Жанр: Фантастика
(Волкодав 3) Знамение пути
... “Тянуть нить за сто вёрст...”
“Наши учёные сделали так, что струной служит самая ткань
мироздания. Поэтому нет разницы, где именно ты находишься, сидишь дома или
путешествуешь. Ты услышишь зов - и сам будешь услышан. - Тут Тилорн помолчал, а
потом вздохнул и добавил: - Мне будет очень недоставать тебя, Волкодав...”
И мне тебя, чуть не сказал ему венн. Но многолетняя привычка к
сдержанности пересилила, и он промолчал. А теперь спрашивал себя: и зачем
ничего не сказал, пока возможность была?.. Хорошо им там, в мире говорящих
коробочек, отзывающихся голосами друзей, и крылатых повозок, легко мчащихся с
континента на континент. Можно уходить из дому и не бояться, что на несколько
лет застрянешь где-нибудь в безвестности, на отшибе от всех...
- Я вернусь в Беловодье, - проговорил он вслух, и Мыш вытянулся на
плече, вопросительно заглядывая в глаза. Но Волкодав обращался не к нему. Он
смотрел на рассветное солнце, ещё не ставшее ослепительным, и думал о том, что,
быть может, негасимым светочем мира любовался сейчас и Тилорн, и иные, кто был
дорог ему. Ведь где бы ни странствовал человек, небо и солнце над всеми одно. -
Я вернусь. А дальше как быть - там разберёмся.
Тронулся с места и зашагал к дороге, более не оборачиваясь. Перед
ним лежало Захолмье, и вечером он собирался достигнуть устья речки Потешки. И
полагал, что до тех пор останавливаться на отдых совершенно необязательно.
... А над священным Харан Кипром, чуть сбоку, плыла большая туча.
Увидишь такую, и сразу сделается очевидно, насколько происходящее в небесах
величественнее и грознее всего, что может содеяться на земле. Может, для
каких-то мелких тучек этот кряж и вправду являлся Заоблачным, но не для этой!
Туча не торопясь шествовала над хребтом, и с высоты небесных сфер, дававших
опору её раскинутым крыльям, страшные пропасти и отвесные горные стены казались
всего лишь морщеватостью на земном лике, кочками, присыпанными снежком.
Срединная часть тучи была увенчана грозовой наковальней, и оттуда вниз, к
горным склонам, неровным косым Климом тянулись густые серые нити. В горах снова
шёл снег.
Озерец к которому Волкодав вышел под вечер, было гораздо обширнее
первого. Оно тянулось, насколько венну было известно, далеко на восток и там
соединялось несколькими длинными проранами с морем. Здешние жители строили
прочные мореходные лодыг и путешествовали на них в Тин-Вилену, и поэтому
название у озера было очень простое: Ковш.
И островов в нём было - как пельменей в глиняном кухонном ковше,
когда хозяйка снимает его с печки и ставит на стол.
То, что, глядя с матёрой суши, несведущий человек посчитал бы
противоположным берегом за нешироким проливом, на самом деле оказывалось
островом, да не одним, а целым их скопищем. Острова разделялись протоками, то
полноводными, то совсем узкими, заросшими камышом. В одних ощущалось довольно
отчётливое течение и среди россыпей подводных камней хорошо ловился судак,
другие оборачивались затонами, чья тёмная гладь давала приют водяным лилиям и
кувшинкам. И дно то представало весёлым и ровным, песчаным, ясно видимым сквозь
чистую воду, то обрывалось непроглядными ямами, то целило в лодочное днище
камнями, коварно затаившимися под самой поверхностью, - заметишь, только когда
уже поздно будет сворачивать..
И вот так - вёрсты и вёрсты. Всё разное, всё непохожее… и некоторым
образом повторяющееся. Сунешься не знаючи, вполне можно заплутать. А ведь Ковш
был всего лишь южным пограничьем обширного краж, где суши, и воды было, хорошо
если поровну и о котором никто не взялся бы с определённостью сказать, что это
на самом деле такое: одно сплошное озеро, разделённое пятнышками и полосками
суши, или всё-таки материк, необычайно изобилующий водой?..
