Жанр: Фантастика
(Волкодав 3) Знамение пути
...ния! Да ещё и вперёд раскрасавиц старших сестёр!..
... А он - взял бусину, путник бездомный, сирота истреблённого
рода. Ещё б ему было не взять!..
Долго они потом держали детище в строгости... Потому - видели:
помнит она того человека, никак не хочет забыть. И ещё было замечено, что самые
свирепые псы, отродясь не любившие надоедливой ребятни, с Оленюшкой сделались
ласковы, точно была она их собственным выкормышем. С чего бы такое? Ох, как же
всё непросто на свете...
... Но ничего. Всё это сегодня закончится. Уже на самом донышке
осталось теста в круглой деревянной мисе, из которого большой ложкой отмеривает
его доченька на жаркие сковородки. Новая бусина блестит у неё между ключиц,
недавно вручённая, на шнурке, сплетённом из красной, чёрной и белой ниток. Знак
готовности принять сватовство.
Одно только плохо: всё молчит дитятко. Не шепчется с матерью, не
тянет напоследок из неё жгучие женские тайны, краснея радостно и тревожно, как
когда-то старшие сестры. Делает вид, будто занята одними только блинами и ни о
чём ином помыслов даже не держит. Проворно снуют её руки над двумя
сковородками, мечется у горла ясная бусина, вспыхивает многоцветными
огоньками...
И мать молчит. Может, в самом деле не стоит ей нарушать
сосредоточения дочери? Обо всём они с нею уже переговорили, всё обсуждали, всё
решено.
Тихо шипит сковородка. Это вылито из мисы последнее тесто. Больше и
толще других получается блинок, и нету в нём кружевных нарядных отверстий. Не
блин - лепёшка! Что делать с таким?
Однако у хорошей хозяйки всему находится применение. Сделался
последний блин крышкой всем остальным: не остынут, пока понесёт она их через
укутанное туманом старое поле, а потом по камням через ручей...
Девушка, которой назавтра предстояло прозваться невестой кузнеца
Шаршавы Щегла, молча вышла из дому, неся на ладонях старинное блюдо с блинами,
закрытое от нехорошего глаза длинным, богато вышитым полотенцем. Мать осталась
стоять в дверях, провожая её. Что укроется от глаз матери, провожающей дочь?..
Но даже и она не заметила, как Оленюшка бросила быстрый взгляд на вершину
каменного холма, прикрывавшего долину от холодных ветров. Не блеснёт ли там
что-нибудь в сиянье луны, в лучике взошедшей звезды?..
Нет... Кутала вершину глухая и плотная темнота. Нарушали её только
отсветы ярильных костров, уже разгоравшихся на лысой макушке другого холма,
совсем в иной стороне.
В этот день, незадолго до сумерек, Волкодав свернул с проезжей
дороги и долго шёл лесом, по усыпанной сосновой хвоей тропе. Тропа лезла всё
время вверх - не очень круто, однако заметно. Лес же делался то гуще, то реже,
потом под ногами зазеленел густой мох и начало влажно хлюпать верховое болотце,
но острые каменные зубцы неизменно плыли впереди, медленно приближаясь, - и вот
наконец кривобокие сосенки расступились, и по ту сторону обширного верещатника,
серовато-зелёного, унизанного мелким лиловым бисером цветов, перед венном во
всей красе распахнулся скальный обрыв, на который он вознамерился поближе
взглянуть. Распахнулся внезапно и сразу - такое уж было у него свойство, с
какой стороны ни подойди...
... Во всей красе?
Лучше сказать - во всём величии...
А ещё лучше - совсем ничего не говорить, просто помолчать, пока
нужные слова сами не явятся на ум. Или не явятся, потому что не придумано в
человеческом языке таких слов...
Ибо ничего подобного Волкодав в жизни своей не видал. А уж он каких
только чудес не насмотрелся на склонах хребтов, окружавших Самоцветные горы, -
казалось бы, там-то, где стояли величайшие вершины здешнего мира, сущность гор
изъявляла себя наиболее разнообразно и полно...
Что это?
Овеществлённые мысли, имеющие такое же отношение к человеческой
суете, как океанский шторм - к луже, в которой плавают головастики?
Обломок короны, упавшей с головы неведомого Бога, низвергнутого в
небесном бою?
Руины твердыни какого-нибудь Тёмного Властелина, столь древние, что
до ныне живущих не докатилось даже смутных преданий? Сумрачными башнями
вздымалось полукружие каменных стен, осыпи у подножья казались неприятельским
войском, неистово хлынувшим на приступ, - вотще, вотще, никому не дано покорить
эти стены и сорвать с башни жемчужно-серое знамя...
