Жанр: Фантастика
Бригадир державы 02. Волчья сыть
... Трегубова и добавил груза, чтобы жизнь ему не казалась раем.
После чего выставил всех из комнаты, объявив, что мне нужно его осмотреть.
Удивительное дело, раны Василия Ивановича заживали с поразительной быстротой.
Причем ни одна из них не воспалилась. Перед тем, как покинуть больного, я приладил себе под
треуголку экранированную ермолку - мне не хотелось, чтобы Аля сегодня копалась в моих
мыслях.
По пути в отведенные нам апартаменты, я зашел в библиотеку, которой хвастался Кузьма
Платонович.
В комнате, обставленной мягкими диванами и креслами, библиотечную функцию
выполнял тяжелый дубовый шкаф с несколькими французскими романами, томиком
Державина, "Бедной Лизой" Карамзина, пьесами И. А. Крылова (вот уж не знал, что
баснописец в молодости баловался драматургией) и периодикой: несколькими номерами
газеты "Экономический магазин" и подшивками "Московского журнала" за 1791-1792 годы.
"Свежая печать" меня заинтересовала, и я прихватил журналы в свою комнату.
Глава двенадцатая
Дом Трегубова был очень неплохо спроектирован и обставлен самой модной мебелью.
Нам с Алей предоставили две комнаты: просторную спальню и вторую, поменьше,
долженствующую служить кабинетом или будуаром по выбору гостя.
Я попросил Кузьму Платоновича распорядится принести нам умывальные
принадлежности. Все искомое тут же доставили, и к обеденному времени мы успели привести
себя в порядок и комфортно устроиться.
Как-то так сложилось, что хозяина имения мы с женой в разговорах не поминали.
Обед в трегубовском дом подавали в два часа пополудни, что было довольно поздно для
сельской местности. В трапезной стоял большой общий стол, за которым могло уместиться не
меньше тридцати персон.
В этот раз, считая и нас с Алей, собралось восемь человек. Перед каждым
присутствующим положили полный куверт столового серебра немецкой работы и поставили
дорогую посуду саксонского фарфора. Все это великолепие не очень соотносилось со скромной
одеждой бедных родственников и приживал из обедневших дворян.
Впрочем, когда стали подавать блюда, оказалось, что вся эта роскошь не более, чем
пижонство и бутафория. Домочадцы ели из оловянных тарелок деревянными ложками и
руками, не притрагиваясь к драгоценным приборам. Обед был сытный и обильный, но простой,
без французских изысков.
Трегубов оставался в своей комнате и, видимо, поэтому за столом царило молчание. По
словам Али, отношения между живущими в доме были враждебно-натянутыми. Теперь же,
когда пал ненавистный всем фаворит Вошин, обострялась конкуренция за место в сердце
хозяина, а вместе с этим взаимная неприязнь.
Мне встревать в отношения этой компании было незачем, и я, как и все, молча отобедав,
вернулся в свои апартаменты. По дороге мы с Алей зашли в библиотеку и прихватили с собой
все оставшиеся русские книги.
Аля уже вполне прилично читала мои самодельные прописи, и я решил попробовать
продолжить ее обучение на более подходящих литературных образцах. Для разгона я прочитал
ей несколько стихотворений Державина. Ничего толкового из этого не получилось. Аля не
понимала половины слов, которые употреблял образованный Гаврила Романович, да и я не
сумел адекватно объяснить красоты новаторского силлаботонического стихосложения,
совершенно не соотносящиеся с нерифмованной тонической системой народного стиха.
Притом приходилось постоянно останавливаться, чтобы растолковывать значение слов и целых
фраз.
Я начал выбирать стихи попроще, но и с ними у нас получалось не очень удачно.
Даже "козырное" стихотворение Гаврилы Романовича для Алиного восприятия оказалось
слишком сложным. Я прочитал:
Источник шумный и прохладный
Текущий с горной высоты,
Луга поящий, долы злачны,
Кропящий перлами цветы
О, коль ты мне приятен зришься!
