Жанр: Фантастика
Бригадир державы 04. Царская пленница
... сверток на
пол. Связанные пачки купюр самого высокого достоинства разлетелись по всему полу.
Наступила долгая пауза. Наконец Антон Иванович пришел в себя и глухим голосом
спросил:
- Это сколько же здесь денег?
- Извини, брат, не знаю. Негде было счесть. В поездке все время на глазах. Не хотел
народ в соблазн вводить.
- Да где же ты столько взял?
- Ишь ты, какой любопытный. Где взял, там больше нет.
Делая денежный подарок, я следил за реакцией прабабки, пытаясь проверить свои
подозрения по поводу ее "ушлости". Чичерина экзамен выдержала, никакой алчности в ее
взгляде я не заметил, только удивление.
- Алексей Григорьевич, - сказала она, кажется, наконец поверив, что я - это я. -
Зачем столько-то дарить, вам самому деньги понадобятся.
- Это не последние, - уверил я ее, - больше понадобится, еще добуду. Вам же
хозяйство поднимать...
- Алексей Григорьевич, а это правда вы? - не удержалась уточнить прабабка.
- Аннет, неужели ты думаешь, что чужой человек стал бы дарить нам столько денег? -
сердясь неизвестно на что, перебил ее муж.
- Простите меня, но раньше вы были такой статный, высокий. Вы, что, навсегда таким
останетесь? - виновато спросила меня Анна Семеновна, не отвечая на реплику мужа.
- Он и сейчас ничего, - вмешался предок. - И рост у него вполне приличный, глядишь,
еще подрастет, какие его годы...
- Об этом я ничего не знаю. Таким, чтобы не поймали, меня сделал один странный
человек, когда мы с ним сбежали из Петропавловской крепости. Ну, вроде как заколдовал, а как
расколдоваться - не сказал. Такие-то дела.
- А как ваша жена? - спросила Анна Семеновна, постепенно выходя из шокового
состояния...
- Да, да, - подхватил и предок, - как, что с Алей?
Я вкратце рассказал о ее "сложных" отношениях с императором, ссылке в монастырь и
нашем последнем свидании.
- Теперь я хочу попытаться через знакомого епископа узнать, можно ли как-нибудь ее
оттуда вытащить и обойти Павла.
- Что за епископ? - заинтересовалась Аннет.
- Он нас с Алей венчал, классный дед.
- Какой дед? - не поняла она.
- Хороший, - поправился я.
- Он, что, тоже наш родственник? - как мне показалась, с тревогой, за странную
мужнину родню, спросила Анна Семеновна.
- Почему родственник? Он просто епископ.
- Но, вы же сказали, что он хороший дед!
- Вот вы о чем, я сказал в том смысле, что епископ хороший старик.
- А как вы в таком виде к нему обратитесь? Тоже скажете, что вас заколдовали?
- Скажу, что по поручению Крылова, или еще что-нибудь придумаю.
- А из какой он епархии? - продолжала любопытствовать прабабка.
- Из здешней, его зовут отцом Филаретом.
- Так это вы говорите о нашем епископе?
- Не знаю, наверное.
- Тогда совсем другое дело! Он меня крестил, и мы с ним очень дружны. Давайте я ему
письмо напишу.
- Это было бы чудесно!
Предложение меня обрадовало. Если за свою родственницу будет радеть хорошая
знакомая владыки, да еще и родственница губернатора - это будет логичнее, чем никому не
известный басурманин. На том и порешили.
Пока мы разговаривали на отвлеченные темы, деньги по-прежнему лежали
разбросанными на полу, что явно смущало хозяев. Антон Иванович все время косился на двери
- вдруг, без спроса войдет кто-нибудь из слуг, и молва об их несметном богатстве разнесется
по округе.
- Мне нужно привести себя в порядок, - сказал я. - Антон, будь другом, прикажи
истопить баню.
Упоминание о бане, в которой да женитьбы он проводил немало времени в приятной
женской компании, слегка смутило предка. Он стрельнул взглядом в сторону жены, и
торопливо собрав с пола разбросанные деньги, пошел распорядиться, а я отправился в свою
прежнюю комнату.