День с утра выдался ясным, но непостоянна погода в горах, - а
каменный обрыв как раз и отграничивал песчаные, заросшие лесом холмы от матёрых
гор Заоблачного кряжа. И вот оттуда, с этого кряжа, надвинулось внезапное
облако и похоронило солнечное небо вместе с солнцем, уже клонившимся за хребты,
и - как никогда не бывало над миром безмятежного синего свода. Край клубящейся
мглы подхлынул сзади к изломанным остроконечным зубцам, и завился кругом них, и
обтёк, и стало ясно: именно так должна представать эта стена, в угрюмом - не то
рассвет, не то закат - и ничего хорошего не сулящем безвременье... а вовсе не
при весёлом солнечном свете, вселяющем в душу легковесную радость. Ползучий
туман вихрился и рвался, вершины скал проглядывали над его волнами, возникали в
размывах, бестелесно плывя, точно отъединённые от основания, и казались страшно
далёкими горными пиками иной страны, увиденной сквозь волшебно расступившуюся
завесу... иного мира, мельком подсмотренного сквозь Врата...
... А может, не крепость и не корона? Высились и медленно
шествовали в тумане исполинские тени в плащах с остроконечными капюшонами,
низко над винутыми, - ибо не дело смертным созерцать Лики стоящих над миром.
Как тут не ощутить себя дерзновенным соглядатаем, нарушившим уединение Богов,
собравшихся для беседы...
Тем более что стена действительно ГОВОРИЛА.
Мириадами голосов, звучавших так, словно вправду рождались они за
краем Вселенной. Шёпоты... отзвуки далёкого плача... неясные, немыслимо далёкие
вскрики... То громче, то тише, и кажется - вот-вот поймёшь сокровенное, но
сколько ни вслушивайся - смысла не уразуметь...
Только странное, бередящее, беспокоящее чувство в душе...
Между тем гигантский обрыв, перед которым стоял Волкодав, обладал
именем, причём вроде бы не особенно подходящим. Люди называли его Зазорной
Стеной. Проезжая дорога не подходила к нему близко, делая порядочный - и
похоже, намеренно устроенный - крюк. Впервые узнав о Стене и о дороге, как бы в
смущении обходившей её, Волкодав поневоле вспомнил о Кайеранских трясинах: мимо
них тоже ведь когда-то старались не ездить...
“Нет, - сказал ему собеседник, торговец резным перламутром из
Озёрного края. - Я не слыхал, чтобы пропадал кто-нибудь из ночующих под Стеной.
И разбойники поблизости не таятся, да и не место им там, если хорошенько
подумать. Дело в том, что Стена... Не знаю даже, как тебе объяснить. Просто,
когда приходишь туда, сразу делается понятно, зачем люди не устраиваются близ
неё на ночлег. Да и днём стараются побыстрей проезжать мимо...”
“А почему - Зазорная?”
Торговец был из тех, с кем горцы-итигулы, по их выражению, вместе
ели хлеб.
“Потому, - ответил он, - что там ты как бы зришь не предназначенное
для твоих глаз. Подсматриваешь...”
Зазирать вправду означало наблюдать скрытое, да не по нечаянности
скрытое, а такое, что думали от тебя намеренно утаить.
“Понятно”, - сказал тогда венн. Про себя же подумал, что название
было очень древним. Его даже выговаривали немного не так, как было принято в
нынешнем языке. А древние имена, как Волкодав не раз уже убеждался, обычно
несли в себе гораздо больше значений, нежели усматривал в них современный
народ.
Разговор тот происходил давно, ещё в те времена, когда уход из
Хономеровой крепости виделся Волкодаву далёким и несбыточным счастьем.
Наверное, потому-то он сразу положил себе мысленный зарок - если, мол, доживу
до этого счастья, то непременно побываю возле Стены...
Да. А ведь случись им путешествовать здесь, к примеру, с Эврихом,
скорее всего Эврих загорелся бы любопытством и потащил его зазирать, а он,
Волкодав, отговаривал бы его и не одобрял, потому что уважал право скрывших
что-либо от людей...
И вот нате вам пожалуйста - пришёл сюда сам. Ибо зароки следовало
исполнять. Ибо Стена вроде бы до сих пор никак не наказывала созерцавших её, а
значит, и его вряд ли станет карать. И, наконец, потому, что не только Эвриху
было свойственно любопытство...
