Жанр: Фантастика
Рассказы
...о, я вовсе этого не
жажду и не пойду на это, если сумею выкрутиться по-другому. Но, может быть, всетаки
придется. Не знаю. По крайней мере, можно будет забыть обо всем на свете.
Если мне опять дадут тропический шлем, и большущий письменный стол, и хорошую
сетку от москитов, может быть, это будет не так уж...
- Вот что, друг, хотел бы я вправить тебе мозги, - сказал седовласый. - Очень бы
я этого хотел. Ты до черта... Ты ведь вроде неглупый малый, а несешь какой-то
младенческий вздор. Я тебе это от души говорю. Из пустяка раздуваешь невесть
что...
- Мне надо от нее уйти. Понятно? Еще прошлым летом надо было все кончить, тогда
был такой разговор - ты это знаешь? А знаешь, почему я с нею не порвал? Сказать
тебе?
- Артур. Ради всего святого. Этот наш разговор совершенно ни к чему.
- Нет, погоди. Ты слушай. Сказать тебе, почему я с ней не порвал? Так вот,
слушай. Потому что мне жалко ее стало. Чистую правду тебе говорю. Мне стало ее
жалко.
- Ну, не знаю. То есть, я хочу сказать, тут не мне судить, - сказал
седовласый. - Только, мне кажется, ты забываешь одно: ведь Джоанна взрослая
женщина. Я, конечно, не знаю, но мне кажется...
- Взрослая женщина! Да ты спятил! Она взрослый ребенок, вот она кто! Послушай,
вот я бреюсь - нет, ты только послушай, - бреюсь, и вдруг здрасьте, она зовет
меня через всю квартиру. Я недобрит, морда вся в мыле, иду смотреть, что у нее
там стряслось. И знаешь, зачем она меня звала? Хотела спросить, как по-моему,
умная она или нет. Вот честное слово! Говорю тебе, она жалкое существо. Сколько
раз я смотрел на нее спящую, и я знаю, что говорю. Можешь мне поверить.
- Ну, тебе виднее... я хочу сказать, тут не мне судить, - сказал седовласый. -
Черт подери, вся беда в том, что ты ничего не делаешь, чтобы исправить...
- Мы не пара, вот и все. Коротко и ясно. Мы совершенно друг другу не подходим.
Знаешь, что ей нужно? Ей нужен какой-нибудь здоровенный сукин сын, который
вообще не станет с ней разговаривать, - вот такой нет-нет да и даст ей жару,
доведет до полнейшего бесчувствия - и пойдет преспокойно дочитывать газету. Вот
что ей нужно. Слаб я для нее, по всем статьям слаб. Я знал, еще когда мы только
поженились, клянусь богом, знал. Вот ты хитрый черт, ты так и не женился, но
понимаешь, перед тем как люди женятся, у них иногда бывает вроде озарения: вот,
мол, какая будет моя семейная жизнь. А я от этого отмахнулся. Отмахнулся от
всяких озарений и предчувствий, черт дери. Я слабый человек. Вот тебе и все.
- Ты не слабый. Только надо шевелить мозгами, - сказал седовласый и взял у
молодой женщины зажженную сигарету.
- Конечно, я слабый! Конечно, слабый! А, дьявольщина, я сам знаю, слабый я или
нет! Не будь я слабый человек, неужели, по-твоему, я бы допустил, чтобы все так...
А-а, что об этом говорить! Конечно, я слаб... Господи боже, я тебе всю ночь спать
не даю. И какого дьявола ты не повесишь трубку? Я серьезно говорю. Повесь
трубку, и все.
- Я вовсе не собираюсь вешать трубку, Артур. Я хотел бы тебе помочь, если это в
человеческих силах, - сказала седовласый. - Право же, ты сам себе худший...
- Она меня не уважает. Господи боже, да она меня и не любит. А в сущности, в
самом последнем счете и я тоже больше ее не люблю. Не знаю. И люблю, и не люблю.