Не приходится сомневаться только в одном, размышлял Волкодав,
вслушиваясь в шум и рокот близкой реки. Здешним жителям можно ни в коем случае
не опасаться нашествия. Какой Гурцат сумеет заставить своё войско одолеть
десять тысяч проток, какие сегваны смогут разобраться в десяти тысячах
островов, а главное - чего ради?.. Воистину счастливый народ...
Подумав так, он в очередной раз поймал себя на том, что невольно
облекает свои мысли в форму, сходную с присутствовавшими в книжных трудах.
Примерно так, помнится, выражался Эврих, когда бросал на руку плащ и принимался
размышлять вслух, точно слушал его не дремучий варвар-венн, а вся школа
немеркнущего Силиона - сонмище мудрецов, облачённых в бело-зелёные одежды
познания.
А что? Ещё чуть, и, глядишь, я сам начну книгу писать! Ведь даже у
Салегрина с Зелхатот про Озёрный край достоверного почти ничего нет...
Волкодав попытался представить, как это он берёт в руки перо,
добывает чернил и принимается марать добрые пергаментные листы... бесконечно
ошибаясь, исправляя и чёркая, забегая назад и творя вставки о том и о сём,
неизбежно забытом по ходу рассказа... Представил - и ощутил робость.
Вот Эврих, тот не робел. Умел как-то всё внутри себя по полочкам
разложить... а потом сразу записать - и готово!
Следовало честно признать: существовали умения, о которых ему,
Волкодаву, не стоило я помышлять.
Но, наверное, Эврих тоже с этим не родился?.. А стало быть, смогу
научиться и я?..
Ответа не было.
И не будет - пока я не попробую...
Мысль не ведает удержу. Волкодав немедля вообразил, как
возвращается в Беловодье и этак небрежно выкладывает Эвриху толстую пачку
исписанных листов: “Глянь вот. Это как я через Озёрный край путешествовал...”
Венн зримо представил, что за дивное выражение лица при этом
сделается у арранта, - и его поневоле разобрал смех.
Петлявшая дорога тем временем уже несколько раз выводила его к
руслу речки, в которой он уверенно узнал Потешку. Самое правильное название для
потока, вынесшего на своём пути весь песок и пляшущего теперь на крутых лбах
голых, до блеска отполированных валунов. Речка изобиловала
борзинами-перекатами, где чуть не половина воды превращалась в белую пену и с
весёлым рёвом падала вниз. То-то хлопотно здесь станет по осени, когда вернётся
из морских странствий и пойдёт на нерест лосось и начнёт прыгать и плыть,
бешено превозмогая отвесные струи воды...
Люди редко строят себе дома при дороге, чтобы жить на отшибе. Мало
ли кого принесёт ветром с пыльного тракта! Всегда легче, когда за спиной -
многочисленная родня или, по крайней мере, соседи. Вот и Панкел Синий Лёд жил
хотя опричь всех, но - на расстоянии нескольких поприщ от большого селения по
ту сторону устья Потешки. Пока тишь да гладь, можно ни с кем не иметь дела. А
случись что - небось на крик о помощи сразу все прибегут.
Тхалет, Мааюн и Йарра (со слов отца) хвалили гостеприимство
хозяина. Однако... Жилище Панкела Волкодаву не понравилось сразу и прочно.
