на десятках разных языков. А кто же не
знает, что великое знание рождает великую скорбь. Но я как-то
беседовал с царем Соломоном, сыном Давидовым, и он согласился, что
есть еще большее знание, Высшее Знание, которое возвращает радость
Человеку Знающему. И ты это поймешь, Изольда, ты это поймешь, Мария.
Трудно только поначалу. Почему-то принято считать, будто от знания
собственной судьбы жизнь становится печальной. Но все немножечко
сложнее. И например, в Западной Европе десятого века — кстати, тебе,
Маша, это должно быть хорошо известно — к предсказанию будущего
относятся с большим пиететом и даже дату смерти собственной узнают с
радостью. Я-то в этих британских королевствах уже не первый век
кручусь и все не устаю удивляться идеальной управляемости здешних
жителей. Скажешь королю Артуру, великому и всемогущему Артуру, Артосу:
Поступи так
. Он так и поступит. Скажешь каким-нибудь злодеям
нечестивым:
Не убивайте доброго человека, Бог за это накажет!
И они
слушаются! Как хорошо воспитанные дети, как солдаты, как фанатики.
Падают на колени передо мной и все исполняют в точности. Удивительная
страна эта Логрия!
— Постойте, постойте, — не удержалась Маша. — Но разве Логрия
существует на самом деле?
— Ах, милая девушка! Не задавай мне лишних вопросов. Всему свое
время. Тебе еще действительно трудно смириться с реальностью
происходящего. Но скоро ты перестанешь перебирать в памяти версии
позднейших историков и поэтов и тоже научишься жить сегодняшним днем.
Так надо. И в первую очередь для вас самих. Вы это поймете. Оба.
Иван посмотрел на Машу, Маша — на Ивана, и они почувствовали без
слов, что больше всего на свете хочется им теперь остаться вдвоем.
— Вот так, — подытожил Мырддин. — А теперь, с вашего позволения,
я спустил бы на воду одну из шлюпок этого корабля (при случае обещаю
вернуть) и поплыл бы в гордом одиночестве к корнуоллскому берегу,
несмотря на кромешную тьму. Я прекрасно ориентируюсь в здешних местах,
а вот в Тинтайоле, куда вы прибудете на рассвете через сутки с
небольшим, появляться мне пока не след. Меня там слишком хорошо знают.
И не прощайтесь со мной, мы еще обязательно встретимся!
Скрипнула дверь, и зеленоглазый маг растворился в ночи.
Они сразу начали целоваться. А потом Иван чуть было все не
испортил.
— Погоди, — сказал он, — я только хотел обсудить один вопрос. По
поводу Бригитты. Ты что же, действительно намерена в первую ночь
подложить ее королю Марку вместо себя, как советует этот всезнающий
Мырддин?
— Ну конечно, а что еще нам остается делать. Я ведь тебе
объясняла, что Бригитта — настоящая девственница, несмотря на все свое
внешнее распутство. А кроме нее, нам довериться некому.
— Но ведь это жестоко по отношению к девушке.
— Ах, вот что тебя волнует в первую очередь! — наполовину в
шутку, наполовину всерьез возмутилась Маша. — А меня так больше всего
тревожит возможный провал всей нашей авантюры.
— Как же может случиться провал, если все это уже произошло во
время оно и закончилось благополучно? Стеклянный лабиринт, мэм!
— Дурик ты! Иванушка-дурачок. Ничего еще не произошло и не
закончилось. Все еще только начинается. А вариантов легенды существует
столько!.. Знаешь, некоторые ленивые авторы так сокращали сюжет, что,
согласно их версиям, король Марк вполне может разоблачить нас в первый
же день и казнить прилюдно.
— Ё-моё! Так, может, лучше все-таки тебе самой изобразить
непорочность?
— Ну ты и хам, Ванюша! А если он все-таки догадается? В этом
случае я даже ноги унести не успею. Они же тут совершенно дикие люди!
Схватится за меч и…
— Да погоди ты! С какой стати он догадается? У твоей матушки
ирландской столько всяких средств в аптеке. Неужели не найдется
чего-то подходящего? Мне в институте рассказывали, что девчонки такие
вещи в элементе исполняют. Имитация полная, даже опытные мужики
покупались.
— Нет, Ваня, — решительно возразила Маша. — Этот номер здесь не
пройдет. У этих кельтов лишение девственности — необычайно
торжественный ритуал. Старина Марк наверняка собаку съел в этом
вопросе. Так что надо следовать традициям местного населения. А за
Бригитту не переживай — она, глядишь, еще и удовольствие получит.
Король-то, говорят, несмотря на возраст, мужчина хоть куда.
— Не знаю, не пробовал, но с виду пожалуй что и так, — раздумчиво
проговорил Иван. — Меня еще другое волнует. Ведь король Марк,
очевидно, захочет иметь от тебя наследника. Иначе зачем ему вообще
жениться? Так неужели ты…
— Успокойся, — сказала Маша, — диагноз
бесплодие
поставили мне
очень хорошие специалисты.