Когда баня была готова, за мной зашел дворовый мальчишка и вызвался проводить. Я дал
ему "конфект" и отпустил. Дорогу я знал и сам. Мылся в этот раз я, увы, в полном одиночестве.
"Коллективные" помывки с появлением в имении молодой хозяйки прекратились.
Вечер прошел в семейной обстановке. Прабабушка с неиссякаемым любопытством
выжимала из меня футурологические сведенья о том, что в скором времени будут носить,
пыталась узнать климатические прогнозы на урожаи в ближайшие годы и прочие частности.
К сожалению, я не смог ответить ни на один конкретный вопрос. Все что, я мог рассказать
- это фантастические в их понимании байки о будущем развитии техники, что звучало в
интерьерах восемнадцатого века неубедительно и сказочно.
Политика Анну Семеновну не интересовала. Мои же рассказы о модах женской одежды в
двадцатом и двадцать первом веке вызывали удивление и недоверие. В остальном, все было
очень мило и по-домашнему. Свечи мягко освещали стол с серебряной посудой и деревенской
снедью, хозяева охали и ахали после рассказа о каждом из моих приключений.
Поразительно, но Анна Семеновна, мало того, что была лет на семь младше меня, и дети у
нее были в далекой перспективе, начала относиться ко мне с материнской нежностью и
заботой. Было очень забавно, Когда с высоты своего родственного статуса прапрабабушки она
начинала учить меня жизни.
Засиделись мы почти до полуночи, после чего молодые отправились догуливать медовый
месяц, а я ушел ночевать в свою прежнюю комнату. Заснул я быстро и проспал до позднего
утра. Молодые к этому времени уже встали и пили в малой гостиной "кофей".
Меня встретили приветливыми улыбками и тут же усадили завтракать. Однако вскоре я
заметил, что Анна Семеновна сидит за столом как на иголках. Оказалось, что ей так не
терпелось реформировать запущенное хозяйство. Антон Иванович, тот никуда не торопился,
зевал в кулак, добродушно ухмылялся и подтрунивал над жениным трудовым пылом. Я
напомнил прабабке о рекомендательном письме владыке, что дало ей повод встать из-за стола и
покинуть нас.
- Ну, как ты, - спросил я предка, - счастлив?
Он кивнул головой и расплылся в улыбке.
- Аннет очень достойная женщина и прекрасная хозяйка, - сообщил он. - Ты бы брат,
ее слушал и делал, как она велит. Все у тебя было бы ладно.
Я удивленно посмотрел на этого новоявленного подкаблучника и ничего не ответил. В это
время вернулась прабабка с письмом. Я попросил разрешения и прочитал ее послание. Писать
по-русски Аннет не умела. Мало того, в каждом слове у нее было от одной до трех ошибок.
Однако суть, при желании, уловить было можно.
- Владыка из простой семьи и не понимает по-французски, - извиняющимся тоном
объяснила она странности своего послания. - Приходится ему писать на русском диалекте. Он
меня знает и не обидится.
Отдав письмо, молодая супруга намылилась заняться хозяйственными делами, а предок,
напротив, приятно провести время. Я занял компромиссную позицию и предложил ему
проводить меня до города верхом, заодно и размяться. Идея Антону Ивановичу понравилась, и
он тут же велел седлать лошадей.
Мой первый опыт верховой езды, случившийся, когда я гонялся за кирасирами, увезшими
Алю, закончился растертыми бедрами и отбитым "дерзальным" местом. Поэтому
передвигаться таким видом транспорта мне очень не нравилось. Но ничего другого не
оставалось. Моя коляска осталась в каретном сарае в сгоревшей разбойничьей мызе, карету
увела Юлия, захаркинский экипаж оказался нужен прабабке, оставался тяжелый рыдван, в
котором я выглядел бы совершенно нелепо.
Мне запрягли высокого гнедого жеребца, как мне показалось, по его экстерьеру, не очень
хороших кровей, но довольно резвого, Для знакомства я угостил его куском хлеба с солью,
потрепал по холке и, неожиданно для себя, легко вскочил в седло. Не знаю, чьим телом я теперь
пользовался и какова механика переселения душ и тел, но то, что я удивительно гармонично
вписался в седло, почувствовал сразу.