Чем не подходящее чтение для бесхитростной сельской девушки?! Даже одно из самых
известных стихотворений Державина "Водопад", увы, не нашло отклика в сердце
представительницы простого народа.
Алмазна сыплется гора
С высот четыремя скалами,
Жемчугу бездна и сребра
Кипит внизу, бьет вверх буграми;
От брызгов синий холм стоит,
Далече рев в лесу гремит.
Потерпев поражение с поэзией, я перешел на прозу и принялся читать ей вслух "Бедную
Лизу" Карамзина. Аля, уже оценившая "плоды просвещения" в почтительном отношении
домочадцев портного к "грамотеям", слушая нехитрую историю бедной сиротки, начала
подниматься духом до высот великой русской литературы.
Читал я, надо сказать, с "чувствительностью", сообразной трогательному содержанию, не
позволяя себе никаких скептических ухмылок и циничных замечаний. Даже Лизина ветхая
"мать-старушка", которой, по моим подсчетам, должно был быть немногим более тридцати
лет, не сбила меня с сентиментального настроя.
Зато какова была благодарность слушательницы! Аля внимала мне, вперив в пространство
невидящий взгляд, бледнея и сжимая кулачки в трогательных местах повествования. Чем ближе
к трагическому финалу, тем одухотвореннее становилось ее личико. Наконец, неслышные
слезы побежали по ее щекам. Аля беззвучно плакала, боясь прервать плавное течение грустной
истории. Дочитав рассказ до конца, я тихо закрыл книгу.
Аля сидела, потрясенная услышанным. Наконец, словно очнувшись, бросилась мне на
грудь и начала так горько рыдать, как будто только что потеряла самого дорогого человека.
На такую бурную реакцию я совершенно не рассчитывал и не сразу нашелся, как утешить
чувствительную девушку.
Пришлось рассказать ей, как авторы придумывают разные истории, убеждать, что, может
быть, никакой Лизы и на свете-то не было, а все про нее придумал писатель Карамзин из своей
головы. Аля, в конце концов, немного успокоилась, но весь остаток дня ни о чем другом, кроме
Лизы, говорить не могла.
Одно благо, красавец Трегубов начисто вылетел у нее из головы, что меня немного
утешило.
Соприкосновение с высоким искусством, любовью, смертью и вечностью так возбудили
жажду жизни у юной дамы, что она, с трудом дождавшись окончания скучного ужина, сама
предложила побыстрее лечь в постель...
Было еще совсем светло. Рядом с нашими комнатами слонялись праздные дворовые. Аля,
обычно пугливая и стеснительная, презрела все условности и любила меня с такой отчаянной
страстью, как будто нам на следующий день было суждено, как и бедной Лизе, утопиться в
пруду. Измученные африканскими страстями, мы еще засветло заснули как убитые.
Утром следующего дня, сразу после завтрака, в имение явились пристав с двумя
урядниками, присланные исправником, разбираться с жалобой Трегубова на управляющего.
Пристава проводили в спальню Василия Ивановича, где я и встретил его, зайдя навестить
больного.
Полицейский офицер был богатырского вида человек с начинающими седеть усами. Как
мне позже рассказали, он был из бедных дворян с неудачно сложившейся военной карьерой,
вынужденный семейными обстоятельствами перейти из армии в полицию. Трегубов путано
рассказывал офицеру о преступлениях своего бывшего приятеля, а пристав почтительно
слушал, не осмеливаясь перебивать вопросами гвардейского поручика и богача. Разница в их
социальном статусе была так велика, что богатырь принимал любое заявление истца как
руководство к действию. Я даже подумал, что будь Вошин невиннее ягненка, жалоба на него
самого богатого местного землевладельца, даже безо всяких доказательств, сделала бы его
априори виновным.
В знак своего расположения к приставу Трегубов велел подать прямо в спальню угощение,
и полицейский из почтительности выпил несколько стаканов водки почти без закуски и,
только отпущенный хозяином, съел целое блюдо свиного жаркого, после чего, наконец,
отправился за арестантами.