Всяко бывает. То так, то эдак. О черт! Каждый раз, как я твердо решаю положить
этому конец, вдруг почему-то оказывается, что мы приглашены куда-то на обед, и я
должен где-то ее встретить, и она является в белых перчатках, или еще в чемнибудь
таком... Не знаю. Или я начинаю вспоминать, как мы с ней в первый раз
поехали в Нью-Хейвен на матч принстонцев с йельцами. И только выехали, спустила
шина, а холод был собачий, и она светила мне фонариком, пока я накачивал эту
треклятую шину... ты понимаешь, что я хочу сказать. Не знаю. Или вспомнится... черт,
даже неловко... вспомнятся дурацкие стихи, которые я ей написал, когда у нас
только-только все начиналось. "Чуть розовеющая и лилейная, и эти губы, и глаза
зеленые..." Черт, даже неловко... Эти строчки всегда напоминали мне о ней. Глаза у
нее не зеленые... у нее глаза как эти проклятые морские раковины, чтоб им... но все
равно, мне вспоминается... не знаю. Что толку говорить? Я с ума схожу. И почему ты
не повесишь трубку? Серьезно...
- Я совсем не собираюсь вешать трубку, Артур. Тут только одно...
- Как-то она купила мне костюм. На свои деньги. Я тебе не рассказывал?
- Нет, я...
- Вот так взяла и пошла к Триплеру, что ли, и купила мне костюм. Сама, без меня.
О черт, я что хочу сказать, есть в ней что-то хорошее. И вот забавно, костюм
пришелся почти впору. Надо было только чуть сузить в бедрах... брюки... да
подкоротить. Черт, я хочу сказать, есть в ней что-то хорошее...
Седовласый послушал еще минуту. Потом резко обернулся к женщине. Он лишь мельком
взглянул на нее, но она сразу поняла, что происходит на другом конце провода.
- Ну-ну, Артур. Послушай, этим ведь не поможешь, - сказал он в трубку. - Этим не
поможешь. Серьезно. Ну, послушай. От души тебе говорю. Будь умницей, разденься и
ложись в постель, ладно? И отдохни. Джоанна скорей всего через минуту явится. Ты
же не хочешь, чтобы она застала тебя в таком виде, верно? И вместе с ней скорей
всего ввалятся эти черти Эленбогены. Ты же не хочешь, чтобы вся эта шатия
застала тебя в таком виде, верно? - Он помолчал, вслушиваясь. - Артур! Ты меня
слышишь?
- О господи, я тебе всю ночь спать не даю. Что бы я ни делал, я...
- Ты мне вовсе не мешаешь, - сказал седовласый. - И нечего об этом думать. Я же
тебе сказал, я теперь сплю часа четыре в сутки. Но я бы очень хотел тебе помочь,
дружище, если только это в человеческих силах. - Он помолчал. - Артур! Ты
слушаешь?
- Ага. Слушай. Вот что. Все равно я тебе спать не даю. Можно я зайду к тебе и
выпью стаканчик? Ты не против?
Седовласый выпрямился и свободной рукой взялся за голову.
- Прямо сейчас? - спросил он.
- Ну да. То есть если ты не против. Я только на минутку. Просто мне хочется
пойти куда-то и сесть, и... не знаю. Можно?
- Да, отчего же. Но только, Артур, я думаю, не стоит, - сказал седовласый и
опустил руку. - То есть я буду очень рад, если ты придешь, но, уверяю тебя,
сейчас ты должен взять себя в руки, и успокоиться, и дождаться Джоанну. Уверяю
тебя. Когда она прискачет домой, ты должен быть на месте и ждать ее. Разве я не
прав?
- Д-да. Не знаю. Честное слово, не знаю.
- Зато я знаю, можешь мне поверить, - сказал седовласый. - Слушай, почему бы
тебе сейчас не лечь в постель и не отдохнуть, а потом, если хочешь, позвони мне
опять. То есть если тебе захочется поговорить. И не волнуйся ты! Это самое
главное. Слышишь? Ну как, согласен?
- Ладно.
Седовласый еще минуту прислушивался, потом опустил трубку на рычаг.
- Что он сказал? - тотчас спросила женщина.
Седовласый взял с пепельницы сигарету - выбрал среди окурков выкуренную
наполовину. Затянулся, потом сказал:
- Он хотел прийти сюда и выпить.
