Жанр: Фантастика
(Волкодав 3) Знамение пути
... В слепней каких-нибудь,
что ли. В мух навозных...
- Ага!.. - обрадовался Аптахар. - Родню твою тронули, пёсий
выкормыш! А может, ты нам сам что-нибудь расскажешь?
Он очень хорошо помнил, каким молчуном венн был семь лет назад. И
очень удивился, когда Волкодав пожал плечами:
- Может, и расскажу.
Сегваны стали пододвигаться ближе. Какого только занятного и
смешного вранья ни наслушаешься в плавании - но вот веннскими побасенками им
тешиться ещё не доводилось.
- Знаю я эти веннские россказни... - заворчал было однорукий, но
Гверн положил ему на колено корявую мозолистую пятерню.
- Дядька Аптахар, - сказал он примирительно. - Не любо - не слушай,
а врать не мешай!
Звучало это присловье, насколько Волкодаву было известно, у всех
народов почти одинаковым образом.
- В Тин-Вилене, - начал он, - я жил в крепости у жрецов и прочитал
немало книг... Поначалу я выискивал путевые записи землепроходцев и учёных
знатоков мироустройства, но потом мне стали попадаться книги, сочинённые о том,
чего на самом деле никогда и нигде не было. Я для себя назвал их
баснословными...
- Значит, правду говорят те, кто жалуется, что мир измельчал! -
снова не сдержался Аптахар. - До чего дошли люди! Мы-то, сегваны... да пускай
даже и вы, венны... мы передаём из уст в уста и рассказываем о таком, что
пускай очень давно, но всё равно было! А эти?.. Вот что случается с теми, кто
живёт в незаслуженно благодатных краях. Порют всякую небывальщину, которую им
Полуношник в уши насвистел...
Полуношником сегваны именовали северо-восточный ветер, никакого
доверия, по их мнению, не заслуживавший.
- Дядька Аптахар, - снова сказал Гверн. - Чем встревать, может,
лучше у кунса позволения спросишь да нам медовухи наваришь? А ты рассказывай,
венн!
- Тьфу, - плюнул Аптахар. Но всё-таки замолчал.
- Там были разные книги, - заговорил Волкодав. - Одни повествовали
о людях, которые никогда не жили, другие - о небывалых державах, третьи же -
вовсе об иных мирах, озарённых иными солнцами и уряженных иными Богами. Это
были странные книги... Не тем странные, что рассказывали о странном. Просто
одну дочитаешь - и жалко, что кончилась, другая кончилась - и не жалко, а
третью дальше первой страницы и читать неохота. С нашими сказаниями ведь не
так, верно? Аптахар правильно молвил: мы привыкли рассказывать о том, что
вправду было когда-то. Очень давно было. И с тех пор столько поколений
старалось наилучшие слова подобрать... что и самый бездарный сказитель ничего
уже испортить не сможет. А когда грамотный человек сам придумал и сам берётся
рассказывать - всё зависит от него одного, никто ему не помощник...
- Ага! - перебил сообразительный Рысь. - Значит, наши сказания -
это вроде боевого отряда, где сорок мечей и победа общая. А кто книги сам
сочиняет, те наподобие поединщиков, которые перед войском выходят?
Волкодав поразмыслил и кивнул. От него не укрылось, как внимательно
слушал его Шамарган. Шамаргана никто не похвалил за отменное владение арфой, но
лицедею было не до обид. Дали сыграть и после арфу не отняли - и то хорошо. И
даже из круга, собравшегося послушать венна, взашей не прогнали...
Ещё Волкодав заметил, как Винитар, стоявший на носу корабля,
поднялся и перешёл ближе. Это было правильно. Врага следует знать.
- Одна книга о неведомом мире и чужих Богах крепко зацепила меня, -
продолжал Волкодав. - Я долго не мог отделаться от мыслей о ней. Я и теперь
полагаю, что написавший её был далеко не во всём прав...