Клубящееся облако то прятало, то открывало сумрачные зубцы.
Волкодав смотрел и смотрел, хотя из облака начала сеяться моросящая сырость, а
значит, разумному путешественнику следовало позаботиться о сухом уголке для
ночлега.
Торговец перламутром сказал ему ещё: “Говорят, раньше Стена была
местом молений...” “Да? Каких же Богов там призывали?” Уроженец Озёрного края
только вздохнул: “Теперь этого не знает никто...” Волкодаву случалось забредать
в святилища забытых Богов, ушедших в небытие вместе с народами, почитавшими Их.
Он помнил ощущение святой и тихой печали, царившее в подобных местах. А ещё ему
однажды случилось увидеть, как чудовищный оползень, унёсший сразу половину
горы, обнажил древний храм, увенчанный поистине удивительным изваянием
женщины... Венн волей-неволей припомнил, как они с аррантом гадали - не
пожелают ли жрецы Близнецов из тин-виленской крепости прибрать к рукам этот
храм, а заодно с ним - и весь Заоблачный кряж, поскольку случившееся, по
некоторым признакам, напрямую касалось их веры... Этого не произошло. “Ещё один
храм Матери Сущего!.. - только и скривился Хономер. - Не торопится же скверна
исчезать с лика земли...” Так что статуей любовались одни итигулы, поселившиеся
словно бы под её присмотром в Долине Звенящих ручьёв... и с ними немногие,
испытавшие труднообъяснимое желание посетить Глорр-килм Айсах. У ног Богини
провела некоторое время и госпожа Кан-Кендарат. “Мне кажется, - сказала она, -
там есть место, где я смогу поразмыслить...”
Так мы и не встретились больше, с внезапно нахлынувшей тоской
подумал Волкодав. Что вообще я делаю здесь? Почему вот так сразу решил
отправиться следом за Эврихом? Я что, сомневаюсь, что у него и без меня всё
получилось?.. Но до сих пор Эврих, кажется, прекрасно умел позаботиться о себе.
А вот ей я, быть может, действительно нужен. Она ведь уже очень немолода...
Влажная морось между тем сделалась гуще. Воздух не мог больше
удержать плавающих капелек, начинался самый настоящий дождик - мелкий, унылый и
зябкий, отнимающий тепло хуже мороза. Сумерки густели, и оттого казалось, будто
дождь зарядил навсегда. Такому полагается идти осенью, а не весной. Что в нём
общего с животворной грозой, когда тёплую землю ярит безумствующий ливень,
порождая чистый воздух, которым так легко дышится?.. Нет, понапрасну ли дома
различали дожди, зря ли говорили: подобную сырость порождает не страсть Бога
Грозы, но корысть его вечного соперника, подземного Змея.
Да... Вот уж чего я сполна в своей жизни нанюхался, так это
подземелий, где властвовала корысть...
Стена совсем скрылась из глаз, укрытая влажной завесой. И только
шепчущие голоса продолжали разговаривать с Волкодавом. Так - бестелесно, на
грани понятного - могли бы напоминать о себе тысячи безвинно загубленных душ...
Венн всё-таки решил не следовать опыту тех, кто бывал здесь прежде
него и стоял против ночёвок около Зазорной Стены. Между прочим, он сделал так
отчасти потому, что вообразил, как начнёт рассказывать Эвриху об этом
шо-ситайнском диве, когда они встретятся. “И что?.. - протянет Эврих
разочарованно. - Просто постоял и дальше пошёл?..”
В самом деле глупо было бы взять да уйти, даже не попытавшись
понять, о чём же шепчет Стена. Волкодав вернулся к опушке леса и в полусотне
шагов от того места, где выбегала на верещатник тропа, облюбовал себе для
ночлега ёлку - скорее приземистую, чем высокую, но зато невероятно густую. Под
неё никакой дождь не проникнет. Венн поклонился доброму дереву, испрашивая
разрешения. Потом влез под раскидистый полог, постелил себе и устроился, как в
доме родном.
Огня, понятно, под таким кровом не разведёшь, но костёр был и не
нужен. Без него тепло. Порывшись в заплечном мешке, Волкодав вытащил ломоть
хлеба и кусок рыбы, в искусстве коптить которую тин-виленские рыбаки не
уступали, кажется, даже островным сегванам. Даром, что ли, именно в Тин-Вилене
он снова начал есть рыбу с удовольствием - а ведь думал когда-то, что после
каторги никогда больше по собственной воле не возьмёт её в рот!