- О боже! А ты что?
- Ты же слышала, - сказал седовласый, глядя на женщину. - Ты сама слышала. Разве
ты не слыхала, что я ему говорил? - Он смял сигарету.
- Ты был изумителен. Просто великолепен, - сказала женщина, не сводя с него
глаз. - Боже мой, я чувствую себя ужасной дрянью.
- Да-а, - сказал седовласый. - Положение не из легких. Уж не знаю, насколько я
был великолепен.
- Нет-нет. Ты был изумителен, - сказала женщина. - А на меня такая слабость
нашла. Просто ужасная слабость. Посмотри на меня.
Седовласый посмотрел.
- Да, действительно, положение невозможное, - сказал он. - То есть все это
настолько неправдоподобно...
- Прости, милый, одну минутку, - поспешно сказала женщина и перегнулась к
нему. - Мне показалось, ты горишь! - Быстрыми, легкими движениями она что-то
смахнула с его руки. - Нет, ничего. Просто пепел. Но ты был великолепен. Боже
мой, я чувствую себя настоящей дрянью.
- Да, положение тяжелое. Он, видно в скверном...
Зазвонил телефон.
- А черт! - выругался седовласый, но тотчас снял трубку. - Да?
- Ли? Я тебя разбудил?
- Нет, нет.
- Слушай, я подумал, что тебе будет интересно. Сию минуту ввалилась Джоанна.
- Что? - переспросил седовласый и левой рукой заслонил глаза, хотя лампа светила
не в лицо ему, а в затылок.
- Ага. Вот только что ввалилась. Прошло, наверно, секунд десять, как мы с тобой
кончили разговаривать. Вот я и решил тебе позвонить, пока она в уборной. Слушай,
Ли, огромное тебе спасибо. Я серьезно - ты знаешь, о чем я говорю. Я тебя не
разбудил, нет?
- Нет, нет. Я как раз... нет, нет, - сказал седовласый, все еще заслоняя глаза
рукой, и откашлялся.
- Ну вот. Получилось, видно, так: Леона здорово напилась и закатила истерику, и
Боб упросил Джоанну поехать с ними еще куда-нибудь выпить, пока все не
утрясется. Я-то не знаю. Тебе лучше знать. Все очень сложно. Ну и вот, она уже
дома. Какая-то мышиная возня. Честное слово, это все подлый Нью-Йорк. Я вот что
думаю: если все наладится, может, мы снимем домик где-нибудь в Коннектикуте. Не
обязательно забираться уж очень далеко, но куда-нибудь, где можно жить полюдски,
черт возьми. Понимаешь, у нее страсть - цветы, кусты и всякое такое.
Если бы ей свой садик и все такое, она, верно, с ума сойдет от радости.
Понимаешь? Ведь в Нью-Йорке все наши знакомые - кроме тебя, конечно, - просто
психи, понимаешь? От этого и нормальный человек рано или поздно поневоле спятит.
Ты меня понимаешь?
Седовласый все не отвечал. Глаза его за щитком ладони были закрыты.
- Словом, я хочу сегодня с нею об этом поговорить. Или, может быть, завтра
утром. Она все еще немножко не в себе. Понимаешь, в сущности, она ужасно славная
девочка, и если нам все-таки еще можно хоть как-то все наладить, глупо будет не
попробовать. Да, кстати, я заодно попытаюсь уладить эту гнусную историю с
клопами. Я уж кое-что надумал. Ли, как по-твоему, если мне прямо пойти к шефу и
поговорить, могу я...
- Извини, Артур, если ты не против, я бы...
- Ты только не думай, я не потому тебе звоню, что беспокоюсь из-за моей дурацкой
службы или что-нибудь в этом роде. Ничего подобного. В сущности, меня это мало
трогает, черт подери. Просто я подумал, если бы удалось не слишком лезть вон из
кожи и все-таки успокоить шефа, так дурак я буду...
- Послушай, Артур, - прервал седовласый, отнимая руку от лица, - у меня вдруг
зверски разболелась голова. Черт ее знает, с чего это. Ты извинишь, если мы
сейчас кончим? Потолкуем утром, ладно? - Он слушал еще минуту, потом положил
трубку.