- Ну ты и дурак, венн! - возмутился Аптахар. - Вот уж верно
подмечено: что бы ваше племя ни плело о своих предках, а только в родне у вас
еловых пней точно было больше, чем разумного зверья! Я вот не выучился грамоте,
потому что мне это никогда не было нужно, ну так я с учёными людьми в спор и не
лезу! У меня на это вполне хватает ума. А ты, значит, едва выучился читать - и
уже собственное суждение обо всём приготовил? Ты ещё начни судить об искусстве
канатоходца, сам на канат ни разу не забиравшись. Как есть дурак!..
- Дядька Аптахар, - негромко заметил молодой кунс. - Никто из нас
не читал баснословной книги, о которой говорит венн, и мы подавно не знаем, что
именно венн о ней думает. Поэтому погоди кипятиться и сперва выслушай одно и
другое. Потом рассудишь, кто и в какой мере дурак. Хорошо?
- Хорошо, - буркнул Аптахар. И сел к Волкодаву спиной, делая вид,
будто рассказ венна ему совершенно неинтересен. Однако, сев так, он оказался
носом к носу с Шамарганом, на которого ему - если только это возможно - было
смотреть ещё противней, чем на Волкодава. Аптахар засопел и снова обратился к
венну лицом. На сей раз ему пришлось делать вид, будто он в упор не видит
добродушных усмешек друзей.
- Кто сочинил эту книгу, я так и не понял, - продолжал Волкодав. -
Она была на аррантском, имя же на ней оказалось подписано мономатанское, вот
только и чёрные племена, и жители Аррантиады изъясняются совсем не так, как тот
сочинитель. Имена же в книге встречались всё такие, как у народа тальбов, по
сию пору живущего в Нардаре... Ну да это неважно. Книга рассказывала о Богах,
правивших просторами и стихиями своего мира. Мир населяли разные племена, и
почти все Боги считали, что люди должны им поклоняться уже потому, что они,
Боги, старше, могущественней и грозней. Но был среди них один, который считал,
что поклонение ещё следует заслужить. Он полюбил людей и принялся им
помогать...
- И правильно сделал, - кивнул Рысь. - Взять нашего Туннворна:
ледяные великаны давно поглотили бы Острова, если бы не Он с Его молниями.
Поэтому мы и чтим Его наравне с Отцом Храмном, ведущим нас против врагов!
- Когда воспитываешь собак, радостней служит та, которая любима, -
поддержал Гверн. - Из-под палки пёс тоже будет таскать санки и приносить дичь,
но потом наступит день, когда разница окажется очевидна.
- Тот Бог спускался к людям с небес, и оттого они дали Ему имя:
Крылатый, - рассказывал Волкодав. - И повсюду долго был мир и покой. Но потом
другие Боги, желавшие поклонения не по трудам, почувствовали себя обойдёнными.
Они стравили между собой племена смертных и сами вступили в войну. Их было
много, а Крылатый не отваживался даже как следует защищаться, потому что не
желал вычерпывать для этого силу мира, который полюбил. Завистливые Боги
схватили Его и обрекли на вечную муку: заковали в горящие цепи и, выколов
глаза, поместили за краем Вселенной, куда не достигает даже свет звёзд. Люди
же, хранившие Ему верность, частью погибли, частью рассеялись по белому свету,
унося с собой память и скорбь по Крылатому Властелину. Так кончается эта книга.
- Ну-у-у... - разочарованно протянул Рысь. Аптахар ядовито фыркнул,
Гверн же заметил:
- Право слово, венн, твоя перепалка с Аптахаром и то была занятней
такого рассказа! Я-то уши развесил - сейчас, думаю, он нам красивыми словами
поведает про битвы и про любовь!.. Я тоже видел книги, которые ты таскал по
лесу в котомке: они такие толстые, что самой маленькой хватило бы забавлять нас
до Островов! А ты - раз, два и готово. Как же мы поймём, что именно тебе не
понравилось в книге, которую ты путём пересказать-то не умеешь?