То, что Панкел не был прирождённым озёрником, а предпочитал
охотиться на матёрой суше, венн понял с первого взгляда. На кольях тына
красовались черепа волков, медведей и оленей с лосями, не говоря уже о головках
маленьких пушных зверьков. И уже это было непонятно и вселяло подспудную
тревогу. Дома у Волкодава тоже вывешивали на забор черепа... Но -
принадлежавшие лошадям, быкам и коровам, чтобы стороной обходила всякая скотья
хворь. А чего ради поднимать на колья мёртвые головы диких зверей? Чтобы души
убитых животных не пришли требовать справедливости?.. Но это могло означать
только одно: хозяин двора охотился на них без чести и совести. Ставил жестокие
ловушки, да ещё и не каждый день обходил их, так что, к примеру, волк,
провалившийся в ловчую яму и повисший на кольях, по трое суток выл, умирая... а
потом уходил на Небо жаловаться Старому Волку на беззаконие неправедного
человека.
И к такому Панкелу молодые горцы обращали вязанное узлами письмо,
испрашивая дружеской помощи побратиму, которого надлежало передавать “из рук в
руки” через весь Озёрный край, от одного селения к другому, до самого
Ракушечного берега?..
Нет, что-то тут всё же не то. Или за несколько лет, пока здесь
последний раз бывали итигулы, многое переменилось, или я ничего не смыслю в
здешних обычаях... что, конечно же, вероятней...
Из-за забора раздавался злой пёсий рык.
Волкодав прислушался и только покачал головой. Пёс ярился вовсе не
на него. То есть о его присутствии перед воротами четвероногий страж вовсе не
догадывался, но не из-за отсутствия бдительности и подавно не по причине
плохого чутья: просто был занят иным делом, гораздо более важным. А именно
отваживал кого-то, слишком близко и слишком дерзко подобравшегося с палкой.
Волкодав постучал в ворота. Последовало мгновение тишины, а потом
рычание и лай сразу переменилися Венн услышал шаги по двору - и узнал их, к
некоторому своему удивлению... Вот стукнула отодвигаемая щеколда... Открылась
калитка, и Волкодав оказался носом к носу с Шамарганом.
- Ты!.. - мгновенно исполнившись неприязни, выдохнул лицедей.
Ты!.. подумал венн, но вслух, понятное дело, сказал совершенно
иное:
- Здравствуй, добрый человек... не знаю уж, как ты теперь себя
называешь. У меня дело к господину этого двора, именуемому Панкелом.
- Заходи, - буркнул Шамарган так, словно имел полное право пускать
кого-то или не пускать. Волкодав вошёл внутрь и бережно притворил за собою
калитку.
Солнце катилось к закату, но давало ещё вполне достаточно света,
чтобы рассмотреть Панкелов двор.
Дом стоял на высоком подклете. Не из страха перед весенними
половодьями, их здесь, на берегах соединённого с морем Ковша, отроду не бывало.
Просто ради защиты от сырости, неизбежно наползающей с озера. Амбары, также
поднятые на сваях, чтобы верней сберегалось добро и съестные припасы... И -
это-то в первую очередь притянуло к себе внимание Волкодава - под одним из
амбаров обветшалая пёсья конура. Ржавая цепь, протянувшаяся на две сажени... И
пёс, когда-то давно, щенком ещё, посаженный на эту цепь. Да так с тех пор её ни
разу и не покидавший.
Он был уже стар, этот кобель, в жизни своей не помнивший ни
прогулок с хозяином, ни вольного бега и забав с красавицей сукой, вздумавшей
поиграть.
К нему не ластились щенки, он не знал, что такое ежи,
выкатывающиеся перед носом на лесную тропинку, и лягушки, прыгающие от испуга
выше черничных кустов... Не знал, бедняга, вообще ничего, кроме ошейника, цепи
и бревна, к которому цепь была притянута прочным железным пояском. Да конуры,
где зимой отчаянно сквозило изо всех щелей, а летом и вовсе житья не было из-за
жары и расплодившихся насекомых. Да ещё запахов, прилетавших из далёкого и
недостижимого мира за пределом забора...
И умел пёс только одно: бесновато лаять на всех, появлявшихся около
двора или входивших во двор. В том числе - на хозяина, которого, правду
сказать, сторожевой пёс ненавидел больше всякого чужака...