В лесу было тихо. Кажется, не только люди, но даже зверьё избегало
попусту слушать голоса, звучавшие из Стены. Один я уши навострил, подумалось
Волкодаву. Ни человек, ни собака...
Правду молвить, порой он уже сам не знал, какой из двух сутей в нём
было больше. Благодарение Богам - в Тин-Вилене с ним не происходило случаев
вроде того, который, надобно думать, до сих пор вспоминали за кружечкой пива
добрые жители Кондара. Однако превращения случались. И всякий раз - весьма
кстати. И чем дальше, тем легче. Это наводило на мысли.
Запив водой из фляжки последний кусок, он свернулся калачиком под
старым, но всё ещё очень тёплым плащом. Загляни кто под дерево - непременно
решил бы впотьмах, что на ворохе опавшей хвои улёгся большой серый пёс...
... Пещера. Дымный чад факелов. Крылатые тени, мечущиеся под
потолком...
Волкодав снова был в подземельях Самоцветных гор. Он быстро и
уверенно шагал по широкой серой равнине - бескрайней пустыне, затянутой пеленой
тёмно-пепельной мглы, не пропускающей света...
В действительности горные выработки самоцветных копей были довольно
узкими коридорами: только разминуться, не задев крепей, двум тачкам с рудой.
Однако сны обладают свойством неузнаваемо менять памятное и привычное, да ещё и
лишают способности удивляться. Поэтому Волкодав всего менее задумывался о том,
каким это образом крысиные норы обернулись вдруг обширной равниной;
“просторной”, впрочем, назвать её не повернулся бы язык - вместо близко
сдвинутых стен подземного коридора был серый, ощутимо вязкий туман... Просто
надо было идти, и Волкодав торопился.
Потому что за ним была погоня.
Много раз он слышал у себя за плечами погоню... Вот только нынешняя
отличалась от всех прежних не менее, чем серотуманное поле, раскинувшееся
кругом, от любого из мест, где ему когда-либо доводилось бывать.
Эта погоня не перекликалась, не трубила в рога. Не молчала,
незаметно подкрадываясь.
Она - пела...
Вначале его слуха достигали только ослабленные расстоянием
отдельные глухие, мерные вскрики низких голосов, ниже, чем бывают у человека.
Сущий рык, исходящий из огромной груди, словно там, вдалеке, невидимо
ворочалось нечто невообразимо громадное. Но рык содержал в себе смысл, который
вполне удавалось понять, и Волкодав понял: ищут.
Потом голос одного невозможного существа начал распадаться на
множество отдельных, но и каждый сам по себе был таков, что никому в здравом
уме не хотелось бы услышать его у себя за спиной.
“Ох... ох-ох-ох... ох... ох-ох-ох...” - неторопливо и грозно
выводили самые низкие.
“Ах, а-ах, ах, а-ах”, - с кровожадной уверенностью вторили более
высокие.
“Иииии-уууууу...” - заходились самые пронзительные.
Всё вместе складывалось в хор, поистине жуткий и потрясающий. В нём
не было слов, но Волкодаву они и не требовались. Итак прекрасно разумел, о нём
поют.
Это была древняя, как само время, Песнь Ночи...
Не той ночи, что с уходом солнца является сменить славно
поработавший день, даря отдых и покой. Нет... Это была Ночь вроде той, что
царила в пещерах Самоцветных гор задолго до того, как там появились первые
люди. И которая сомкнётся за спинами у людей, когда наконец истощится последняя
жила и люди оттуда уйдут. Сомкнётся, чтобы воцариться уже навсегда...
... Но не просто отсутствие света. Это - Тьма, в которой свету не
выжить. С ней встречались исподничие, посланные на разведку и заблудившиеся в
хитросплетении ходов, промытых подземными водами. Гаснет, задохнувшись в
неравном противоборстве, маленькое пламя фонарика, и ты остаёшься один в
черноте подземной могилы. И, сколько ни говори себе, что где-то совсем рядом
работают тысячи людей, что, может, кого-то ещё пошлют за тобой и посланные на
подмогу успеют тебя разыскать - это не имеет значения: ты один в беспредельной
Ночи, заполонившей весь мир. Ты один, словно в смерти, в которую каждый тоже
вступает сам по себе...
Погоня приближалась. Волкодав понял это по тому, как изменились
поющие голоса. Отрывистое немногозвучие сменилось мощным распевом. Голоса о
чём-то советовались, готовились торжествовать... Тьма бесплотна. Но у неё в
услужении великое множество тварей из плоти и крови. И - весьма кровожадных...