Женщина тотчас начала что-то говорить, но он не ответил. Взял с пепельницы
тлеющую сигарету - ту, что закурила она, - и поднес было к губам, но уронил.
Женщина хотела помочь ему отыскать сигарету - вдруг прожжет что-нибудь, - но он
сказал, чтобы она, ради всего святого, сидела смирно, - и она убрала руку.
Голубой период де Домье-Смита
Перевод: Рита Райт-Ковалева
Если бы в этом был хоть малейший смысл - чего и в помине нету, - я был бы
склонен посвятить мой неприхотливый рассказ, особенно если он получится хоть
немного озорным, памяти моего покойного отчима, большого озорника, Роберта
Агаджаняна. Бобби-младший, как его звали все, даже я, умер в 1947 году от
закупорки сосудов, вероятно, с сожалением, но без единой жалобы. Это был человек
безрассудный, необыкновенно обаятельный и щедрый. (Я так долго и упорно скупился
на эти пышные эпитеты, что теперь считаю делом чести воздать ему должное.)
Мои родители развелись зимой 1928 года, когда мне было восемь лет, а весной мать
вышла замуж за Бобби Агаджаняна. Через год, во время финансового кризиса на
Уолл-стрите, Бобби потерял все свое и мамино состояние, но, по-видимому,
сохранил умение колдовать. Так или иначе, не прошло и суток, как Бобби сам
превратил себя из безработного маклера и обнищавшего болвана в деловитого, хотя
и не очень опытного агента-оценщика, обслуживающего объединение владельцев
частных картинных галерей американской живописи, а также музеи изящных искусств.
Несколько недель спустя, в начале 1930 года наша не совсем обычная троица
переехала из Нью-Йорка в Париж, где Бобби мог легче заниматься своей профессией.
Мне было десять лет - возраст равнодушия, если не сказать - полного безразличия,
и эта серьезная перемена никакой особой травмы мне не нанесла. Пришибло меня
возвращение в Нью-Йорк девять лет спустя, через три месяца после смерти матери,
и пришибло со страшной силой.
Хорошо помню один случай - дня через два после нашего с Бобби приезда в НьюЙорк.
Я стоял в переполненном автобусе на Лексингтон-авеню, держась за
эмалированный поручень около сиденья водителя, спиной к спине со стоявшим сзади
человеком. Несколько раз водитель повторял тем, кто толпился около него:
"Пройдите назад!" Кто послушался, кто - нет. Наконец, воспользовавшись красным
светом, умученный водитель круто обернулся и посмотрел на меня - я стоял с ним
рядом. Было мне тогда девятнадцать лет, шляпы я не носил, и гладкий, черный, не
особенно чистый чуб на европейский манер спускался на прыщавый лоб. Водитель
обратился ко мне негромким, даже я бы сказал осторожным, голосом.
- Ну-ка, братец, - сказал он, - убери-ка зад! - Это "братец" и взбесило меня
окончательно. Не потрудившись хотя бы наклониться к нему, то есть продолжать
разговор таким же частным порядком, в таком же bon gout4, как он, я сообщил ему
по-французски, что он грубый, тупой, наглый тип и что он даже не представляет
себе, как я его ненавижу. И только тогда, облегчив душу, я пробрался в конец
автобуса.