— А если они все-таки ошиблись? А если
тамошние
болезни здесь
напрочь пропадают? Я же в Корнуолл без гангрены явился!
— Это другое, Ваня, совсем другое. Понимаешь, ни в одной версии
легенды о Тристане не говорится ни слова о детях Изольды. С Марком ли,
с Тристаном ли — никаких беременностей. Она, то есть я, наверняка
бесплодна. Так что могу куролесить сколько угодно и с кем угодно.
Понятно? Между прочим, венерических болезней у них здесь тоже пока
нет. Полнейшее раздолье для свободной любви и секса!
Иван вдруг почувствовал, как Машина рука игриво крадется вверх по
его бедру.
— Ванька-встанька, ты скотина! От этих разговоров я уже сама не
своя.
— А я, думаешь, чей?
— Ты?! Думаю, что мой!
И сплетаясь в объятиях, они начали раздевать друг друга.
Вторая ночь любви получилась у них совершенно волшебной. Они не
выпили ни глотка вина на этот раз, но были под утро в тысячу раз
пьянее просто оттого, что за разом раз открывали друг в друге все
новые и новые сокровища.
Поверьте, этих восхитительных тайн им хватит вполне и на третью
ночь, и еще на много-много ночей.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ,
в которой любовью охвачены почти все герои, но некоторые из них
охвачены также и другими чувствами, например, завистью и даже
ненавистью
Тинтайоль встречал его почти столь же пышно, как и в день победы
над Моральтом. Хотя на самом-то деле многие при дворе Марка были не
слишком приятно удивлены очередным волшебным возвращением неубиваемого
Тристана. Да и сам король уже не проявлял так явно теплых отеческих
чувств, какие обуревали его прежде: во-первых, Тристан окончательно
возмужал, называть его мальчиком казалось теперь просто
оскорбительным, а во-вторых, для Марка дороже родного племянника
сделалась золотовласая красавица Изольда, которую полюбил он с первого
взгляда.
И потому, быть может, единственным существом, которое встретило
Тристана в Тинтайоле с искренней радостью, была его любимая собака. Да
и сам он только пятнистой, брылястой Луше по-настоящему и обрадовался.
Тристан действительно был теперь совсем другим человеком.
Юношескому восторгу, который тогда, по возвращении с острова Святого
Самсунга, оказался сильнее усталости и свербящей боли глубоких ран, не
было больше места в его сердце. Он улыбался, он поднимал свой кубок с
игристым вином, он выдавал красивые стихотворные экспромты во славу
короля и новой королевы Корнуолла — прекрасной белокурой Изольды, он
играл им на арфе и роте и даже на самодельной гитаре, которую Изольда
сберегла для него и вместе со своими вещами доставила в Тинтайоль, а
потом по уже сложившейся традиции исполнял диковинные песни разных
народов, радуя слух всех собравшихся в торжественной королевской зале.
Но то был не его праздник, Тристан участвовал в общих свадебных
игрищах, однако же был ото всех и от всего отдельно. Кажется, Марк
даже почувствовал это, но ничего не сказал любимому племяннику.
Мало
ли что, все-таки ж юному… да нет, теперь уже не юному, а молодому
рыцарю довелось пройти очень трудный путь со многими битвами и
ранениями. Мой мальчик просто устал
, — думал Марк, про себя продолжая
называть его мальчиком. Но главное, король был по-настоящему счастлив
в день своего венчания и не хотел омрачать никакой печалью светлую
радость брачного ритуала.
Разумеется, новоиспеченная королева тоже была не в себе, но ей-то
как раз приходилось намного легче, чем Тристану. Проще было играть
свою роль — роль чужестранки, едва покинувшей родину, роль вчерашней
юной принцессы, в одночасье расставшейся с отцом и матерью, со всеми
дорогими ей людьми, оставившей за морем подруг, служанок, лошадей,
собак, любимый замок с таким привычным, умиротворяющим видом из окошка
на широкую реку и заливные луга. Молодая ирландка и не должна была
вести себя иначе в Корнуолле в эти первые дни. Ее потерянность и
грусть лишь умиляли старого Марка и вызывали в нем еще большую страсть
и нежность.
Пиршество по поводу величайшей в истории Корнуолла свадьбы
катилось к концу. Уже у многих не хватало сил ни пить, ни есть, ни
петь, ни танцевать. И наконец ночная тьма опустилась на Тинтайоль.
Непроглядная тьма, без луны и звезд, потому как небо еще с вечера
затянуло низкими, плотными тучами.