И мысли его, внятные Волкодаву, вполне соответствовали неизбывному
сидению на цепи. Ничего общего с ясным разумом Мордаша или степного воина
Тхваргхела, сопровождавшего кочевого вождя. Старый пёс не умствовал, не тянулся
к чему-либо помимо насущного. Он даже не подозревал, есть ли что-то, к чему
можно тянуться. Пустая миска - где же Тот-кто-кормит - сожрать бы этого,
дразнящего, - цепь коротка, не пускает - а это ещё кто во дворе появился?..
Кобель не знал, что ему делать с сильным и неизведанным чувством,
которое внушал странный чужак. И, вместо того, чтобы заходиться бешеным лаем,
на всякий случай просто стоял и смотрел, напрягая, как мог, оплошавшие к
старости, гноящиеся глаза.
- Панкела дома нету, - по-прежнему неприветливо проговорил
Шамарган. - Нужен если, жди. Скоро придёт.
Волкодав кивнул и уселся на длинное бревно, лежавшее под стеной. Он
не стал спрашивать, кем доводился беглый лицедей хозяину дома и почему считал
возможным распоряжаться. Ему не было дела. Захотят, сами расскажут. А не
захотят - ну и не надо.
Вот и положил я начало своему путешествию... Дай-то Боги, чтобы
продолжение получилось не хуже!
На самом деле итигулы уверенно обещали, что после посещения
гостеприимного Панкелова дома ему станет вовсе не о чем беспокоиться и всё
пойдёт как по маслу, однако Волкодав предпочитал не обольщаться. Приучен был,
что слишком часто всё в жизни сворачивало не туда и не так, как он себе
представлял. Да и на щедрого гостеприимца этот Панкел покамест что-то был не
очень похож...
Насколько венн мог понять, Синий Лёд жил бобылём. Присутствия
хозяйки не ощущалось нигде и ни в чём. Не думалось, что она ушла на озеро
полоскать или засиделась у подруги, к которой заглянула по делу. Нет, женщины
здесь попросту не было. Не было и детей. Грязноватый двор стоял неухоженным и
угрюмым; там, где обитает хорошая семья, никогда не увидишь такого. Случилось
ли что у Панкела с тех пор, когда его последний раз видели горцы? Или это я
начал слишком поспешно о людях судить?..
Хозяин появился во дворе на закате - невысокий, кряжистый мужик с
пронзительными, вечно прищуренными голубыми глазами и густой сединой в бороде и
волосах. Волкодав так и не сумел определить, какого цвета была у него кожа -
золотистая, присущая жителям Озёрного края, тёмно-медная, как у горцев и
кочевников южных степей, или какая-то ещё. Выговор Панкела также не вносил
особой определённости, а впрочем, какая разница, к какому народу он
принадлежал?
Вместе с ним в калитку прошмыгнула ещё одна собачка. Пегий пёсик
отнюдь не составлял гордости ни одного из собачьих племён. Низкорослый и
криволапый, с телом норного охотника и несообразно большой, длинномордой
головой, доставшейся от предка - овечьего пастуха, он был сущим уродцем. И
далеко не храбрецом. Он боялся и хозяину под ноги угодить, и попасть под удар
захлопывавшейся калитки. То и другое не вполне удалось ему. Створку калитки
притягивал и ставил на место увесистый камень, оплетённый верёвочной сеткой.
Предусмотрительно поджатый хвост кобелишка благополучно сберёг, но, судя по
взвизгу, одной задней лапке всё же досталось. Коротко вскрикнув, пегий сразу
умолк и метнулся в самый дальний угол двора. Знать, боялся дождаться себе на
загривок ещё худших неприятностей вроде пинка или метко пущенной палки. Ну и
Панкел, в который раз подумалось Волкодаву. Может, я всё-таки ошибся двором?