Мне уже несколько раз пришлось испытать это удивительное ощущение. Я уже упоминал,
что был поражен своей гибкостью и ловкостью, когда за мной гонялся покойный Микулушка.
Теперь я сидел на лошади и чувствовал себя в седле комфортно и приятно. Конь прядал ушами,
пританцовывал от нетерпения и беспрекословно слушался каждого движения повода.
Антон Иванович сел в седло куда менее легко, чем я. Мой взгляд тут же зафиксировал все
допущенные им при этом ошибки. Ей Богу, о чем, о чем, а о верховой езде я не имею никакого
представления. Весь мой теоретический опыт начинался и заканчивался на американских
вестернах и цирковой джигитовке.
Анна Семеновна с заметным нетерпением ожидала, когда мы, наконец, уедем, чтобы
заняться хозяйственными делами. Я не стал испытывать ее терпения. Мы сердечно
попрощались, Антон Иванович расцеловал жену, и мы с ним выехали из усадьбы.
Время было полуденное. По небу восточный ветер гнал кучевые облака. Лето прошло, и с
каждым днем делалось все прохладней. Полевые работы закончились, и в деревне было людно.
Мы, не торопясь, ехали по единственной сельской улице. Крестьяне нам кланялись, мы
отвечали, и только выехав за околицу, пустили лошадей крупной рысью. Антон Иванович был в
штатском и выглядел типичным помещиком.
Я выбрал неопределенный прикид и мог, при желании, выдать себя за кого угодно.
- Давай-ка наперегонки? - крикнул мне лейб-егерь.
- Давай, - откликнулся я и пришпорил гнедого.
Конь с места взял в карьер, и я вырвался вперед. Меня тут же захватила верховая езда. К
сожалению, оказалось, что моему полукровному скакуну при настоящей скачке не хватает
дыхания. У предка конь был легче на ногу, и он вырвался вперед.
Проскакав верст пять, Антон Иванович остановился и крикнул, что дальше не поедет. Мы
с ним спешились и попрощались, предок смахнул слезу, и мы даже расцеловались, хотя я
намеревался обернуться через несколько дней, и нам можно было обойтись без столь
трогательного расставания.
Дальше я поехал один. Верхом путь показался значительно короче, чем в экипаже, и я
радовался, что приеду рано и у меня в запасе оказывается почти половина дня. Однако человек
предполагает, а Бог располагает: внезапно гнедой заржал, перешел на шаг и захромал.
Пришлось спешиваться и смотреть, что с ним случилось. Оказалось что у него ни много,
ни мало, оторвалась подкова. Причем не полностью, а болталась на одном гвозде и поранила
бабку на передней ноге. Я поднял его ногу и понял, что самому, без инструментов мне с ней
никак не справиться.
Проклиная халтурщика-кузнеца, я пожертвовал своею рубашкой, чтобы обмотать ногу
бедной животине, и дальше повел коня в поводу. Гнедой упирался, мотал головой и стопорил
движение, так что мне пригодилось тянуть его за повод. До Троицка было еще верст шесть, и
передвигаться таким образом мне совсем не улыбалось. Пришлось свернуть в ближайшую
деревню и искать кузницу.
Это сомнительное, с точки зрения связей с "нечистым", заведение скрывалось за
сгнившим и местами повалившемся плетнем.
Я проехал на захламленную территорию и оказался свидетелем жестокой помещичьей
тирании. На грязной соломе, раскинув руки и ноги, лежал крупный мужчина в прокопченной
холщевой крестьянской одежде с грубым кожаным фартуком, закрывавшим ему живот и грудь,
как нетрудно было догадаться, сам кузнец. Рядом с ним стоял аккуратненький человечек в
мурмолке и куцем сюртучке, то ли помещик, то ли управляющий.
- Ну, встань, Пахомушка, - просил он сладким голосом, - чего тебе стоит!
