Жанр: Фантастика
(Волкодав 3) Знамение пути
... запахов, доносившихся с кухни,
где как раз пролили мясной сок прямо на угли. В тёплую погоду здесь и впрямь
было славно. Хозяин, давно это поняв, устроил во дворике длинный стол, задней
лавкой которому удобно служила завалинка. С другой стороны вместо скамьи стояло
несколько пней, некогда приготовленных на дрова, но оставленных до зимы
послужить седалищами гостям. На одном из пней и обосновался Колтай. По
сравнению с лавкой-завалинкой это было гораздо менее почётное место. Молодые
жрецы, годившиеся новому знакомцу во внуки, звали его пересесть, но он
отказался, сославшись на увечье:
- Жил на воле, бегал в поле, стал не пруток<Пруткий, пруткостъ -
страсть и азарт, побуждающие борзую собаку к мгновенному и скоростному старту
за зверем.>, почему так? Захромаешь, сам узнаешь...
- Складно говоришь, дед! - засмеялся юноша в красно-зелёных
одеждах, тот, что предлагал Колтаю коня. - Может, ты нас ещё и песней
порадуешь?
Тот развёл руками:
- И порадовал бы, да ни лютни нет, ни гудка, а без них какая же
песня.
Служанка вынесла на подносе еду, и к ней тотчас же обратились:
- Скажи, красавица, не найдётся ли в этой харчевне какого снаряда
для песенника?..
Девушка кивнула и пообещала скоро принести требуемое. Хозяин
“Матушки Ежихи” отнюдь не сбыл с рук арфу, утраченную злодеем Шамарганом во
время поспешного бегства, но убрал её довольно-таки далеко: вещь, чай,
недешёвая, чтобы держать на виду! Попортят ещё, а чего доброго, и украдут!
Однако четверо жрецов были не какая-нибудь голь перекатная, не первый раз в
Овечий Брод заезжают, и всегда конные, при кошельках. И еду спросили хорошую,
не хлеба с квасом небось на полтора медяка... Отчего ж не дать таким арфу?
В дверях служаночка разминулась с Волкодавом, выходившим наружу.
Венну понравились дорожные лепёшки, которые пекла одна из здешних
стряпух: её мать была из кочевников, и умница дочь унаследовала сноровку
готовить маленькие душистые хлебцы, много дней не черствеющие в дорожной суме.
Он и прикупил их целую коробочку, искусно сплетённую из берёсты местным
умельцем.
Молодые жрецы не были из числа унотов, коим Волкодав ещё две
седмицы назад внушал святую премудрость кан-киро. Однако ехали они из
Хономеровой крепости и, конечно, сразу венна узнали. Пока они друг другу
кланялись, снова появилась служанка и принесла арфу. Ученики Близнецов передали
её старику.
Дорогу, пройденную однажды, Волкодав запоминал так, что потом
никакая палка не могла вышибить из памяти. Человеческие лица давались ему
гораздо хуже, и, возможно, назвавшийся Колтаем сумел бы его обмануть - по
крайней мере если бы сидел молча, избегал поворачиваться лицом и вообще
всячески старался отвести от себя внимание. Но, увидев знакомую арфу, Волкодав
невольно проследил за нею глазами... и наткнулся взглядом на нищенское рваньё,
тотчас показавшееся ему очень знакомым.
Рогожки были те самые, в которых сидел подле тин-виленских ворот
удручённый язвами попрошайка.
Тогда Волкодав пристальнее всмотрелся в лицо, и, как ни склонялся
над арфой Шамарган, как ни ронял на глаза неопрятные лохмы, выбеленные до
совершенного сходства с седыми, - никаких сомнений в том, что это был именно
он, у венна не осталось. Следовало отдать должное мастерству лицедея, сумевшего
так полно принять старческий облик. Умудрился же намазать какой-то дрянью лицо,
руки, ступни, вообще всё, что открывала одежда: высохнув, жидкость стянула кожу
морщинами, даже вблизи сходившими за настоящие стариковские. И говорил, словно
у него вправду половины зубов во рту не было... а костылём пользовался так,
будто лет двадцать с ним ковылял...