Или вообще не в ту деревню забрёл?..
Но нет. Панкел назвался и безо всякого удивления принял письмо,
сплетённое итигулами. Пока Волкодав пытался вообразить, что за беда могла до
такой степени изломать человека, что его начало бояться и ненавидеть
собственное зверьё, Панкел не спеша, придирчиво осмотрел говорящие узлы и
сказал:
- Хорошо. Всё сделаю, как они просят.
И ушёл в дом, скупо пообещав приготовить гостю ночлег. Некоторое
время спустя Шамарган вынес кувшинчик кислого молока, ложку и хлеб:
- На вот. Подкрепись пока.
Волкодав не стал просить у него дополнительное блюдечко для Мыша.
Он и так был не рад, что воспользовался письмом итигулов и явился сюда. Мог бы
сам нанять лодку и проводника из местных, знакомого с лабиринтами Ковша...
Простокваша имела странноватый, но довольно приятный привкус:
такой, словно в неё подмешали лесных орехов, растёртых в мелкую пыль. Волкодав
оставил немного на дне горшочка для Мыша, улетевшего на озеро гонять вечернюю
мошкару, и лениво задумался, понравится ли такая простокваша зверьку.
Последние лучи неистово горели на вершинах деревьев, но вверх по
стволам постепенно и неотвратимо распространялась лиловая темнота. Среди
баснословных книг, в разное время попадавшихся Волкодаву, было несколько
удивительно сходных, хотя написали их очень разные сочинители. Во всех этих
книгах земной мир захватывали некие злые силы, причём захватывали удивительно
внезапно и быстро, как будто все Светлые Боги и хорошие люди не то впали в
спячку, не то полностью отупели. И вот последние носители Добра пробирались
тайными тропами, попадая из одной передряги в другую: реки старались их
утопить, звери - сожрать, а горы - сбросить в бездонные пропасти. Не говоря уж
о том, что каждый незнакомец, встреченный на пути, непременно оказывался
предателем...
Сам Волкодав на своём веку видел от людей всякое. И не очень-то
жаловал двуногое племя. Но чтобы все вот так поголовно готовы были предаться
Злу?.. Словно всю жизнь только подходящего случая ждали?..
Сторожевой кобель лязгнул цепью и неприязненно заворчал: из дому
появился Панкел. Хозяин двора сел на пороге и стал молча смотреть на Волкодава,
словно ожидая чего-то.
- Я хотел бы отблагодарить тебя, господин мой, - сказал ему венн. -
Если позволишь, я бы подновил конуру твоего пса.
Он боялся, что Панкел усмотрит в его предложении намёк на скверное
хозяйствование и затаит обиду, но этого не случилось. Синий Лёд, казалось,
сперва просто не понял, о чём говорил его гост Но потом понял и фыркнул:
- Конуру?.. У тебя что, железные штаны с собой приготовлены?..
Прошлой осенью купцы ехали, один возчик на спор с кнутом к нему сунулся, так
еле отбили!
- Значит, тем более незачем такому славному псу в рассохшейся
конуре жить, - сказал Волкодав. - Может, дашь мне несколько досочек, если я
смогу с ним поладить?
Шамарган, помнивший, как ластился к венну свирепый Мордаш, криво
усмехнулся, но ничего не сказал, а Панкел досадливо отмахнулся:
- Если вправду поладишь, так хоть совсем его забирай. Я такого
сторожа, который чужим готов руки лизать, всё равно не стану кормить.
Волкодав подумал о том, как отправится путешествовать дальше вдвоём
со старой, ничему не обученной, но зато чудовищно злобной и всё ещё очень
сильной собакой. Эта мысль позабавила и порадовала его. Он повернулся к
Панкелу, желая поймать того на слове и пообещать, что завтра с утра непременно
“попробует” мирно договориться с несчастным, озверевшим от цепной жизни
собратом...