- И не проси, барин, - отвечал грубым голосом кузнец, кося наглым карим глазом, - не
видишь, спиной маюсь!
- Так потом и полежишь, - нудил помещик, - веялку починишь и полежишь. Зерно
мокрое - сгорит!
- И не проси, - категорически отказывался крепостной, - нет такого христианского
закона, чтобы больного принуждать. Креста на тебе нет, барин!
Я подошел к живописной группе и поздоровался. Помещик рассеяно ответил. Он казался
так занят своими бедами, что ему было не до незваных гостей.
- Ну, Пахомушка, я тебе пятачок дам, а ты на него водочки выпьешь! - посулил тиран.
- Сколько? - презрительно переспросил пролетарий. - Пятачок!
- Не хочешь пятачка, дам гривенник! - посулил эксплуататор. - Гляди, новенький,
сияет! - Он вытащил монету и начал прельщать ей больного человека.
Кузнец посмотрел на соблазн, но устоял:
- Никак не могу, в спину вступило!
- А за двугривенный встанешь?
Соблазн удвоился, но кузнец опять устоял. Он сладко потянулся и прикрыл глаза.
- Не замай, барин. Как оклемаюсь, тады и встану. Ничего с твоей веялкой не будет, не
однова дня живем.
- Ну, что вы с ним будете делать! - обратился ко мне как к свидетелю и арбитру
помещик. - Он целыми днями лежит и не работает! И все у него вступает, то в спину, то в
живот, то глазами ничего не видит!
- А где есть закон, что человеку недужить не положено?! - откликнулся кузнец. -
Коли хворый, не замай. Оно и видно, что креста на тебе нет, барин!
- Если хотите, я его полечу, - предложил я, наблюдая эту забавную сценку.
- А вы, молодой человек, сможете? - обрадовался нежданной помощи тиран.
- Смогу. Я лейпцигский студент-медик, - соврал я. - Мне стоит посмотреть на
человека и насквозь его видно.
- Помогите, голубь вы наш, благодетель! Заставьте за вас век Бога молить. Пахом, он
кузнец справный, и мужик хороший, только болезненный очень.
"Справный мужик" открыл на мгновение глаза, удовлетворенно поглядел на помещика и,
как мне показалось, собрался по настоящему соснуть.
Я оставил гнедого, подошел к больному и присел перед ним на корточки. Кузнец это
почувствовал и глянул на меня насмешливо, с угрозой. Подмигнул и опять закрыл глаза.
- Вы знаете, милостивый государь, - обратился я к крепостнику, - ваш Пахом
действительно очень болен. Думаю, того и гляди помрет.
- Не может того быть! - всполошился помещик.
Пахом же, не открывая глаз, довольно осклабился.
- И болезнь у него заразная. Думаю, самое правильное - пристрелить его, чтобы не
мучился.
- Как так пристрелить?!
- Очень просто, из пистолета.
Я подошел к лошади и вытащил из седельной кобуры крупнокалиберный пистолет, тот,
что отобрал у Мити в его бытность разбойником.
- Вы это, право, что, серьезно? - испугался барин, а сам больной, сквозь прикрытые
веки наблюдал за моими действиями.
- Серьезней некуда. Попа будете звать его соборовать, или уж потом пускай сразу
отпоет?
- У нас здесь нет церкви, нужно посылать в город, - добросовестно проинформировал
помещик.
- Так долго я ждать не смогу, у моей лошади подкова оторвалась. Придется взять грех на
душу.
Пахом никак не реагировал на мой розыгрыш и продолжал насмешливо усмехаться. Тогда
я пошел дальше, чем простая угроза. Взвел курок и сказал:
- Во имя отца, сына и святого духа. Покойся, Пахом, с миром. Аминь.
После чего начал целиться несчастному кузнецу в голову. Однако мужик оказался крепок
и не сдавался, хотя и начал немного трусить.
- Ты малый, того, не шуткуй так! - наконец не выдержав, сказал он, полностью
открывая глаза.
- А я и не шуткую, - серьезно сказал я и выстрелил.
- Ааааа! - взвыл оглушенный и ослепленный выстрелом кузнец, вскочил и бросился
бежать в кузницу. - Убили, люди добрые! Убил ирод проклятый!