- То, что мне не понравилось, очень мало зависит от битв и прочих
подробностей, - сказал Волкодав. - Вот ответь мне, какова цена сыновьям, не
оградившим любимого отца от опасности?.. Правильно, ломаный грош. Что же можно
сказать о людских племенах, радостно шедших за Крылатым?.. Правильно,
слабосилки. Яви они истинную крепость и чистоту духа, никакие Боги с ними
ничего не смогли бы поделать. Это у нас, людей, тупица с тяжёлыми кулаками
может проломить голову мудрецу и уйти безнаказанным. Боги же - на то и Боги: у
них в жилах течёт изначальный закон. Он обязывает их, как нас обязывает наша
кровь!
- Тут ты прав, - сказал Рысь. - Когда длиннобородый Храмн испытал
страсть к рыжекудрой Эрминтар и собрался приблизиться к ней, не посмотрев даже
на то, что она была дочерью рабов, у Него на пути встал её жених, такой же раб,
как и она. Разве не мог Отец Храмн тотчас обратить парня в камень? Мог,
конечно, ибо красота девы манила его! Но Он в Своей справедливости решил
испытать жениха и невесту. Он пообещал им свободу. И потомков, которые стали бы
кунсами. “Мы почли бы за великую честь Твоё посещение, - ответила Эрминтар. - И
я сама с радостью предложила бы божественному гостю согреть Его ложе. Однако
торговать собой за блага, которые Ты посулил, я не стану, - хотя и говорят
люди, будто всякая рабыня продажна!” Тогда Храмн отступился. Но почему-то очень
скоро муж и жена оказались свободны, а их сыновья породили один из славнейших
Старших Родов!
Сегваны одобрительно загудели. Кое-кто даже заметил, что венн как
рассказчик не годился Рысю в подмётки. Однако все ждали продолжения, и Волкодав
сказал:
- И ещё... В книге несколько раз повторялось, что тот мир был
одушевлён любовью Крылатого. Я не особенно понял, зачем бы одушевлять то, что и
так одушевлено... но пускай. Если та земля была живой и осознавала себя, почему
речь идёт всё время только о боязни Крылатого вычерпать её мощь? Да сам этот
мир должен был подарить Крылатому столько силы, сколько тот заслуживал... и
притом нимало не оскудеть, ведь те из нас, кто щедро дарит себя любимым, только
делаются сильней и богаче! А если так, тот мир, пожалуй, горой поднялся бы за
своего Бога, и вовсе не Крылатый оказался бы за краем Вселенной...
Гверн поинтересовался:
- Если там уж так всё неправильно, чего ради ты нам пересказываешь
такую скверную книгу? Волкодав пожал плечами.
- Книга, - сказал он, - вовсе не скверная, скорее даже наоборот.
Тот, кто написал её, владел пером лучше, чем я владею мечом. Пока я её читал, я
думать не думал о том, что в ней неправильно, и взялся размышлять только позже,
когда всё кончилось и я понял, как сильно она задела меня. Мне даже захотелось
самому сложить продолжение...
- Какое? - оживился Рысь. Гверн ничего не сказал, но посмотрел на
Волкодава так, как тот сам посмотрел бы на сочинителя баснословных книг, если
бы во плоти встретил хоть одного.
- Я начал бы прямо там, где завершилась та книга, - сказал
Волкодав. - Я рассказал бы, как разгневанный мир замкнулся от завистливых и
скаредных Богов, выдворив Их из всех своих сфер. И ещё о том, как
могущественные светлые души, для которых даже край Вселенной не есть неодолимая
грань, были призваны отыскать Крылатого и вернуть Его людям. О том, как были
разорваны Его цепи и исцелены раны...