... И вот тут-то яркие краски догоравшего над лесом заката померкли
сразу и полностью, словно смытые мутной серой водой. А потом серое начало столь
же стремительно расслаиваться на тускло-белые проблески и непроглядные, куда
плотнее ночных, чёрные тени. Волкодав успел понять, что это произошло
неспроста. Ореховый привкус ещё чувствовался во рту, только теперь он казался
отвратительным и тошнотворным. И ещё было ясно, что нынешнее несчастье не
рассеется ни само по себе, ни от прижимания руки к закрытым глазам, ни даже от
вспышки яростного непокорства. А тело довершило начатое движение, и Волкодав,
повернувшись к Панкелу, увидел направленный на него взгляд - пристальный,
расчётливый и холодный. Значит, и в крепости... тоже?.. Слишком поздно
всколыхнувшееся чувство опасности всё-таки подсказало верный ответ. Хономер?..
Всякий раз... понемножку... когда я там что-нибудь ел или пил...
Панкел, кажется, ждал, чтобы его слишком доверчивый гость тихо осел
наземь и безвольно обмяк, но ему суждено было весьма удивиться. Волкодав начал
вставать. Тело никак не желало слушаться, ему хотелось свернуться калачиком на
уютной тёплой земле и заснуть... крепко заснуть... но воля ещё жила, и тело
было вынуждено подчиняться. Шаг. И ещё шаг. Как тяжело... Нет. Никто не победит
меня, пока я сам этого не признаю... Земля качалась под ним, грозя совсем
опрокинуться. “Держись, Волкодав, - шепнули издалека. - Держись, не умирай...”
И ещё шаг. Туда, где захлёбывался бешеным лаем, рвался с цепи
сторожевой пёс.
Двое предателей видели, как венн неверными руками шарил у пояса.
Неужели он ещё и оружие пытался достать?!.
Панкел справился наконец с изумлением, подскочил к Волкодаву и
намерился схватить. Шамарган, дёрнувшийся было с ним вместе, в последний миг
передумал, остался стоять у двери - да и правильно сделал. Потому что человек,
которому полагалось бы лежать бессмысленным мешком, если не вовсе испустить дух
от лошадиной дозы отравы, сделал движение, и хозяин двора, странно хрюкнув,
растянулся на земле. Волкодав продолжал идти. Ему казалось, он продирался
сквозь сгустившийся воздух, словно сквозь липкую болотную жижу, не дающую ни
плыть, ни идти.
Синий Лёд!.. Я должен был сразу понять... Ни в какую полынью ты не
проваливался, зато сам готов при случае продать... нету веры весеннему,
набухшему влагой синему льду... просто тот, кто дал тебе это прозвище, обо всём
догадался очень, очень давно...
Жаркое дыхание, вылетавшее из собачьей пасти, коснулось руки.
Помоги, брат!
Кобель буквально выл, до предела натягивая цепь, и так рвался
навстречу, что сотрясался амбар, к свае которого была прикована цепь. Болотная
жижа становилась всё гуще, тело совсем отказывалось повиноваться, и гаснущее
сознание уже не могло его направлять. Нет. Я не побеждён. Волкодав сделал ещё
шаг. И ещё.
Помоги, брат...
Спустя некоторое время Шамарган снова приоткрыл калитку и тихо
посвистел в темноту. Почти сразу раздался такой же тихий ответ, потом
прошуршали шаги, и во двор вошёл Избранный Ученик Хономер и с ним трое храмовых
стражников, все как на подбор - кряжистые, дюжие и неболтливые мужики, очень
похожие между собой.
Их глазам предстало довольно странное зрелище. Волкодав неподвижно
лежал на земле возле амбара, и над ним, глухо рокоча низким угрожающим рыком,
стоял громадный всклокоченный пёс. От его шеи к тяжёлой свае амбара змеилась
ржавая цепь. Второй пёс - безобразная и бесформенная маленькая дворняжка -
робко обнюхивал откинутую руку венна.