Всё было проделано с таким тщанием, что Волкодав без труда уяснил
себе, чего ради Шамарган отважился вернуться в Овечий Брод, где ему в случае
разоблачения навряд ли удалось бы сохранить в целости шкуру. Ну конечно - он
хотел вернуть свою арфу. И, глядишь, прошло бы у него всё как по маслу, да вот
незадача - как раз и налетел на меня! Что теперь-то делать будешь, ловкач?.. За
тот ножичек, по мнению Волкодава, Шамарган заслуживал крепкой порки. Чтобы
впредь неповадно было с перепугу хвататься за острые железяки. Этак ведь в
самом деле кого-нибудь можно зарезать, - до гробовой доски потом сам себе не
простишь... Волкодав стал раздумывать, как бы примерно наказать лицедея, не
подвергнув его при этом ярости обитателей погоста, - ибо славного старейшину
Клеща он, хоть и покушался, всё-таки не убил. Но тут Шамарган довершил
настраивать арфу, пробежался пальцами по струнам и запел:
Что совершенней, чем алмаз?
Сияют сказочные грани...
Но он, услада наших глаз,
Не содрогнётся, плоть поранив.
Не он виной, что вновь и вновь
Кругом него вскипают страсти...
Он отразит пожар и кровь -
А сам пребудет безучастен.
Ему едино - зло, добро…
Желанен всем и проклят всеми,
Своей лишь занятый игрой,
Плывёт сквозь суетное время...
- Хорошо поёшь, странник, - похвалил старший жрец. - И песня у тебя
мудрая. Приятно такую послушать.
И заботливо пододвинул мнимому старцу кувшинчик лёгкого яблочного
вина - промочить горло.
Волкодав же, смотревший пристальнее других, а главное, знавший,
чего примерно следует ждать, увидел, как внезапно блеснул из-под свисающих
седин острый и злой взгляд. “Приятно, значит? А вот я сейчас тебе...” Шамарган
ударил по струнам и запел быстрей, торопясь, понимая, что сейчас его перебьют,
и желая непременно высказать всё до конца:
Но это камешек в земле.
А если взор поднять повыше?..
Молись хоть десять тысяч лет,
Коль Совершенен - не услышит.
Ведь гнев, любовь, упрёк судьбе -
Суть рябь на лике Совершенства.
А значит, нет Ему скорбей,
Ни мук, ни страсти, ни блаженства.
Ему что радость, что беда,
Что ночь перед последней битвой...
Коль Совершенен - никогда
Не отзовётся на молитвы.
Ему хвала или хула,
Святой елей и комья грязи,
Благой порыв и козни зла -
Что блики пёстрые в алмазе...
- Святотатство!.. - первым закричал старший жрец. - Умолкни,
сквернавец! Не моги восставать на Предвечного!..
А то сделается Ему от этого что-нибудь. Предвечному твоему...
усмехнулся про себя Волкодав. Если он что-нибудь понимал, Ученик Близнецов
усердно трудился над своим голосом, стараясь упражнениями развить его, сделать
ярким и зычным. Вот только до Хономера, способного возвысить свою речь над
гомоном десятков людей, ему было ещё далеко. Пальцы Шамаргана прошлись по
струнам, и оказалось, что все пять были его верными союзницами. Арфа отозвалась
мощным рокочущим гулом, который похоронил крик жреца, как морская волна -
шипящую головешку. Изнутри корчмы начали выглядывать люди.
Не изменяется алмаз,
Хоть свет, хоть тьма его окутай...
Вот так и жреческий экстаз
Не достигает Абсолюта.
Он - сам в себе.
Он полн собой.