Это редкое и интересное событие собрало у каземата всех без исключения способных
передвигаться обитателей имения. Сам Трегубов, которому я не разрешил встать, наблюдал за
происходящими событиями из окна. Пристав и урядники, как главные действующие лица,
надулись от гордости. Они в данный момент олицетворяли собой величие закона и короны на
глазах почтительной и благодарной публики. Тем более, что арестовывать им предстояло не
какого-нибудь беглого крестьянина, а дворянина-душегуба.
Зрители толпились у входа в узилище, ожидая возможности насладиться видом
поверженного узурпатора. Отдельную группу составляли мы с Алей и Иваном. По какому-то
наитию свыше я прихватил с собой саблю и попросил Ивана на всякий случай зарядить
пистолеты.
Не то чтобы мне хотелось своим воинственным видом пустить окружающим пыль в глаза,
об этом я как раз не думал, у меня внутри присутствовала какая-то тревожная
настороженность. Ожидать, что Иван Иванович, с которым я вполне справлялся один на один,
может в присутствии полиции и толпы недоброжелателей представлять какую-то опасность,
было нелогично. Тем ни менее, какое-то бессознательное предчувствие опасности заставляло
быть настороже.
По приказу пристава сторож отомкнул дверной замок и распахнул тяжелую, оббитую
металлом дверь.
- Выходите! - закричал полицейский в вонючую темноту. - Господин Вошин,
выходите, говорю, именем закона!
Все с напряжением ожидали появления узников. Однако, из каземата никто не вышел.
Пристав еще два раза воззвал к ним, все с тем же результатом. Спектакль давал сбой, и офицер
начал сердиться. Он нахмурился и приказал урядникам:
- А ну-ка, братцы, помогите барину с барыней найти дорогу!
Унтер-офицеры, прислонив свои ружья с примкнутыми длинными штыками к стене,
исчезли в темном помещении. Минуты две зрители таращились на вход, как вдруг животный
крик боли и ужаса ударил по напряженным нервам. Люди невольно отшатнулись от дверей.
Крик возник снова, но тут же, захлебнувшись, оборвался, отчего всем сделалось еще
страшнее. Неожиданно из дверей выскочил один из урядников с искаженным от ужаса лицом и
окровавленной шеей. Он пробежал несколько шагов и, хрипя, упал под ноги остолбеневших
зрителей.
Из его разорванной шеи хлестала темная венозная кровь. Второй унтер по-прежнему
оставался внутри каземата.
Пристав побледнел и начал пятиться от двери, пытаясь вытащить из-за пояса пистолет.
- Выходи, говорю! - крикнул он ослабевшим голосом, переводя оторопелый взгляд с
умирающего подчиненного на страшную черноту дверей.
В конце концов, ему удалось вытащить пистолет и взвести курок.
- Я кому сказал, выходи! - приказал он более уверенно.
Внезапно в дверях что-то мелькнуло, и из помещения выскочило огромное, серого цвета
существо. Я не поверил своим глазам - это была здоровенная немецкая овчарка с
окровавленной пастью.
Она в два прыжка настигла пристава и бросилась ему на грудь. Выронив пистолет,
которым он так и не успел воспользоваться, офицер упал навзничь. Из его разорванного горла
хлынула кровь.
Он попытался закричать, но крик тут же захлебнулся. Время для меня как будто
замедлилось. Я начал видеть множество мелких деталей, фиксировать в памяти позы зрителей
и выражения их лиц. Я успел разглядеть, что у овчарки слишком мощная для собаки шея и
прозрачные холодные глаза. После этого я отметил для себя, что это никакая не собака, а
самый настоящий волк.
В это время зверь напружинил лапы и повернулся всем телом в нашу сторону. Наступила
мертвая тишина. Ужас сковал людей. Слишком все это было неожиданно. Я ощутил, что страх
парализует меня. Такое случается в детских снах - хочется убежать, но нет сил сдвинуться с
места.
Сейчас у меня был явный шанс не проснуться в испуге, а совсем наоборот, очень надолго
уснуть.