Улучив момент, Тристан отозвал дядю в сторонку и как мужчина
мужчине объяснил ему суть ирландского обычая, согласно которому
суженая в первую брачную ночь отдается жениху при полностью погашенном
свете, ведь стыдливость невесты — одна из главных добродетелей ее, а к
тому же утрата девства — великое таинство, и как оно совершается, не
должны видеть не только люди, но даже призраки ночи, по преданию,
залетающие на огонек. Вот почему ни один факел не должен гореть в
королевских покоях во время этого знаменательного события.
Марк выслушал племянника, согласился, что ирландский обычай
красив, и обещал не нарушать тех правил, каким намерена следовать его
молодая жена.
А потом, когда Марк и Изольда возлегли на брачное ложе, к ним в
покои вступила Бригитта, внесла заветный кувшин с любовным напитком —
сюрприз для короля — и подробно, стихами, как она это умела, обученная
в действительности самими исландскими скальдами, рассказала Марку, для
чего служит напиток и как его следует употреблять.
И Марк был в восхищении от этой еще более красивой традиции и
осушил половину кубка, и подивился возникшим у него ощущениям.
Бригитта, впрочем, предупредила, что пить волшебное зелье нелегко,
поэтому Марк не закашлялся, а только выпучил от неожиданности глаза,
покраснел весь, как рак, но тут же расслабился и пришел буквально в
неописуемый восторг. По телу его разлилось неземное, неведомое ему
ранее блаженство.
В кувшине, разумеется, был все тот же скотч, о чем теперь уже
знала и Бригитта. Изольда, кстати, весь вечер активно подливала Марку
самых лучших сортов игристого вина. Расчет оказался верен: виски стало
последней каплей, переполнившей чашу. Король быстро сделался
благостным и рассеянным. Он, правда, внимательно проследил, как
Изольда глотнула из кубка следом за ним, и даже спросил, почему это
Бригитта подает королеве второй кубок.
— Так это же кубок с простым яблочным компотом, — пояснила
служанка. — Мужчинам не полагается, а женщинам, сами понимаете,
нелегко проглотить подобную огненную водицу не запивая.
Марк рассмеялся, довольный собою. А Изольда, как научил ее
Тристан (старый трюк, известный любому разведчику) незаметно выпустила
в кубок с запивкой все, что успела набрать в рот из первого. Все-таки
она побаивалась: вдруг капли на донышке еще способны действовать? А
для Бригитты — существовало другое объяснение: накануне
ответственнейшей операции по одурачиванию короля Марка ей просто
нельзя было терять контроля над собой.
И вот все выпито. Бригитта задувает факелы. Один, второй, третий…
Изольда выпархивает из-под одеяла, на минуточку, по нужде, и
возвращается, когда уже совсем темно в покоях, король берет ее (Ее ли?
Ну а кого же еще?! Ну конечно, ее, королеву!), король страстен, король
счастлив, супруга его кричит натуральным криком боли, и кровь течет по
ее ногам, пачкая белоснежные простыни, а король ласкает свою любимую
молодую жену и утешает ее, и никак не хочет отпустить, но потом
все-таки забывается сном, и Бригитта выскальзывает из объятий, а
Изольда, стоящая тут же, за их головами, ложится, и Бригитта, наскоро
приведя себя в порядок, ходит вновь по просторным королевским покоям и
зажигает факелы один за другим, один за другим…
О, черт! — думала Бригитта. — Разве так мечтала я потерять свою
драгоценную девственность? Но чего не сделаешь, право, для любимой
хозяйки! Однако после такого, может быть, я все-таки заслужила
кое-чего приятного и для себя самой?..
Сильнейшая, небывалая гроза пролилась в ту ночь надо всем
Корнуоллом, прогремела в облаках, просверкала ветвистыми молниями,
прошумела в листве резкими порывами ветра. А наутро, когда выглянуло
солнце и запели птицы, мир выглядел свежим, умытым, ласковым.
Тристан поднялся ранехонько и по старой памяти отправился пасти
свиней. Теперь это уже не входило в его обязанности, но вспомнить
молодость было приятно. Он так и подумал:
Вспомнить молодость
. В
свои-то двадцать пять. Или сколько ему? Посчитать точно было теперь
очень непросто. На войне год за три идет. А здесь? Когда в тебе одном
два человека, две души, когда живешь в двух мирах одновременно, да еще
с представителем третьего общаешься?.. Он ощущал себя пятидесятилетним
стареющим героем, потому что было ему теперь от роду столько, сколько
Тристану Лотианскому и Ивану Горюнову, вместе взятым.
Все эти грустные мысли прокручивались в голове как-то необычайно
легко, они были ностальгически светлыми и даже немножечко смешными.
Да, именно так: светлые, печально-смешные мысли. Они походили на
разбежавшихся по яркому зеленому лугу крепеньких, розовых,
подрастающих поросят.
А дядя нашего свинопаса отсыпался, разумеется, до полудня, даже
еще дольше — до обеда.
Обед по случаю замечательной погоды устроен был под открытым
небом, в саду. И любимая жена Марка сидела по левую руку от него, а
любимый
...Закладка в соц.сетях