- Ну и никто не стал бы такую книгу читать! - злорадно возвестил
Аптахар.
- Почему? - удивился Гверн. - Если будет складно и занятно
рассказано, то почему бы и нет?
- А ты сам прикинь, кому нужно сказание, где всё ладно и гладко! -
ответствовал Аптахар. Его глаза сияли тем вдохновением, которое получается,
когда человек совершает непривычное и несвойственное для него умственное усилие
и в итоге сам понимает, что родил мысль, до которой в обычном состоянии ему
было бы не допрыгнуть. - Верно, есть у нас и такие, но часто ли мы их
рассказываем? Гораздо реже небось, чем про прекрасную Эрминтар и её храброго
мужа, убитых ледяным великаном, которому они не отдали сына. Или про Ордлу
Рыбачку, чьим детям пришлось мстить не только за дядю, но и за мать! А почему?
Потому что гладкие да справедливые повести никуда не зовут. Вот жил человек всю
жизнь у себя дома, жил в довольстве, в достатке, не лез ни во что, никому даже
ни разу по морде не въехал, а потом тихо помер на сто первом году. Будут о нём
сказители у костров петь?.. Ну, вернулся бы этот Крылатый, стал мирно
править... тишь, благодать, дальше-то что? Скука! А вот пока Он где-то там,
бедный-разнесчастный, ослеплённый да в горящих цепях... Душа ж плачет!.. Тут-то
разные простаки начинают свои продолжения сочинять, свербит потому что. А
другие, уже вовсе умом скорбные, те и вовсе спасать снаряжаются незнамо куда...
И старый воин даже ногой притопнул по палубе, зовя её в
свидетельницы своего гнева.
- Истинные речи ты молвишь, дядька Аптахар, - вразнобой уважительно
согласились сегваны.
Волкодав же подумал, что святое зерно правды в рассуждениях
Аптахара определённо присутствовало, но ещё было в них и нечто, не дававшее ему
согласиться с калекой. Нечто, имевшее очень мало отношения к самолюбию,
затронутому его нападками. Но что именно - венн не мог сразу осмыслить и облечь
в слова. Тут следовало хорошенько подумать, и оттого он счёл за лучшее
промолчать.
Весенние сумерки длительны и неторопливы. Солнце отлого уходит за
горизонт, оставляя небеса тлеть тихим малиновым заревом. Зарево переползает всё
севернее и очень медленно меркнет, и начинает казаться, что невидимое светило
так и не позволит себе отдыха - снова засияет на небе, ни на мгновение не отдав
его темноте. Однако шо-ситайнское Захолмье - всё-таки не Сегванские острова и
даже не веннские дебри. А посему неизбежен момент, когда окончательно гаснут
все краски и расплываются очертания, когда ночь сворачивается в мохнатый клубок
и прикрывает нос пышным тёмным хвостом, оставляя настороже только недреманные
звёзды.
В лесных низинах уже плавал туман. Плотные белёсые щупальца
медленно обтекали еловые стволы и кусты можжевельника, достигая дороги. По
песчаной дороге неровной, шаткой рысцой бежала собака - беспородный кобелёк,
живший некогда во дворе у Панкела. Пёсик был совсем не из тех, на ком радостно
или хотя бы умилённо останавливается человеческий взгляд. Наоборот - при виде
подобного создания большинство людей испытывает отчётливое смущение. Кое у кого
оно выливается в жалость. Таким людям кажется, будто собачонка, подобно им
самим, осмысливает свою внешность и очень переживает из-за неё. Эта жалость
может приобретать самые разные формы. В том числе и такую: “Пришибить тебя, что
ли, чтобы не мучился?” Гораздо больше, однако, людей, чьё смущение откровенно
прорывается злобой, как будто несчастный уродец перед ними виноват уже тем, что
на свете живёт. “Вот гадость какая! Да я тебя...”