А поближе к дому скрючился вниз лицом хозяин двора - Панкел Синий
Лёд, и было нечто в его позе, внятно говорившее - не просто человек прилёг
отдохнуть.
Хономер брезгливо осведомился:
- Они что, моё снадобье пополам съели?
Перед своими стражниками он мог не таиться. Это были верные люди,
три родных брата-сегвана, далеко не первый раз помогавшие жрецу во всяких
особых делах, не нуждавшихся в громкой огласке. Он приблизил их к себе
несколько лет назад, и с тех пор они сопровождали его во всех путешествиях, да
и в крепости жили наособицу, кроме всех остальных. За это их мало-помалу стали
называть Хоиомеровыми кромешниками.
Самый младший из них нагнулся над Панкелом, перевернул
неестественно податливое тело и выпрямился:
- У него шея сломана, господин Избранный Ученик.
- И поделом, - скривился Хономер. - Нечего гостя отравой потчевать.
Заберите второго. А ты, - это относилось уже к Шамаргану, - поди пригони лодку.
Кромешники и лицедей молча повиновались. Однако “забрать второго”
оказалось гораздо проще приказать, чем исполнить. Для начала навстречу
вооружённым мужчинам взвился крылатый чёрный зверёк, сидевший, оказывается, на
груди Волкодава, и в неверном факельном свете на миг померещилось - вылетела
душа!.. Мыш бросился в битву с жутким криком, полным такого яростного отчаяния,
что стражники невольно подались в стороны, отмахиваясь от зубастого летуна. Мыш
был в самом деле полон решимости умереть прямо здесь и сейчас, но никому не
дать прикоснуться к неподвижному Волкодаву. Бой был слишком неравным, не по
силёнкам маленькому зверьку. Но в это время кобелёк-дворняжка вытянул что-то из
окостеневшей руки венна и, схватив в зубы, опрометью кинулся с этим чем-то к
калитке. Хладнокровно наблюдавший Хономер запустил в пёсика камнем. И попал;
раздался болезненный визг, кобелишка перекувырнулся через голову и выронил свою
добычу. Хономер подошёл и наклонился поднять. Свёрток не свёрток, тряпка не
тряпка - впотьмах поди разбери...
Его пальцы уже смыкались на растрёпанном лоскутке, когда через двор
с леденящим кровь визгом метнулась летучая тень, и в мякоть ладони с силой
впилось сразу двадцать острых зубов. Случилось это так неожиданно, что Хономер
закричал от боли и невольного испуга, самым неподобающим образом заплясал на
месте и замахал рукой, пытаясь стряхнуть вцепившуюся мёртвой хваткой мерзкую
тварь. Чёрная шерсть Мыша стояла дыбом, отчего он казался вдвое больше, чем
был, когтистые крылья полосовали воздух, глаза горели, как раскалённые угли, он
захлёбывался свирепым криком, и было очевидно: если он разожмёт челюсти, то
лишь для того, чтобы выдрать Хономеру глаза.
Жрец был далеко не труслив, но ему стало попросту страшно. Кто
угодно дрогнет перед лицом существа, напрочь отказавшегося дорожить своей
жизнью, и дело тут вовсе не в его размерах и силе, - будь то загнанная в угол
крыса или кошка, защищающая котят. Ну а Мыша даже в самом благодушном его
настроении отнюдь не всякий отважился бы погладить. И Хономер бестолково
топтался, вскрикивая и не решаясь пустить в ход вторую руку, только прикрывая
ею лицо...
... Пока на помощь не подоспел один из кромешников и не хлестнул
впившегося Мыша пустым мешком, очень кстати валявшимся на земле.
Но зверёк, как оказалось, даже в боевом исступлении очень хорошо
видел, что происходило вокруг. Он не стал дожидаться, пока его собьют, - сам
разжал паст
...Закладка в соц.сетях