Волк, между тем, стоял, не двигаясь с места. Его прозрачные глаза смотрели на меня в
упор. Потом шерсть на его загривке начала подниматься дыбом, толстый хвост опустился к
земле, губы растянулись, обнажив большие желтоватые клыки. Из пасти чудовища капала
розовая, кровавая пена.
Перед зверем стояли, как загипнотизированные, тридцать человек, и никто не делал
попыток напасть на него или хотя бы защититься. Слишком быстрой и страшной была
развернувшаяся перед нашими глазами кровавая трагедия. Животный ужас перед безжалостным
убийцей парализовал человеческую волю.
Мы стояли довольно далеко от входа в каземат, так что между мной и волком было метров
пятнадцать, вполне достаточное расстояние, чтобы не дать неожиданно на себя напасть.
Однако, это обстоятельство не сразу пришло мне в голову. Я, как и все, стоял в оцепенении,
ничего не предпринимая.
Вдруг у зверя по телу пробежала мышечная судорога, и это развеяло чары. Хищник
совершил единственную ошибку, он потерял первоначальный темп. Если бы после убийства
пристава он сразу бросился на толпу, думаю, никто не успел бы оказать ему ни малейшего
сопротивления, тем более, что вооружены были только мы с Иваном.
Волк, готовясь к нападению, начал припадать к земле, в этот момент раздался истошный
женский вопль, потом крики и топот ног. Зрители, вопя от ужаса, бросились бежать к дому.
Стоящая за моей спиной Аля тихо всхлипнула, но осталась стоять на месте.
Страх за нее мгновенно пересилил у меня мистический ужас перед зверем.
- Тихо отходи, - шепотом приказал я ей, не оглядываясь.
Мне стало почему-то очевидно, что главной жертвой хищник выбрал именно меня. Это
как-то было связано с моими отношениями с Вошиным. Однако думать об этом в тот момент у
меня не было времени.
...Я, не мигая, смотрел в прозрачные волчьи глаза. Говорят, что звери не выдерживают
прямого человеческого взгляда. Этот выдерживал. К тому же ненавидел. Глаза его прямо-таки
пылали нечеловеческой, ледяной ненавистью.
Неожиданно для меня он сделал огромный прыжок, преодолев почти половину
разделяющего нас расстояния. Закостеневшей от напряжения рукой я успел выхватить клинок и
бросился ему навстречу. Порыв был не совсем безрассудный, я прикрывал собой Алю. Однако
получилось, что этот выпад спас мне жизнь.
Когда я кинулся на волка, он был уже в прыжке и не мог изменить траекторию полета. Он
летел над землей, вытянув вперед лапы. Думаю, что я чисто машинально отмахнулся от него
саблей и неловко отскочил в сторону, грохнувшись при этом на бок.
Мы с волком, можно сказать, разминулись. Он пролетел дальше места, на котором я
споткнулся и, как и я, покатился по земле. Вскочили мы одновременно, оба, как потом
рассказывала Аля, рыча от бешенства. Когда мы оказались друг перед другом, я понял, отчего
упал зверь.
Каким-то образом я умудрился отсечь ему переднюю лапу. Теперь я стоял лицом к дому и
боковым зрением видел, как убегают недавние зрители и медленно, пятясь, отступает Аля.
Иван тоже оказался за спиной волка и целился в него из пистолета.
Однако я тут же про него забыл. Бой только начинался. Рана не обескуражила зверя. Он
лишь поджал изувеченную лапу и снова готовился к нападению. В его глазах полыхала все та
же ненависть.
Я уже пришел в себя и стоял в позиции, выставив клинок перед собой, чтобы успеть
нанизать на него волчару, если он опять прыгнет на меня. Положение мое только внешне
казалось выигрышным. При падении я так ударился плечом, что перестал владеть рукой. В
принципе, в этот момент я был полностью беззащитен. К счастью, зверь этого не почувствовал.
Он все ниже приседал на задние лапы, готовясь к новому прыжку, чтобы покончить со мной
наверняка.