Что поделаешь, не все родятся роскошными красавцами, не все с
первого взгляда покоряют величавой мощью движений. К иным ещё требуется
присмотреться. Корявая мордочка кобелька никому не показалась бы безобразной,
если бы её озаряло весёлое и доверчивое лукавство. И жёлто-пегая шёрстка
сделалась бы почти нарядной, если бы у кого-то дошли руки расчесать её,
избавляя от грязи и колтунов. Но человеческие руки гораздо охотней и чаще
подхватывали не гребень, а палку. Поэтому шерсть пёсика торчала довольно
мерзкими грязно-серыми клочьями, а в глазах вместо игривого веселья застыло
тоскливое ожидание очередной напасти.
Правду сказать, этих самых напастей последнее время было многовато
даже для него, вовсе не избалованного. Земной мир с самого рождения был не
очень-то ласков к нему, но этот мир оставался по крайней мере привычен, кобелёк
знал, чего от него ждать. Хозяин Панкел был не особенно добр, однако известен
до последнего чиха, да пёсик не задумывался и не знал, какие вообще хозяева
бывают на свете. И вот теперь всё знакомое, незыблемое и надёжное в одночасье
рухнуло, оставив его наедине с неизведанным и чужим, а потому страшным. Пёсик,
выросший на деревенских задворках, оказался в лесу, куда раньше он никогда не
отваживался соваться. Привыкший спать в конуре Старшего, возле косматого бока
своего единственного друга, теперь он ночь напролёт торопился сквозь темноту.
Его кривые короткие лапки никогда-то не обладали достаточной резвостью, а
теперь одна из них, метко подбитая камнем человека в двуцветной одежде, ещё и
болела, распухнув, и он совсем не мог на неё наступать...
Песчаная колея отлого спускалась к одной из бесчисленных речек,
бежавших здесь из одного болота в другое и далее к сверкающим гладям Озёрного
края. Вечерняя прохлада породила у речки особенно густой и плотный туман:
дорога ныряла прямо в белое молоко, плывшее над водой. Позже, когда летняя жара
хорошо прогреет торфяники, дорога здесь станет совсем удобной, сухой и
проезжей. Но это потом, а покамест кусок дороги сам напоминал небольшое болото
- поперёк пути расплылась необъятная лужа густой чёрной грязи. Кое-где
отстоялись прудочки чистой воды, и там можно было от души полакать, не говоря
уж про то, чтобы охладить подушечки лап, совсем стёртые и разбитые непривычно
длительным бегом.
Пёсик так обрадовался возможности напиться и отдохнуть, что даже
прибавил шагу, стремясь скорее к воде. Уставший бояться всего подряд, он
несколько потерял бдительность, да и ветер, как нарочно, тянул не к нему, а от
него... Кобелишка в ужасе присел и шарахнулся, когда впереди чавкнуло,
затрещало - и, разгоняя щетинистой спиной густые пряди тумана, с лёжки у
обочины малоезжей в эту пору дороги вырос огромный старый кабан.
Дворняжка как-то сразу понял, что настал его последний час. Бежать
было бесполезно. Он и на четырёх-то ногах вряд ли удрал бы от разгневанного
чудища, а на трёх и подавно. Стоило нечаянно опереться оземь покалеченной
лапкой, и пёсик взвизгнул от боли. Кабан же был громаден, и темнота вкупе с
туманом его ещё увеличивали. Он зло хрюкнул, быстро наливаясь убийственной
яростью. Когда-то у него было стадо, но он уже давно покинул его, вернее, был
изгнан. Его выдворили за то, что к исходу третьего десятка лет он начал
выживать из ума, становясь всё более гневливым и скорым на расправу. Рано или
поздно это могло оказаться опасно для стада, предпочитавшего держаться скрытно
и осторожно. Понятно, кротости нрава у старого одинца с тех пор не прибавилось.
И ещё у него были клыки больше человеческого пальца длиной, круто загнутые,
росшие всю жизнь, и он очень хорошо умел ими пользоваться в бою...