Но бывало и куда хуже. Как-то через неделю-другую, выходя днем из отеля "Ритц",
где мы с Бобби постоянно жили, я вдруг вообразил, что из всех нью-йоркских
автобусов вытащили сиденья, расставили их на тротуарах и вся улица стала играть
в "море волнуется". Я и сам согласился бы поиграть в эту игру, если бы только
получил гарантию от манхэттенской церкви, что все остальные участвующие будут
почтительно стоять и ждать, пока я не займу свое место. Когда стало ясно, что
никто мне места уступать не собирается, я принял более решительные меры. Я стал
молиться, чтобы все люди исчезли из города, чтобы мне было подарено полное
одиночество, да - одиночество. В Нью-Йорке это единственная мольба, которую не
кладут под сукно и в небесных канцеляриях не задерживают: не успел я оглянуться,
как все, что меня касалось, уже дышало беспросветным одиночеством. С утра до
половины дня я присутствовал - не душой, а телом - на занятиях ненавистной мне
художественной школы на углу Сорок восьмой улицы и Лексингтон-авеню. (За неделю
до нашего с Бобби отъезда из Парижа я получил три первые премии на национальной
выставке молодых художников, в галерее Фрейберг. И когда мы возвращались в
Америку, я не раз смотрелся в большое зеркало нашей каюты, удивляясь своему
необъяснимому сходству с Эль-Греко.) Три раза в неделю я проводил послеобеденные
часы в зубоврачебном кресле - за несколько месяцев мне вырвали восемь зубов,
причем три передних. Дважды в неделю я бродил по картинным галереям, большей
частью на Пятьдесят седьмой улице, и еле удерживался, чтоб не освистать
американских художников. Вечерами я обычно читал. Я купил полное гарвардское
издание "Классиков литературы", главным образом наперекор Бобби, - он сказал,
что их некуда поставить, - и назло всем прочел эти пятьдесят томов от корки до
корки. По вечерам я упрямо устанавливал мольберт между кроватями в номере, где
жили мы с Бобби, и писал маслом. В один только месяц, если верить моему дневнику
за 1939 год, я закончил восемнадцать картин. Примечательней всего то, что
семнадцать из них были автопортретами. Только изредка, должно быть, в дни, когда
моя муза капризничала, я откладывал краски и рисовал карикатуры. Одна из них
сохранилась до сих пор. На ней изображена огромная человеческая пасть, над
которой возится зубной врач. Вместо языка изо рта высовывается стодолларовая
ассигнация, и зубной врач грустно говорит пациенту по-французски: "Думаю, что
коренной зуб можно сохранить, а вот язык придется вырвать". Я обожал эту
карикатуру.
Для совместного житья мы с Бобби подходили друг другу примерно так же, как,
скажем, исключительно воспитанный, уступчивый студент-старшекурсник Гарвардского
университета и исключительно противный кэмбриджский мальчишка-газетчик. И когда
с течением времени выяснилось, что мы оба до сих пор любим одну и ту же умершую
женщину, нам от этого легче не стало. Наоборот, после этого открытия между нами
установились невыносимо фальшивые, притворно-вежливые отношения. "После вас,
Альфонс!" - словно говорили мы, бодро ухмыляясь друг другу при встрече на пороге
ванной.
Как-то в начале мая 1939 года - мы прожили в отеле "Ритц" около десяти месяцев -
в одной квебекской газете (я выписывал шестнадцать газет и журналов на
французском языке) я прочел объявление на четверть колонки, помещенное дирекцией
заочных курсов живописи в Монреале. Объявление призывало, и даже подчеркивало,
что призывает оно весьма fortement5, - всех квалифицированных преподавателей
немедленно подать заявление на должность преподавателя на самых новых, самых
прогрессивных художественных заочных курсах Канады. Кандидаты должны отлично
владеть как английским, так и французским языками, и только лица с
безукоризненной репутацией и примерным поведением могут принимать участие в
конкурсе. Летний семестр на курсах "Les Amis des Vieux Maitres"6 официально
открывается десятого июня. Образцы работают как в области чистого искусства, так
и рекламы надо было выслать на имя мосье Йошото, директора курсов, бывшего члена
Императорской академии изящных искусств в Токио.