Ну что же, Волкодав неплохо умел объясняться на доступном им
языке... Как говорили проходчики: бесполезно бросать вызов горе, но с каждым
отдельным её камнем вполне возможно поспорить. И вдобавок он достиг места, к
которому стремился, уходя от преследователей. Равнина, казавшаяся
беспредельной, кончилась, пересечённая громадной стеной. Сколь высоко вверх и
далеко в стороны простиралась она, он не мог рассмотреть - всё застил туман,
непроницаемый и неподвижный. Но в стене была дверь. Вернее, ворота. С тяжёлыми
бронзовыми створками, надёжными и несокрушимыми даже на вид, и со скважиной для
ключа.
Волкодаву сразу показалось, что где-то, когда-то он уже видел нечто
подобное... Он не смог сразу вспомнить, где и когда, и даже сказал себе, что не
время вспоминать и гадать, ибо погоня вовсе не собиралась
скалываться<Скалываться - терять след.>, а ключа у него не было, и это значило,
что следовало приготовиться к бою...
И вот тут его осенило. Это были не просто ворота, сделанные людьми
и запирающие какой-то проход. Это были - Врата! И он вправду стоял перед ними
когда-то. И в прошлый раз за них тоже ушли те, кто был ему дорог, а он остался,
потому что ключа, как и теперь, с собой не принёс.
И нужно было вспомнить что-то ещё, и он почти вспомнил, но тут
время, и без того слишком щедро отпущенное ему, истекло.
Песня Ночи достигла пронзительной силы. Твари, настигавшие
Волкодава, чуть только не плакали в исступлённом предвкушении крови.
Что ж!.. Он повернулся к ним лицом и, ощериваясь, потянул из
наплечных ножен Солнечный Пламень.
Серая равнина, по которой он только что шёл, успела претвориться в
большой зал старой, давно заброшенной выработки. Навис тускло освещённый камень
тёмных пористых стен, хранивших неровные шрамы, оставленные зубилами. Волкодаву
некогда было ни удивляться, ни рассматривать их. В подземный зал медленно,
вроде бы не очень сообразно неистовой песне, входила толпа.
Преследователи напоминали людей, облачённых в длинные, словно
сотканные всё из того же пепельного тумана плащи. А может, зверей, поднявшихся
на дыбы. Ближе, ближе... Волкодав стоял, держа перед собой верный клинок, и
ждал последнего боя. Он знал, что Врата за его спиной - не из тех, которые
всякий пожелавший войти может высадить силой. Знал из опыта. Но тот же опыт
внятно говорил: не доверяй ничему, за чем не присмотрел сам.
Шедший первым, не задерживая размеренного шага, поднял руку и
откинул с головы капюшон. Его движение повторил второй, третий, четвёртый...
И Волкодав увидел совершенно одинаковые лица. Даже более
одинаковые, чем у близнецов. Одно и то же лицо, повторённое множество раз.
Это было лицо кунса Винитария по прозвищу Людоед...
Солнечный Пламень сам повёл руки, державшие оплетённую ремнём
рукоять. Длинное лезвие гневно свистнуло и вкруговую рубануло каменный пол,
порождая поперечную дугу между Волкодавом и близящейся погоней. Камень послушно
расступался перед летящим клинком...
Но это оказался самый последний удар, который славному мечу суждено
было нанести. Знать, отдал всю силу, вложенную в него древним кузнецом, и всю
честь, что стяжал в руках своего нынешнего владельца. И - умер...
Уже выйдя из камня, уже победив, узорчатый буро-серебристый клинок
тихо прозвенел, словно говоря что-то Волкодаву на прощание... и разлетелся
мерцающими звёздами осколков. В руке у венна осталась осиротевшая рукоять. В
ней больше не было никакой жизни.
Замершие было преследователи дружно качнулись вперёд... Однако тут
каменная толща под ногами издала глухой, страшный стон, и трещина начала
расширяться. А потом...
Словно войско, спешащее на последний зов уже павшего героя, из щели
рванулись и ударили вверх стремительные прозрачные мечи - те самые, которых так
боялись проходчики, работавшие на нижних уровнях подземелий. Волкодав
расхохотался, приветственно вскидывая руки. На душе стало легко и покойно. Вот
теперь вправду будет всё хорошо.
Он успел даже заметить, что мечи были чем-то похожи на зубы
громадной пасти, напоминавшей собачью...