Ужас, пережитый в эти мгновения маленьким кобельком, едва не
откупорил вонючие железы у него возле хвоста. Однако потом что-то изменилось.
Кабан замер на месте. Его щетина по-прежнему топорщилась воинственным гребнем,
но движение огромного тела, казавшееся совершенно неостановимым, вдруг
исчерпалось. Вепрь словно заметил впереди нечто, способное отрезвить и остудить
даже его траченный возрастом рассудок. Припавший к земле пёсик несколько ожил,
к нему вернулась способность воспринимать окружающий мир, и он попытался
понять, что же заставило замереть матёрого одинца.
Его ищущие ноздри втянули запах... Очень знакомый и родной, этот
запах тем не менее просто не мог, не имел права здесь разноситься. Потому что
это был живой запах. А тот, кому он принадлежал, уже не имел отношения к миру
живых.
Кобелёк отважился повернуться... За его спиной на дороге стоял
Старший. Вот только был он совсем не таким, каким маленький пёсик помнил его.
Теперь ему были присущи горделивая осанка, несуетный блеск глаз, здоровый
густой мех... и, конечно, никакой цепи на шее. Таким Старший мог и должен был
бы стать в расцвете жизни у сильного и заботливого хозяина. В таком телесном
облике верно отразилась бы доставшаяся ему душа. Уже уйдя туда, где не бывает
несправедливостей и обид, он всё-таки вернулся присмотреть за криволапым
дружком, оставшимся в одиночестве. И кабан, изготовившийся было напасть,
остановился. Наверное, всё-таки не от страха, потому что он вряд ли способен
был испытывать страх. Нет, тут было нечто иное. Нечто, всего более сходное с
ощущением запрета, хорошо знакомого могучему и хорошо вооружённому существу.
Кабан потоптался и недовольно затрусил прочь, с треском раздвигая
прошлогодние камыши. Маленький пёсик снова оглянулся. Ветерок шевелил ветки над
головой, и тени в тумане утрачивали схожесть с силуэтом собаки.
“Мы ещё свидимся, брат...”
Из-за пазухи вынув щенка-сироту,
Обратился Хозяин со словом к коту:
“Вот что, серый! На время забудь про мышей:
Позаботиться надобно о малыше.
Будешь дядькой кутёнку, пока подрастёт?” -
“Мур-мур-мяу!” - согласно ответствовал кот.
И тотчас озадачился множеством дел -
Обогрел, и утешил, и песенку спел.
А потом о науках пошёл разговор:
Как из блюдечка пить, как проситься во двор,
Как гонять петуха и сварливых гусей...
Время быстро бежало для новых друзей.
За весною весна, за метелью метель...
Вместо плаксы щенка стал красавец кобель.
И, всему отведя в этой жизни черёд,
Под садовым кустом упокоился кот.
Долго гладил Хозяин притихшего пса...
А потом произнёс, поглядев в небеса:
“Все мы смертны, лохматый... Но знай, что душа
Очень скоро в другого войдёт малыша!”
Пёс послушал, как будто понять его мог,
И... под вечер котёнка домой приволок.
Тоже - серого! С белым пятном на груди!..
Дескать, строго, Хозяин, меня не суди!
Видишь, маленький плачет ? Налей молока!
Я же котику дядькой побуду пока...