И наше напряженье духа
Не возмутит Его покой:
Коль Совершенен -
Небо глухо...
Жрецы, оглядываясь на старшего, полезли из-за стола. Однако
Шамарган явил похвальную способность учиться на прежних ошибках. Сегодня он не
надеялся на пособника и загодя предусмотрел пути бегства. Поди выберись из-за
длинного стола. А с пенька - вскочил да был таков. Можно даже чуть задержаться,
чтобы допеть хулительные стихи. Кажется, Шамарган серьёзно боялся здесь одного
Волкодава. Но венн не двигался с места. Стоял себе и стоял на ступеньках,
наблюдая за происходившим.
Наконец лицедей счёл, что довольно уже раздразнил красно-зелёных.
Плох тот, кто, взявшись ворошить гнездо земляных ос, упустит мгновение,
отмеренное для бегства. Шамарган - и куда только по-девалась недавняя хромота?
- стрелой кинулся через двор, продолжая на ходу теребить струны.
Ему едино - зло, добро...
И, что б ни пело нам священство, -
Своей лишь занято игрой,
Плывёт сквозь время Совершенство.
Хоть вечный век Ему молись,
Ни с чем останешься в итоге...
И поневоле брезжит мысль:
“А для чего такие Боги?”
Старший жрец бежал заметно проворней других, и, что гораздо важней
прыти, в каждом его движении чувствовалась непреклонная решимость схватить
беглеца. Волкодав нимало не удивился бы, скажи ему кто, что в до прихода в Дом
Близнецов этот малый был воином. Наёмничал скорее всего... Последние несколько
десятилетий в храмах Близнецов весьма жаловали опытных воителей. Как будто на
эту веру ещё продолжались гонения или сами божественные Братья нуждались в
оружии смертных!.. Волкодав знал, что спрашивать об этом Учеников и тем более
спорить с ними было бесполезно. Зря ли утверждала аррантская мудрость, что
переспорить жреца не удалось ещё никому.
Последняя красно-зелёная спина мелькнула за воротами дворика и
пропала в уличной темноте. Только слышались топот и перекличка удалявшихся
голосов.
“И шум, и крик, и лай ищеек жутких...” Нынче венн собирался улечься
пораньше, чтобы как следует выспаться перед дальней дорогой. Так бы он,
наверное, и поступил, предоставив богохульника его собственной, честно
заработанной участи, - тем более заработанной, что лицедей зацепил не столько
Предвечного и Нерождённого, сколько жрецов, приветивших увечного старика...
Однако тут выяснилось, что своим срамословием Шамарган выкопал себе слишком уж
обширную и глубокую яму. Дерево узнают по плодам!.. Стоило запеть - и уже не
один Волкодав, но добрый десяток посетителей “Матушки Ежихи” тотчас признал
песнопевца. И вот теперь, когда поднялся шум и началась погоня, люди горохом
посыпались из харчевни наружу.
- Он это! Он!.. Который Клеща!.. Ножиком!..
- Куда побежал?
- Лови!..
- В куль, да в воду!..
- Старейшину кто-нибудь позовите!
- Собак, собак надо!.. Уйдёт!..
- Где Мордаш? Мордаша пускай приведут!..
Волкодаву сразу не понравился выкрик насчёт куля и воды. Что верно,
то верно, парень был кругом виноват. Ведь без шуток замахивался на старейшину.
Как есть убил бы, если б не помешали ему. И от жрецов заслужил колотушек, не
по-хорошему отплатив за добро. Но... Ведь не дошло ж до убийства. А на месте
Учеников Волкодав за Шамарганом и гоняться бы не стал. Глупо это, наказывать
невежу и нечестивца, который, если хорошенько подумать, сам себе наказание...