Меня тут же наполнила непреодолимая уверенность, что лучшего кандидата, чем я,
не найти. Я вытащил портативную машинку Бобби из-под кровати и написал пофранцузски
длиннейшее, неумеренно взволнованное письмо мосье Йошото; утренние
занятия в своей школе я из-за этого, конечно, пропустил. От вступления - целых
три страницы! - просто шел дым столбом. Я писал, что мне двадцать девять лет и
что я внучатый племянник Оноре Домье. Я писал, что только сейчас, после смерти
жены, я покинул небольшое родовое поместье на юге Франции и временно - это я
подчеркнул особо - гощу в Америке у престарелого родственника. Рисуя я с раннего
детства, но по совету Пабло Пикассо, старейшего и любимейшего друга нашей семьи,
я никогда еще не выставлялся. Однако многие мои полотна - масло и акварель - в
настоящее время украшают лучшие дома Парижа, притом отнюдь не дома каких-нибудь
нуворишей, и уже gagne7 внимание самых выдающихся критиков нашего времени. После
безвременной и трагической кончины моей супруги, последовавшей после ulceration
cancereuse8, я был глубоко уверен, что никогда больше не коснусь холста. Но
недавно я почти разорился, и это заставило меня пересмотреть мое серьезнейшее
resolution9. Я написал, что сочту за честь представить "Любителям великих
мастеров" образцы своих работ, как только мне их вышлет мой парижский агент,
которому я, разумеется, напишу tres presse10. И подпись: "С глубочайшим
уважением Жан де Домье-Смит".
Этот псевдоним я придумывал чуть ли не дольше, чем писалось все письмо.
Письмо было написано на простой тонкой бумаге. Но запечатал я его в конверт, где
стояло "Отель Ритц". Я наклеил марки для заказного письма, стащив их из ящика
Бобби, и отнес конверт вниз, в специальный почтовый ящик. По пути я остановился
у клерка, раздававшего почту (он явно меня ненавидел), и предупредил его о
возможном поступлении писем на имя де Домье-Смита. Около половины третьего я
проскользнул в свой класс: урок анатомии уже начался без четверти два. Впервые
мои соученики показались мне довольно славными ребятами.
Четыре дня подряд я тратил все свое свободное - да и не совсем свободное - время
на рисование образцов, как мне казалось, типичных для американской рекламы.
Работая по преимуществу акварелью, но иногда для вящего эффекта переходя на
рисунок пером, я изображал сверхэлегантные пары в вечерних костюмах - они
прибывали в лимузинах на театральные премьеры, сухопарые, стройные, никому в
жизни не причинявшие страданий из-за небрежного отношения к гигиене подмышек,
впрочем, у этих существ, наверно, и подмышек не было. Я рисовал загорелых юных
великанов в белых смокингах - они сидели у белых столиков около лазоревых
бассейнов и с преувеличенным энтузиазмом подымали за здоровье друг друга бокалы
с коктейлями, куда входил дешевый, но явно сверхмодный сорт виски. Я рисовал
краснощеких, очень "рекламогеничных" детей, пышущих здоровьем, - сияя от
восторга, они протягивали пустые тарелки из-под каши и приветливо просили
добавку. Я рисовал веселых высокогрудых девушек - они скользили на аквапланах,
не зная забот, потому что были прочно защищены от таких всенародных бедствий,
как кровоточащие десна, нечистый цвет лица, излишние волосики и незастрахованная
жизнь. Я рисовал домашних хозяек, и если они не употребляли лучшую мыльную
стружку, то им грозила страшная жизнь: нечесаные, сутулые, они будут маяться в
своих запущенных, хотя и огромных кухнях, их тонкие руки огрубеют, и дети
перестанут их слушаться, а мужья разлюбят навсегда. Наконец образцы были готовы,
и я тут же отправил их мосье Йошото вместе с десятком произведений чистого
искусства, которые я привез с собой из Франции. К ним я приложил небольшое
письмецо, где сжато, но задушевно рассказывалось о том, как я без чьей бы то ни
было помощи, следуя высоким романтическим традициям, преодолевал всяческие
препятствия и в одиночестве достиг сияющих холодной белизной вершин мастерства.
Несколько дней я провел в напряженном ожидании, но к концу недели пришло письмо
от мосье Йошото, где сообщалось, что я зачислен преподавателем курсов "Любители
великих мастеров". Письмо было написано по-английски, хотя я писал пофранцузски.