8. За Челну, на кулижки
У Сегванских островов есть свойство почти никогда не показываться
впереди так, как вроде бы по природе вещей положено островам: постепенно и
медленно, начиная с вершин. Такое здесь изредка происходит разве что под конец
лета, когда земля и вода наконец-то напитываются скудным теплом солнца, никогда
не поднимающегося высоко в этом краю. Тогда ненадолго расходятся вечные облака
и пропадает клубящийся над морем туман, воздух становится чист и прозрачен, и
горы, венчающие почти каждый остров, начинают являть себя взгляду из поистине
невообразимого далека. Тогда мореплаватели смотрят на сверкающие белые зубцы,
медленно растущие из-за горизонта, и зоркость воздуха обманывает глаза, не
давая понять, близко они или далеко. И, какими бы знакомыми ни были угловатые
острия, горящие под лучами низкого солнца, всё равно так и тянет обмануться,
поверить, будто это не родной остров приветствует тебя за полдня пути, а
вот-вот обступят корабль лабиринты неведомого архипелага, изваянные из ледяного
искрящегося хрусталя... Но такая погода здесь держится лишь несколько коротких
дней осенью или, вернее, между летом и зимой, как принято исчислять у сегванов.
Всё остальное время Острова кутает мгла - либо мокрая, либо морозная. И даже
если небо кажется совсем ясным, скалистые берега не поднимаются впереди, а
выступают из дымки сразу целиком, так что неопытные путешественники склонны
поначалу принимать близящуюся сушу за плотные тучи у горизонта. Но и это бывает
достаточно редко. Чаще всего небо Островов затянуто плотными войлочными
облаками. И они плывут совсем низко, позволяя видеть лишь сумрачные подножия
гор и начисто срезая сверкающее великолепие вершин...
Когда на пути “косатки” стал всё чаще и гуще попадаться лёд,
качавшийся в студёной воде порою глыбами величиной с небольшой холм, сегваны
заметно оживились, предвкушая встречу с родиной (где, правду сказать, некоторые
из них никогда прежде и не бывали). Волкодав спросил Рыся, увидят ли они остров
Старой Яблони.
- Нет, - отвечал кормщик, - не увидим. Он один из самых южных, так
что мы давно миновали его.
- Жаль, - сказал Волкодав, удивляясь про себя, с чего бы ему
произносить это вслух. А были ведь времена, когда и не произнёс бы; да и вообще
спрашивать бы, пожалуй, не стал. - Посмотреть бы, цветут ли там ещё знаменитые
яблоневые сады... И намного ли вырос великан в седловине горы!
Рысь не без некоторого удивления на него покосился. А Волкодав
вспомнил карту, которую ещё в Тин-Вилене едва ли не каждодневно рассматривал, и
заговорил снова:
- Если я верно понял, кунс велит править прямо к вашему острову,
кратчайшим путём...
- Скажем так, - ответил Рысь, - насколько возможно будет
подобраться.
Волкодав едва не спросил отчего, но вовремя спохватился, сообразив:
в том, что касалось Островов, виденная им карта устарела самое меньшее лет на
двадцать. Нет, суша здесь, в отличие от архипелага Меорэ, не всплывала и не
тонула по три раза на дню, но с таким же успехом, могла бы и тонуть.
Что толку указывать на морской карте остров, к которому всё равно
не может причалить корабль, потому что за неделю пути до него мореплавателя
встретит стена нетающих льдов? Например, остров Розовой Чайки красовался на
старой карте как ни в чём не бывало, в то время как его давным-давно поглотили
расползшиеся ледники. Последний дом был сметён движущимися льдами лет сорок
назад. И с тех пор там навряд ли стало снова тепло.
- Значит, - сказал Волкодав, - остров Печальной Берёзы тоже
останется в стороне? И остров Хмурого Человека?
Рысь не выдержал:
- Редко встретишь чужестранца, который не только помнил бы названия
разных островов, но ещё и расспрашивал о них так, словно эти названия что-то
ему говорят! Откуда такое любопытство, венн?
Волкодав пожал плечами:
- Ты удивишься, кормщик, но у меня были друзья сегваны... Кое-кого
я даже называл братьями. Они рассказывали мне о своей земле. Рассказывали с
любовью, так, что мне захотелось своими глазами на неё посмотреть. - Подумал и
добавил: - Тем более что записи в книгах о мироустройстве,
...Закладка в соц.сетях