- Вы, вы, вы! - затараторил помещик, а я сокрушенно покачал головой.
- Надо же, с двух шагов промазал! Ничего, сейчас перезаряжу и добью.
- Пахомушка! - опять закричал барин и бросился в кузницу за своим больным
мастером.
Я, перезаряжая на ходу пистолет, пошел за ним следом.
- Не надо! - закричали разом два голоса, как только я вошел под закопченные своды
мастерской.
- Никак выздоровел? - удивился я.
- Здоров я, барин, прошла спина! Не стреляй, Богом молю! - поклялся проснувшийся,
наконец, кузнец, выглядывая из-за спины барина.
Самоотверженный же помещик своим тщедушным телом закрывал крепостного и
умоляюще смотрел на меня.
- И веялку починишь?
- Починю, Богом клянусь!
- И лошадь мне перекуешь?
- Перекую, Богом клянусь!
- И колбасить больше не будешь?
- Не буду! Колбасу в рот до самой смерти не возьму! Богом клянусь! - заодно
пообещал Пахом.
Таким образом, конфликт благополучно разрешился к общему удовольствию. Барин, икая
от страха и глядя на меня мутным взглядом, поспешно ретировался. Пахом, забыв все свои
болезни, срочно разжигал и раздувал горн, я стоял на страже с пистолетом в руке, чтобы не дать
ему возможность даже и помыслить о какой-нибудь пакости.
Под присмотром кузнец работал споро и так расчувствовался, что не только поменял
оторвавшуюся подкову, но на всякий случай перековал и все остальные.
Кончил он уже в сумерках. Я расплатился с ним за работу и вскоре уже въезжал в нашу
уездную столицу. Здесь все было по-старому, только листва на деревьях поредела и сделалась
грубой и темной.
Остановиться я собирался по старой памяти у "нашего" крепостного крестьянина,
отпущенного на оброк. Фрол Исаевич Котомкин держал в Троицке единственную на весь город
портняжную мастерскую, шил плохо, но без конкуренции преуспевал.
Ворота портновского дома были заперты по случаю вечернего времени, и я долго
стучался, пока не вышла хозяйка.
Я назвался родственником их барина и сказал, что хочу поговорить с хозяином.
Самое забавное, что, довольно долго прожив у Котомкиных, я так и не узнал имени
хозяйки. Дочь звала ее "мамушка", портной - "жена", а все прочие, включая меня, -
"хозяйка". Котомкина приветливо улыбнулась и пригласила пройти в дом. Фрол Исаевич тоже
мне обрадовался, что меня, признаться, удивило, и сразу же повел в гостевую комнату. Он был
продвинутым крестьянином и не жаловал помещиков-крепостников.
Здесь мы провели с Алей первые дни медового месяца. В комнате все было как и прежде,
и на меня нахлынули воспоминания. Чтобы не показать волнения, я повторил, что являюсь
родственником Крыловых, и спросил позволения пожить у них несколько дней.
- А не братец ли вы Алексей Григорьевича? - неожиданно спросил Котомкин.
С моей внешностью я походил скорее на родственника князя Юсупова, чем на Крылова.
- Братец, - на всякий случай подтвердил я.
- Ну, как он голубчик? - с волнением в голосе, спросил Фрол Исаевич. - Нашел
Алевтину?
Говорить на эту тему я не мог и ответил уклончиво.
- Сам он ничего, а вот о жене пока ничего не известно.
- Ох, горе-то, какое. Сам-то сильно кручинится?
- Сильно. Да я тоже по этому делу хлопочу. Братцу помогаю.
- Может, и мы на что сгодимся? - предложил портной. - Оченно уж они нам по сердцу
пришлись. Мои- то дуры так плакали когда узнали, что Алевтину заарестовали и неведомо
куда увезли.
Меня хорошее к нам отношение тронуло. На такую сердечность я как-то не рассчитывал.
- А как вы узнали, что я брат Алексея?
- Как же не узнать, когда у вас, почитай, одно лицо.