(Впоследствии я узнал, что мосье Йошото знал французский и не знал
английского, и почему-то поручил ответить мадам Йошото, немного знавшей
английский.) Мосье Йошото писал, что летний триместр будет, пожалуй, самым
загруженным и начнется двадцать четвертого июня. Он напоминал, что мне
оставалось пять недель для устройства личных дел. Он высказывал безграничное
сочувствие по поводу моих материальных и моральных потерь. Он надеялся, что я
смогу явиться на курсы "Любителей великих мастеров" в воскресенье двадцать
третьего июня, чтобы ознакомиться со своими обязанностями, а также "завязать
дружбу" с другими преподавателями. (Как я потом узнал, их оказалось всего двое -
мосье и мадам Йошото). Он глубоко сожалел, что не в обычаях курсов оплачивать
дорожные расходы преподавателей. Мой оклад выражался в сумме двадцати восьми
долларов в неделю, и мосье Йошото писал, что вполне отдает себе отчет, насколько
эта сумма невелика, но так как при этом полагается квартира и хорошее питание,
то он надеется, что я не буду разочарован, тем более что он чувствует во мне
истинное призвание. Он с нетерпением ждет от меня телеграммы, подтверждающей
согласие, и с чувством живейшего удовольствия предвкушает мой приезд. "Ваш новый
друг, директор курсов И. Йошото, бывший член Императорской академии изящных
искусств в Токио".
Телеграмма, подтверждающая мое согласие, была подана через пять минут. Может
быть, от волнения, а вернее из чувства вины перед Бобби (телеграмма была послана
по телефону за его счет), я сдержал свой литературный пыл и, как ни странно,
ограничился всего лишь десятью словами.
Вечером мы с Бобби, как всегда, встретились за обедом в Овальном зале, и я очень
расстроился, увидев, что он привел с собой гостью. До сих пор я ничего не
говорил ему о своих внешкольных занятиях, и мне до смерти хотелось выложить ему
все новости, огорошить его, но только наедине. А тут эта гостья, очень
привлекательная молодая особа, - она недавно развелась с мужем, и Бобби виделся
с ней довольно часто, да и я не раз с ней сталкивался. Это была очень милая
женщина, но любую ее попытку подружится со мной, ласково уговорить меня снять
свой панцирь или хотя бы поднять забрало, я предвзято толковал как невысказанное
приглашение лечь с ней в постель, как только подвернется удобный случай, то есть
как только ей удастся отделаться от Бобби, который, безусловно, был для нее
слишком стар. Весь обед я был настроен враждебно и ограничивался краткими
репликами. Только за кофе я сжато изложил свои летние планы. Выслушав меня,
Бобби задал несколько деловых вопросов. Я отвечал хладнокровно, отрывисто и
кратко, как неоспоримый властитель своей судьбы.
- Ах, как интересно! - сказала гостья Бобби, явно выжидая с присущей ей
ветреностью, чтобы я передал ей под столом свой монреальский адрес.
- Но я думал, ты поедешь со мной на Рой-Айленд, - сказал Бобби.
- Ах, милый, не надо портить ему удовольствие! - сказала миссис Икс.
- А я и не собираюсь, - сказал Бобби, - но я бы не прочь узнать все более
подробно.
Но по его тону я сразу понял, что он мысленно уже обменивает два билета в
отдельном купе на одно нижнее место.
- По-моему, это самое теплое, самое лестное приглашение, какое только может
быть, - с горячностью сказала мне миссис Икс. Ее глаза сверкали порочным
вожделением.
В то воскресенье, когда я вышел на перрон Уиндзорского вокзала в Монреале, на
мне был двубортный габардиновый песочного цвета костюм (мне он казался верхом
элегантности), темно-синяя фланелевая рубаха, плотный желтый бумажный галстук,
коричневые с белым туфли, шляпа-панама (взятая у Бобби и слишком тесная), а
также каштановые, с рыжинкой усики трех недель от роду. Меня встречал мистер
Йошото - маленький человечек, футов пяти ростом, в довольно несвежем полотняном
костюме, черных башмаках и черной фетровой шляпе с загнутыми кверху полями. Без
улыбки и, насколько мне помнится, без единого слова он пожал мне руку. Выражение
лица у него было, как сказано во французском переводе книги Сакса Ромер про Фу
Манчу, inscrutable11. А я по неизвестной причине улыбался до ушей. Но пригасить
эту улыбку, ни тем более стереть ее я никак не мог.
От вокзала до курсов пришлось ехать
...Поділитися у соцмережах