Однако по всему погосту уже лаяли псы, и привычное ухо венна
различало между всеми голосами низкий рык Мордаша. Кобель старейшины был
признанным вожаком; за три дня Волкодав успел довольно наслушаться от Клеща о
свирепости, тонком чутье и силе надворного стража. О том, как Мордаш встал один
на один с вырвавшимся из хлева быком - и, с налёта ударив грудью, сшиб злое
животное на колени. О том, как далеко в лесу сломал ногу парень, решивший
набрать дикого мёда и свалившийся с дерева. Так бы, наверное, до сих пор и
горевали о нём, - не сумей опять же Мордаш разобрать след, оставленный двое
суток назад... О том наконец, как раза два в год Клещ отправлялся в Тин-Вилену
проведать старых друзей, и, когда они вместе усаживались промочить горло в
уютной корчме, он, не понаслышке зная проворство рук тин-виленских карманников,
неизменно пристёгивал свой кошелёк Мордашу на ошейник. И не было случая, чтобы
ворьё отваживалось стибрить хоть грошик...
И вот теперь этот любимец двух маленьких девочек должен был
возглавить ловчую стаю, снаряжённую по Шамарганову душу рассерженными и
хмельными людьми. Которые, поймав, в самом деле нимало не задумаются впихнуть
лицедея вместе с его арфой в мешок да отправить в болото. Либо вовсе собаками
затравить. К утру, когда глянет с небес справедливое Око Богов, опамятуются, а
толку?..
Ещё собак, того гляди, с горя вешать начнут, словно те будут в чём
виноваты. У людей ведь это в обычае, - не самим, право, шалопутную голову в
петлю совать...
Волкодав поймал себя на том, что думает о людях несколько со
стороны. Это был знак.
Он сунул появившейся служаночке коробку с дорожными хлебцами,
которую всё ещё держал в руках:
- Побереги, красавица. Я вернусь.
И следом за всеми убежал на тёмную улицу - туда, где шумела,
набирая разгон, охота за лицедеем. Шаг, ещё шаг, и остался позади отблеск
светильников, вынесенных во дворик. Зато светила луна, и венн успел
обеспокоиться, не заметит ли девушка довольно странную тень, следовавшую за ним
по земле. Ещё не хватало, - объясняться потом. Известно же, люди мало кого
ненавидят так, как тех, перед кем сами в чём-то виновны. В том числе давнюю,
незаслуженно забытую родню. Тех, кто, в отличие от большинства, ещё не
разучился говорить с лесом на его родном языке...
Ему повезло. Служанка, только вышедшая из ярко освещённой харчевни,
ничего необычного не разглядела. Ушей Волкодава достиг её напутственный крик:
- Поймай его, господин, уж ты его всенепременно поймай!..
Беглеца настигли в двух верстах от Овечьего Брода, там, где
заросшие лесом холмы неожиданно расступались, окаймляя большое клюквенное
болото.
Осенью по торфяникам без труда можно будет спокойно ходить, собирая
вкусную ягоду; лишь посередине так и останутся чернеть бездонные окна-бочаги, к
которым лучше близко не подбираться. Но теперь, весной, недавно сошедший снег
сбежал в низину сотнями больших и маленьких ручейков, трясина опасно взбухла и
сделалась непроходима. С вечера похолодало, над топью плотными белыми куделями
распростёрся туман. Неосязаемый ветерок шевелил густые белые пряди, заставлял
их клубиться, перетекать, тянуться щупальцами на сушу...
С той стороны, что была всего ближе к погосту, берег выдавался в
болото длинным мысом, не заросшим деревьями. Только на самом конце, у края
воды, ветвился буйный ольшаник. К нему вела единственная тропинка, проложенная
охотниками до морошки и клюквы; по ней-то теперь бежал во все лопатки Шамарган,
решивший, будто обнаружил верный путь через болото.