В этот момент дверь в комнату деликатно приоткрылась, и в нее протиснулись хозяйка с
дочерью Дуней. Судя по всему, они наш разговор слушали из коридора и не утерпели
вмешаться.
- Алюшка-то хоть жива-здорова? - спросила Дуня, пересиливая робость перед чужим
человеком.
- Была здорова, - ответил я, - надеюсь, что и теперь... Ее в какой-то монастырь
увезли. Хочу попробовать через архиерея узнать. Он-то сам в городе?
- Кто его знает, мы в церкву по воскресеньям ходим, - ответил за всех Фрол Исаевич.
- Ох, грехи наши тяжкие, - вздохнула хозяйка. - За что-то Господь-то прогневался.
Ох, как душу девушку-то жалко. Каково ей, бедной, у чужих людей. А сам-то Алексей
Григорьевич, где обретается?
- В Петербурге хлопочет... - неопределенно ответил я.
- Ну, отдыхайте, сударь, - сказал портной, не очень вежливо выдавливая женщин из
комнаты.
Котомкины ушли. Первым делом я подошел к зеркалу, повешенному на стену еще Алей.
Из него на меня смотрел прыщеватый подросток с тонкой шеей и удивленными глазами, сильно
смахивающий на меня, каким я был лет пятнадцать тому назад.
- Ну, алхимик, ну инопланетянин! - с восхищением подумал я. - Как это, интересно, у
него получается?!
Когда видишь такие фокусы, невольно начнешь верить во всякую чертовщину.
Единственно, что мне было непонятно, как при таких способностях и возможностях он
позволил заточить себя в крепости.
Дальше мои мысли переключились "на себя любимого". Я разглядывал полузабытую
юную физиономию и невольно вернулся в прошлое, со всеми его тогдашними переживаниями и
трудностями. О прошедшей юности я никогда особенно не грустил, тем более что сам себе в то
время очень не нравился, ибо пребывал в прыщаво-цыплячьем виде, и девочки на меня не
обращали никакого внимания. Поэтому никаких ностальгических настроений
наивно-удивленная физиономия, смотревшая на меня из зеркала, не вызвала.
К своему новому юному облику я подошел прагматично. По виду теперь мне можно было
дать лет пятнадцать, и я просчитал, что это может затруднить общение с архиереем и прочими
городскими знакомыми. Кто знает, будут ли они всерьез воспринимать недоросля.
За окном уже совсем стемнело. Я утомился за длинный день и решил не ломать себе
загодя голову, а все дела отложить на завтра. Помывшись с дороги, я разделся и лег в нашу с
Алей постель. Однако сразу уснуть мне не удалось. Слишком эта комната и кровать
напоминали о недавнем прошлом...
Утро задалось серенькое и скучное. Я быстро оделся, позавтракал и отправился в церковь
к заутрене. Служил ее мой знакомец отец Никодим. Народу по буднему дню было мало, в
основном старички и старушки. У образов, как и положено, горели свечи, пахло ладаном.
Священник был невыспавшийся, хмурый и, кажется, комкал службу. Я исправно крестился и
кланялся, оглядываясь на честной народ, и вроде бы ничего не напутал в обрядовой части.
Когда служба кончилась, я подошел к батюшке под благословение и спросил его, где сейчас
владыка.
- А на что он тебе, отрок? - лениво поинтересовался священник, торопясь, судя по
густому перегарному духу, опохмелиться.
- Дело у меня к нему, - ответил я, не собираясь вдаваться в подробности.
- Ишь ты, дело у него, - ухмыльнулся поп. - Коли так, обождать придется. Ждем
владыку днями, а где он сейчас обретается, мне то неведомо. Видать, по епархии колесит. Ему
до всякой мелочи дело есть.
- Может, он в губернском городе?
- Это навряд, - покачал головой отец Никодим, - не любит он города, больше по
малым храмам ездит... Оставайся с Богом.
- Значит, когда сюда приедет - неизвестно? - расстроено переспросил я уходящего
священника.
- Эка тебе приспичило. Уж не жениться ли собрался?