Волкодав проснулся. И долго лежал с открытыми глазами, слушая
многоголосые шёпоты Зазорной Стены.
Кузнец Шаршава Щегол должен был не просто встретить шедшую к нему
Оленюшку и, с благодарностью отведав блинов, об руку с нею отправиться к
праздничным ярильным кострам. Сегодня он должен был поднести ей подарок. Так
всегда поступает парень, явившийся просить у девушки бус.
Всё равно, каков будет подарок. Хоть корзиночка пряников, если он
искусен в смешивании душистых трав и к нему благосклонна хлебная печь. Это
может быть прялка, если парень видит душу дерева и умеет показать её остальным.
Или что-нибудь из металла, пригодное для девичьего обихода, - ножницы,
вязальный крючок, рогатый ухват, - если молодой жених, как Шаршава, побратался
с молотом и огнём. А может быть и вышивка бисером, ибо этому рукоделию обучают
всех веннских мальчишек, когда им приходит пора постигать науку терпения.
Обязательное условие только одно. Подарок должен быть непременно
украшен изображениями зверей, коих чтят в родах невесты и жениха.
Когда-то Оленюшка была вместе с родителями в гостях у друга отца, в
роду Лесного Кота. Так вот, бабушка Кошка решила позабавить девочку и - той
ведь предстояло тоже когда-нибудь принимать жениха! - показала маленькой гостье
бережно хранимый жениховский подарок, оставшийся от давно умершего мужа.
Бисерный кармашек, чтобы носить его на поясе и держать в нём всякую мелочь. Так
уж совпало, что бабушкин супруг был из рода Серого Пса. Оленюшка долго
рассматривала кармашек... Вышивка, исполненная очень мелким стеклянным бисером,
нисколько не потускневшим за шестьдесят лет, изображала громадного пса, игриво
раскинувшегося на травке лапами кверху: спина изогнута, страшенная пасть
приоткрыта то ли в улыбке, то ли в шуточном подобии оскала. Кобеля обхватывала
за шею лапками нарядная трёхцветная кошечка: поймала-поймала-поймала, вот
сейчас закусаю!.. Мохнатая шея, между тем, была такова, что у кошечки лапок-то
не хватало как следует её обнять...
Оленюшка, помнится, долго держала кармашек на коленях, подробно
рассматривая, и наконец совсем было уже собралась расспросить старую Кошку о
женихе... но вовремя заметила взгляд матери - и куда только делась вся её
решимость! Промолчала, с поклоном отдала бабушке памятную вещицу - и весь вечер
потом рот боялась раскрыть...
... По большим шершавым камням, уложенным в русло, девушка перешла
Белый ручей и не оступилась, не поскользнулась, хотя ноги были чужие. Но вот
наконец и другой берег, земное отражение другого мира, в коем положено
пребывать жениху, чужому пока ещё человеку. Мели по росистой траве концы
длинного полотенца... Четвероногие родственники сегодня не вышли навстречу,
укрывшись далеко в лесу от шума и песен, нёсшихся с плешивого холма: там уже
начиналось веселье.
У двери в кузницу Оленюшка перехватила левой рукой деревянное блюдо
с блинами и потянула дверь на себя.
Шаршава, один сидевший внутри, вздрогнул и поспешно поднялся при её
появлении. Так, словно хотел заслонить собой нечто, стоявшее на верстаке.
- Вот... - тихо проговорила Оленюшка и поставила на лавку тяжёлое
блюдо. Ох, до чего же тяжёлое... все руки ей оттянуло, хоть привычны те руки
были и воду таскать, и огород вскапывать, и навоз по грядкам в вёдрах
растаскивать. - Вот... - повторила она, глядя в сторону. - Блинов принесла.
Пора нам, Шаршавушка...
Им действительно было пора. Проводив дочку, мать немедля
отправилась звать отца и прочих родовичей. Должно быть, сейчас уже собрались
все, кроме малых ребятишек, ещё не пробудившихся для любви, и ветхих
старинушек, отрешившихся от ярого горения плоти. Скоро они придут к кузнице,
начнут окликать невесту и жениха. А потом отправятся на весёлое торжество, и
дочь Барсучихи с Шаршавой пойдут самыми первыми, потому что сегодня - их
праздник, сегодня будут славить и чествовать именно их...
Тут кузнецу следовало бы шагнуть навстречу невесте, вежливо
попросить блинок, а потом, обняв девушку, так, в обнимку, и выйти навстречу
родне, уже,
...Закладка в соц.сетях