Ну как есть дурак, размышлял Волкодав, понемногу обходя
пробиравшуюся лесом погоню. Нет бы честь честью спел жрецам песню-другую,
отблагодарил за доброе обхождение и вечерю... а чуток погодя умыкнул тихонечко
свою арфу, небось достало бы сноровки. Чего ради было их до белого каления
доводить и весь погост кверху дном переворачивать? А уж коли дерзок невмерно и
на рожон обязательно желаешь переть, что же загодя не разведал как следует,
куда улепётывать станешь?..
Ему самому тропа была не нужна. Краем мыса, где надёжная земля
уступала место мокрому кочковатнику, он далеко обогнал Шамаргана и вперёд него
достиг густой чащи ольховых кустов. Беглый лицедей ничего не увидел - в лицо
светила луна - и ничего не услышал за хрипом собственного дыхания. Да, в
общем-то, особо и нечего ему было видеть и слышать. Не только волки умеют
незримыми пробираться по лесу, когда того пожелают.
Первыми из лесу на открытое место выбрались псы. Они, конечно,
легко покинули бы сзади людей, куда менее поворотливых в ночном лесу, и,
пожалуй, давно взяли бы добычу, - но поводок Мордаша крепко держал старейшина
Клещ, а забегать вперёд вожака никто не дерзал.
Мордаш тянул хозяина за собой, вскинув голову и возбуждённо
приподняв висячие уши. Ему не было нужды приникать носом к земле: Шамарган
проложил для него в ночном воздухе целый большак, широкий и очевидный, словно
дорога, упирающаяся в ворота селения. Позади старейшины поспешал жрец, тот
самый, старший из четверых, явивший воинскую повадку. Теперь он осторожничал и
заметно берёг правую руку, наспех обмотанную повязкой, откроенной от
двуцветного одеяния. Ещё у околицы, недовольный медлительностью хромого Клеща,
Ученик Близнецов попробовал было перенять у него поводок Мордаша. За что
немедля и поплатился. Ощутив на ремне незнакомую руку, кобель тотчас
вознамерился её откусить. И откусил бы напрочь, - не прикрикни хозяин.
А за собаками и двумя предводителями следовала добрая половина
мужчин Овечьего Брода. Иные - с факелами либо масляными светильниками,
норовившими погаснуть от быстрой ходьбы. Иные с палками, с ножами, готовыми
выскочить из поясных ножен. Иные - просто с кулаками наготове. Чуть не весь
погост, исполчившийся на одного человека. Что останется то него, когда поймают?
Мокрое место удастся ли отыскать?..
Остались позади последние клюковатые, измельчавшие деревца, погоня
вышла на мыс. Полная луна светила так ярко, что были различимы даже цвета. И
резкой тенью виднелся впереди силуэт бегущего человека, изготовившегося нырнуть
в густые кусты. Собаки сразу залаяли вдвое уверенней и веселей, люди
торжествующе закричали. Беглый лицедей, сам себя загнавший в ловушку, вот-вот
должен был попасться.
Каким именно образом следовало его наказать, ни Ученики Близнецов,
ни жители погоста толком поразмыслить времени не имели. И, наверное, всё
получилось бы именно так, как в подобных случаях чаще всего и бывает. Отчаянное
сопротивление угодившего в тупик беглеца - десятки рук, норовящих за что попало
его ухватить - рьяное чувство собственной правоты - кровь на траве и камнях,
много крови на ладонях и лицах людей, на мордах озлобленных псов - мокрое
хлюпанье под ногами и опускающимися палками - неподвижное тело, переставшее
вскрикивать от пинков и ударов... а потом - мучительное протрезвление и
невозможность посмотреть друг дружке в глаза. “За что ж мы его...”
Но - не случилось. К большому счастью для жителей Овечьего Брода,
хотя им довелось это счастье осознать далеко не всем и не сразу.
Они увидели, как Шамарган с разгону нырнул в ольховники, где, как
им было отлично известно, узенькая тропа огибала валун и прямиком ныряла в
непроглядную полую воду. Вот махнули и стали успокаиваться лиственные ветки,
серебряные с чёрным подбоем в свете луны. Минуло ещё мгновение...