Однако, прыгнуть он не успел. Сзади него треснул пистолетный выстрел. Иван прицельно
стрелял ему в голову с пяти-шести шагов. Волк подскочил и завертелся на месте, ища нового
врага. Напарник отступил, целясь в него из второго пистолета.
Зверь зарычал и опустил к земле толстый хвост. В этот момент со стороны дома
прозвучал еще один, теперь уже ружейный выстрел.
Я мельком глянул в ту сторону, откуда стреляли, и увидел дымок в окне спальни
Трегубова. Шансы хищника на победу таяли. Теперь у него оказался не один, а несколько
противников. Волк опять рванулся в сторону, наверное, забыв про отрубленную лапу, но
больше не упал, устоял на трех.
Мне было непонятно, то ли пули не причинили ему большого вреда, то ли он был
слишком силен, чтобы его можно было просто так убить.
Я был к нему ближе всех и стал опять главным объектом его ненависти. Он снова зарычал
и бросился на меня, но, слава Богу, без прежнего пыла. Я успел левой рукой поддержать саблю,
так что зверь напоролся мордой на ее острие.
Он отскочил назад, и в этот момент прозвучал второй пистолетный выстрел. Волк опять
завертелся на месте и заскулил, и, неожиданно для меня, побежал к ограде усадьбы. Со
стороны дома опять бухнул выстрел из ружья. Пуля, просвистев около уха, чуть не попала мне в
голову. Это снова неизвестно куда стрелял идиот Трегубов.
Пока я приходил в себя, волк уже подбегал к ограде. Иван, бросив разряженные
пистолеты, успел добежать до каземата, схватил одно из оставленных урядниками ружей и
начал в него целиться.
Зверь в этот момент попытался сходу, с одного маха перескочить через изгородь, но не
смог. Ему не хватило скорости разбега. Он почти добрался до верха и зацепился здоровой
лапой за край забора.
Уже казалось, что ему удастся уйти. Он, извиваясь всем телом, скреб дощатый забор
задними лапами и, помогая себе окровавленной культей, попытался перевалиться на другую
сторону.
Однако к этому моменту Иван успел хорошо прицелиться и выстрелил.
Волк дернулся, завизжали свалился на землю. Мы подбежали к нему. Все было кончено,
он умирал, в агонии скребя землю когтями.
Я почувствовал, как меня всего колотит противная нервная дрожь, и тут же опустился на
землю. Ослабевшие, противно дрожащие ноги больше не желали слушаться. В нашу сторону со
всего двора бежали осмелевшие зрители рассмотреть убитого зверя. Аля, бледная как полотно,
приблизилась и опустилась рядом со мной.
- Уже все хорошо, - сказал я, обнимая ее за плечи. - Не дрожи, малыш, все кончилось.
- Я так испугалась. Как ты думаешь, откуда там волк взялся?
- Сейчас узнаем, пошли, посмотрим, что там делается.
Преодолевая слабость, я встал на ноги и, придерживая здоровой левой рукой
безжизненную правую, пошел к тюрьме. Аля шла рядом, прижимаясь ко мне плечом.
Иван и тюремщик, сторожась, уже подходили к ее дверям. Изнутри не доносилось ни
звука.
- Эй, есть там кто живой, выходи! - крикнул сторож с почтительного расстояния.
Никто не отозвался.
Тогда Иван взял командование в свои руки и отправил сторожа за фонарем. Пока тот
бегал в свою сторожку, я немного пришел в себя и попытался ус покоить Алю.
- Видишь, ничего страшного не происходит. Сейчас войдем внутрь и посмотрим, что там
случилось.
- Нет, пожалуйста, не ходи! - попросила жена, умоляюще заглядывая в глаза. - У тебя
рука болит, вдруг там на вас кто-нибудь нападет.
- Я же не один, а с Иваном. Если хочешь, пойдем с нами. Только там очень плохой запах.
- Ничего, мы привычные.
- Ну, как знаешь.