Я не ответил и побрел к выходу. Мне опять предстояло ждать у моря погоды, чем я,
собственно, и занимался все последнее время.
У Котомкиных в доме весь люд был в делах, даже поговорить было не с кем. Сидеть без
дела в пустой комнате я не хотел и потому предпочел пойти побродить по городу.
Глава двадцать вторая
Вы любите чужие маленькие города без достопримечательностей? Вы любите пыльные
улицы и глухие заборы? Изредка мелькнет за приотворенной калиткой лицо любопытного,
оглядит тебя и скроется в тайне чужой жизни. Вы медленно идете куда-то безо всякой цели,
боясь, что и это скромное развлечение скоро кончится городской околицей. Не знаю, как вам, а
мне вскоре сделалось скучно. Меня потянуло на подвиги, и я пошел в сторону хоромины, где
меня чуть не принесли в жертву Вельзевулу.
Задами и огородами до этого мрачного места было недалеко, и вскоре я оказался у его
глухой стены. Ворота были прочно заперты, и никаких признаков жизни за ними видно не
было.
Я пошел к знакомому лазу в частоколе, через который мы с Иваном когда-то отсюда
выбирались. Все здесь вроде бы оставалось таким же, как и тогда, но сам лаз исчез. Бревна
были плотно подогнаны друг к другу и черны от времени. Никаких следов ремонта я найти не
смог.
Я подумал, что перепутал направление, и двинулся в другую от ворот сторону. Там рос
густой колючий кустарник Я вернулся назад и начал дотошно изучать изгородь. Ничего
похожего на лаз и тропинку найти не удалось Скука как-то сама собой прошла, и мне ужасно
хотелось попасть внутрь этого таинственного места.
Я обошел всю огороженную территорию, примериваясь, как можно туда попасть. Даже
при моей нынешней мальчишеской ловкости, сделать это было невозможно. Мало того, что
бревна были очень высоки и отшлифованы строителями и временем, сверху их венчали острые
ржавые пики Ворота тоже были устроены так, что без приспособлений перелезть через них
было невозможно
Я уселся на коновязный столбик и начал ломать себе голову, как перелезть через ограду.
Было обидно, что я, представитель века передовых технологий, не могу придумать способ
преодолеть средневековое фортификационное сооружение.
Придумалось три варианта. Первый, самый здравый, - повернуться и убраться восвояси,
дабы не гневить судьбу и не нарываться на встречу с крутыми ребятами, имеющими
мистические способности. Второй - пойти в близлежащий лес нарезать длинных веток и
сделать из них что-нибудь вроде лестницы. Третий - отправиться в город и купить в скобяной
лавке необходимое снаряжение. Это вариант я и выбрал.
По прошествии времени, я начинаю думать, что в тот момент мне подсознательно
сделалось страшно и я, обманывая себя, начал оттягивать начало экспедиции. К тому же у меня
с собой был один перочинный ножичек, и попади я в передрягу, мне нечем было обороняться.
Для бешеной собаки сто верст не крюк, а для пацановых ног не расстояние. Весело
насвистывая, я отправился в центр города. Как и давеча вечером, его населения на улицах
видно не было, только брехали за высокими заборами редкие собаки, да домашние животные
бродили в окрестностях своих подворий.
В торговых рядах была та же спокойная сонливая обстановка, как и везде, и даже у
трактиров не толпился народ. В скобяной лавке мне обрадовались как дорогому, нежданному
гостю и начали пытаться впарить самый разнообразный товар.
Однако я, как дворянский отрок, шикнул на приказчиков и сам занялся отбором
инвентаря. Первым делом мне была нужна толстая веревка, далее что-то вроде абордажного
крюка и легкий, по руке, топор. Все это отыскалось довольно быстро. На роль крюка я выбрал
якорь для шлюпки. Он был тяжеловат, но ничего другого, более подходящего в продаже не
было.
Оплатив и упаковав снаряжение, я заскочил к Котомкиным пообедать. Обед затянулся и
порядком меня отяжелил, однако лазать по стенам на голодный желудок мне не хотелось.
Прихватив с собой, кроме "альпинистского" с
...Закладка в соц.сетях