... И из зарослей навстречу преследователям вышел большой зверь.
Вышел не торопясь, уверенно и очень спокойно...
Бесстрашный Мордаш тотчас же замолк и остановился - так резко, что
старейшина Клещ с разгону налетел на него и даже ругнулся от неожиданности.
Замолчали и другие собаки.
На пути погони стоял пёс. Громадный кобель невиданной в Шо-Ситайне
породы, остроухий, похожий на очень крупного волка, вот только от этого пса не
помня себя разбежалась бы любая стая волков.
И поистине было отчего вздрогнуть поджилкам. Луна смотрела ему в
спину, но обитатели погоста после божились - и лезли в драку с теми, кто не
желал немедленно верить, - что пёсьи глаза явственно светились. Однако
светились не обычными бирюзовыми звериными огоньками и подавно не отражали
факельный свет. Жуткий зверь отнюдь ещё не подошёл близко, но люди разглядели
со сверхъестественной отчётливостью, что...
- Оборотень, - первым ахнул старейшина Клещ. И выронил поводок
Мордаша, дабы осенить себя знаком Бога Коней и призвать на помощь Его
чудодейственные копыта.
- Оборотень... оборотень!!! - вздохом ужаса пронеслось над толпой,
выбиравшейся из леска-кочерёжника у склонов холма.
И этого вздоха оказалось более чем достаточно.
Люди, не очень-то смущавшиеся перед лицом подобных себе и подавно
не привыкшие пятиться от свирепых зверей, удирали безо всякого порядка и чести,
не памятуя, что, может быть, покидают на съедение лютому чудищу тех, кого
только вчера обещались братски любить.
Красно-зелёный жрец с белым пятном вместо лица слепо сшиб с ног
хромого старейшину: завидев беглеца, бывший наёмник посунулся было вперёд, а
теперь попросту не разбирал и не видел перед собой ничего, кроме спасительной
тропы обратно в селение. И помнить не помнил ни о воинских навыках, ни о своём
сане... ни о святом символе Разделённого Круга, которого, как ему было отлично
известно, должна была как огня сторониться всякая нечисть.
О священном хорошо рассуждать за надёжными храмовыми стенами, под
присмотром благих образов. А у берега ночного болота, где клубами переползает
туман, где жутко таращится в глаза та самая нечисть, таращится и нисколько не
собирается куда-либо пропадать, - поди-ка!..
... И только верный Мордаш точно врытый встал над упавшим хозяином,
готовый, если понадобится, собой закрывать его от всех зол и опасностей мира.
Клещ едва-едва нашарил отлетевший костыль, ухватился для опоры за
ошейник кобеля и начал вставать, когда его поддержала неизвестно откуда
протянувшаяся рука, и, вскинувшись, старик обнаружил подле себя своего гостя.
- Вот видишь, почтенный старейшина, - сказал Волкодав. - Говорил я
тебе, к сторонним людям без Мордаша лучше не выходи... Убедился теперь? А туда
же, ещё спорил со мной.
Он улыбался. Летучая мышь сидела у него на плече и была чем-то
весьма недовольна - беспрестанно шипела, норовя укусить хозяина за ухо. Ни дать
ни взять сердилась, что не дали поучаствовать в какой-то весёлой забаве.
Присутствие рядом живого человека и, того паче, тёплая пёсья шерсть
под рукой быстро разгоняли пелену потустороннего ужаса. Клещ метнул глазами в
сторону ольшаников. Там никого не было. И всё-таки он еле совладал с прыгавшей
челюстью:
- Этот... оборотень... Где?
- Не знаю, - сказал Волкодав. - Убежал, наверное. Народу-то, да с
огнём!.. Пойдём, почтенный. А то внучки уже плачут, поди, - куда дедушка
подевался...