Прибежал сторож со свечным фонарем, Иван кремнем высек искру, раздул трут, зажег об
него свечку, и мы осторожно вошли внутрь. Мне было очень интересно узнать, что случилось с
Вошиным и его Аграфеной.
В нескольких шагах от входа лежал убитый урядник. Аля вскрикнула и прижалась ко мне.
Мы обошли его стороной и продвинулись внутрь, привыкая к полумраку. У стены валялось
нечто бесформенное, какие-то кровавые лохмотья и, как говорят криминалисты, фрагменты
человеческого тела.
Але стало плохо, и я уговорил ее уйти. Она зажала рот ладонью и опрометью выбежала
наружу. Тюремщик поднял с земли кусок материи. Это был кружевной подол женского платья.
Судя по перепачканным тряпкам, это были останки Аграфены Михайловны. Больше в
помещении никого не было. Иван Иванович бесследно исчез.
От смрада и страшного вида растерзанной человеческой плоти мне сделалось дурно. Я с
трудом выбрался на свежий воздух. Иван с тюремщиком еще некоторое время оставались в
каземате - осматривали камеры, но так никого больше не обнаружили.
- Ты вчера отпирал двери? - спросил я стражника.
- Никак, нет, ваше благородие, ни синь порох. Близко не подходил.
- Тогда кто мог выпустить Вошина?
- Никто-с его не выпускали. Ключ у меня при себe на теле, другого нет.
- Тогда куда он мог подеваться, и кто туда волка посадил?
- Не могу знать, ваше благородие.
Тюремщик был напуган и расстроен. В доказательство своей невиновности он показывал
здоровенный ключ, висевший на цепочке у его пояса.
- Как же оное может быть? Не отпирал я дверей и никого не пущал. Окромя того, и дверь
цела. Ох, пропала моя головушка, запорют меня барин. Ни за что жисти лишусь, - причитал
старый солдат.
Он затравленно озирался и умильно заглядывал нам в глаза, ища сочувствия. Я
выразительно посмотрел на Алю. Она отрицательно покачала головой. Похоже, что старик
действительно был ни при чем.
- Не трясись, старик, - ободрил его Иван, - твоей вины в этом деле нет. Барин за тебя
заступится.
В подтверждение я кивнул и почувствовал режущую боль.
- Погодите, братцы, - сказал я, - что-то у меня с плечом. Как бы не вывих. Мочи нет,
как больно.
Иван и Аля засуетились и помогли мне снять сюртук и рубаху. Я не мог даже пошевелить
рукой.
- Это ничего, ваше благородие, - успокоил меня Иван, осмотрев плечо, - дело пустое.
Неожиданно он рванул за руку. Я взвыл от боли и тут же почувствовал облегчение.
- Ты бы хоть предупредил! - вместо благодарности набросился я на него. - Кто так
делает!
Иван ухмыльнулся:
- Кабы предупредил, ты бы спутался, а так что, дело обычное.
Когда у меня высохла испарина на лбу, и спутники помогли надеть рубаху, Аля
совершенно не к месту сказала:
- А ведь это он тебя, Алеша, хотел загрызть.
- Почему именно меня? Кто подвернулся бы, того и загрыз.
Аля покачала головой.
- Он тебя больше всех ненавидел.
- Что за глупости. Зверь - он и есть зверь. Он ненавидеть не может, - начал объяснять
я, - у него рефлексы.
Меня перебил Иван:
- Понял я, - ударил он себя по коленям. - Оборотень, как пить дать, оборотень!
- В каком это смысле? - не понял я. - Что значит, оборотень?
- То и значит, что давешний барин в зверя обернулся.
"Ни хрена себе Голливуд с Джеком Николсоном в главной роли!" - подумал я и
усомнился:
- Неужели и такое бывает?
- Бывает, - неохотно подтвердил Иван. - Хотя и редко.
Между тем, мертвого зверя дворовые тащили под барское окно. Про убитых людей никто
и не вспомнил. Я подозвал Кузьму Платоновича и попросил распорядиться прибрать погибших.