Много позже, размышляя о происшедшем в ту ночь, старейшина Клещ
сделает удивительную догадку. Он задумается о необъяснимом почтении, которое
оказал прохожему человеку суровый Мордаш, никогда - ни прежде, ни после - не
лебезивший перед чужими. Он вспомнит, как шёл с этим человеком по лесу и тот,
не разыскивая тропы, вёл его к дому уверенно и спокойно, как будто зряч был в
потёмках. Даже не споткнулся ни единого раза и ему, хромцу, не позволил.
Тогда-то старейшина сопоставит необъяснимое с прозванием гостя - Волкодав - и
поймёт наконец, от какого такого пса-оборотня в действительности удирали
обитатели Овечьего Брода, а с ними жрецы.
Он ни с кем не поделится своим запоздалым открытием, но люди
заметят, что в повадке старого Клеща прибавилось изрядно лукавства.
Вот только будет это ещё очень, очень нескоро...
У хранителя библиотечного чертога тин-виленского крепостного храма
всё не убывало забот. Можно подумать, мало было ему язычника с рожей висельника
и противоестественной тягой к чтению книг, что три года нарушал уединение
хранилища мудрости, без конца разыскивая что-то на полках. Да ещё эта мерзкая
летучая мышь, что повсюду сопровождала его и то пялилась из темноты, то
устраивалась спать где-нибудь под потолком!!! Хранитель так и ждал, чтобы
крылатая тварь однажды вознамерилась отведать его крови или, что ещё хуже,
осквернила драгоценные фолианты. Некоторым чудом ни того, ни другого так и не
произошло, - не иначе, благодаря заступничеству Младшего, милосердного
покровителя знаний...
Когда варвар наконец распрощался и сказал, что более не придёт,
хранитель вздохнул было с облегчением. Наконец-то и сам он, и его безмолвные
подопечные, мерцавшие разноцветными корешками вдоль стен, ооретали долгожданный
покой! Мысленно он даже успел нарисовать себе эту упоительную картину.
Благолепная тишина... новые книги в ящичках и пакетах, которые он
привносит в тщательно хранимые списки, а потом каждую с бережным почтением
водворяет на причитающееся место на полках... пушистый веничек из перьев для
ежедневного обметания пыли - хотя какая тут пыль, в недрах крепости, вдалеке от
каких-либо окон, под тяжёлым каменным сводом... Как прежде, будет изредка
приходить Хономер, приводить с собой одного-двух жрецов Внешнего Круга -
молодых, в одеяниях из серой ткани, чуть тронутой зелёным и красным. И те, едва
смея дышать от благоговения, будут делать для Избранного Ученика какие-то
выписки. А потом на цыпочках удаляться. И опять - безлюдье и торжественная
тишина, единственно приличная, по мнению хранителя, для чертога овеществлённой
премудрости, и вновь ничто не нарушает векового молчания книжных сокровищ...
Всё правильно! Но на другой же день после того, когда варвар долистал наконец
книгу Кимнота Звездознатца и, как обещал, избавил библиотечный чертог от своего
назойливого присутствия, - хранитель поймал себя на том, что беспрестанно
косится в дальний угол комнаты. Туда, где по-прежнему стоял дубовый, на века
сработанный стол, а на нём... более не горела свеча, вставленная, дабы не капал
воск, в широкий и пузатый, точно кружка, подсвечник. Стоило на мгновение
задуматься, отвлечься - и в ничем не нарушаемой тишине начинал мерещиться
исходивший оттуда, из угла, шорох страниц, изредка хмыканье, постукивание ногтя
по твёрдому дереву, как бывало, когда наглый варвар вычитывал в книгах нечто,
представлявшееся ему сомнительным... “Да что мне, недостаёт его, что ли?..” Вот
так исполнялась для хранителя его заветная мечта последних трёх лет. Ну разве
не насмешка судьбы?..
А ещё через несколько дней к нему явились... эти. Два обормота.
Саккаремец и халисунец. Было похоже, они
...Закладка в соц.сетях