Он согласно покивал седенькой головкой, пообещал все исполнить и поспешил под прекрасные
хозяйские очи выслуживать себе должность.
Смотреть на мертвого волка мне не хотелось. Век бы мне ничего подобного не видеть.
Никогда еще чувство обреченности не было у меня так сильно, как в те мгновения, когда мы со
зверем смотрели друг другу в глаза.
Гипотеза Ивана о том, что волк - оборотень, была логична. Она связывала все
нестыковки от таинственного исчезновения Вошина до появления зверя в надежно закрытой
тюрьме. Непонятным оставалось только убийство его сообщницы. Впрочем, что я знаю о
психологии этих существ?
Смущало количество ненормальных, с точки зрения здравого смысла, проявлений
"природных аномалий". Мне случалось слышать полуфантастические рассказы о подобных
метаморфозах, но, как правило, от людей, в психической нормальности которых я слегка
сомневался.
Теперь же мне самому довелось столкнуться с совершенно необычным видом живого
существа, о существовании которого не имелось никакой научно проверенной информации.
Получалось, что я начал реально жить в сказочном мире, однако, сомнений по поводу
своей собственной психической "адекватности" у меня не возникло. Все окружающее было
буднично, нормально и "мальчики кровавые в глазах" у меня не плясали.
Немного успокаивали размышления о выборочности нашего восприятия. У Жванецкого
есть рассказ на эту тему: "Я болею, все болеют. Я умираю, все умирают"
Попав в искривленное время и нарушив какие-то неведомые мне законы, я сам
превратился в аномалию. Возможно, этим и объясняются странные знакомства и необычайные
события, в которых я время от времени против своей воли участвую.
Правда, возможно и другое объяснение: я стал присматриваться к людям с других сторон,
чем раньше, и начал замечать те их поступки и качества, на которые раньше просто не обратил
бы внимания. Потому-то никто из моих знакомых и не заводил разговор о том, что он живет
уже пятьсот лет или умеет превращаться в паука. Еще несколько месяцев назад, услышь я такие
откровения, я бы просто стал избегать этого человека, как ненормального.
Теперь все изменилось, и я сам стал более, чем фантастической фигурой. Как и
освобожденный вчера узник, за которого ратовал Иван...
- Как твой знакомец? - спросил я его.
- Отходит, - кратко ответил Иван, отводя в сторону глаза.
- Что же ты мне не сказал?
- Чего там говорить. Коли любопытно, пойди да взгляни.
- Где он?
- Со мной.
- А тебя, кстати, где разместили? - спросил я, испытав укоры совести, за то, что вчера
совершенно забыл про него.
- В конюшне, при лошадях. Где же еще.
- А наш найденыш?
- Я же сказал, что со мной, в конюшне, где ему еще быть.
- Пойдем, посмотрим, может быть, я смогу ему помочь.
- Не надо никому помогать. Ежели судьба ему помереть, то и так помрет, а нет, и без
тебя оклемается.
- Может быть ты, Иван, кончишь темнить? - рассердился я. - Что за манера наводить
тень на плетень.
- Охота, так пойдем, - недовольно ответил он, пожимая плечами. - За показ денег не
просят.
Мы отправились на конюшню. Трегубовских лошадей содержали в просторных стойлах в
отменной чистоте. Мы прошли в закуток, отгороженный от основного помещения
перегородкой, вероятно, подсобное помещение для конюхов.
Там, укрытый овчиной, лежал давешний страдалец. Иван достал ему чистое белье, вымыл
и переодел, и тот выглядел не так страховидно, как вчера. Несмотря на то, что он был
невероятно слаб от голода, выглядел он сильным, волевым человеком, больше привыкшим
командовать, чем повиноваться.
Выражение лица у этого человека было не крестьянское. Его запавшие глаза горели
лихорадочным блеском. Иван вчера хорошо над ним потрудился: не только отмыл в бане
многомесячную грязь, но и подстриг по крестьянской моде ему бороду и волосы на голове.
Освобожденный узник бы
...Закладка в соц.сетях
