Жанр: Фантастика
Рассказы
...не было.)
Наш Вождь тронул машину. Через проход от меня Вилли Уолш, самый младший из
команчей горько заплакал. Никто не сказал ему - замолчи. Как сейчас помню, и у
меня дрожали коленки.
Через несколько минут, выйдя из машины, я вдруг увидел, как у подножия фонарного
столба бьется по ветру обрывок тонкой алой оберточной бумаги. Он был очень похож
на ту маску из лепестков мака. Когда я пришел домой, зубы у меня безудержно
стучали, и мне тут же велели лечь в постель.
В лодке
Перевод: Нора Галь
Шел пятый час, и золотой осенний день уже клонился к вечеру. Сандра, кухарка,
поглядела из окна в сторону озера и отошла, поджав губы, - с полудня она
проделывала это, должно быть, раз двадцать. На этот раз, отходя от окна, она в
рассеянности развязала и вновь завязала на себе фартук, пытаясь затянуть его
потуже, насколько позволяла ее необъятная талия. Приведя в порядок свое
форменное одеяние, она вернулась к кухонному столу и уселась напротив миссис
Снелл. Миссис Снелл уже покончила с уборкой и глажкой и, как обычно перед
уходом, пила чай. Миссис Снелл была в шляпе. Это оригинальное сооружение из
черного фетра она не снимала не только все минувшее лето, но три лета подряд - в
любую жару, при любых обстоятельствах, склоняясь над бесчисленными гладильными
досками и орудуя бесчисленными пылесосами. Ярлык фирмы "Карнеги" еще держался на
подкладке - поблекший, но, смело можно сказать, непобежденный.
- Больно надо мне из-за этого расстраиваться, - наверно, уже в пятый или шестой
раз объявляла Сандра не столько миссис Снелл, сколько самой себе. - Так уж я
решила. Не стану я расстраиваться!
- И правильно, - сказала миссис Снелл. - Я бы тоже не стала. Нипочем не стала
бы. Передай-ка мне мою сумку, голубушка.
Кожаная сумка, до невозможности потертая, но с ярлыком внутри не менее
внушительная, чем на подкладке шляпы, лежала в буфете. Сандра дотянулась до нее
не вставая. Подала сумку через стол владелице, та открыла ее, достала пачку
"ментоловых" сигарет и картонку спичек "Сторк-клуб". Закурила, потом поднесла к
губам чашку, но сейчас же снова поставила ее на блюдце.
- Да что это мой чай никак не остынет, я из-за него автобус пропущу. - Она
поглядела на Сандру, которая мрачно уставилась на сверкающую шеренгу кастрюль у
стены. - Брось ты расстраиваться! - приказала миссис Снелл. - Что толку
расстраиваться? Или он ей скажет или не скажет. И все тут. А что толку
расстраиваться?
- Я и не расстраиваюсь, - ответила Сандра. - Даже и не думаю. Просто от этого
ребенка с ума сойти можно, так и шныряет по всему дому. Да все тишком, его и не
услышишь. Вот только на днях я лущила бобы - и чуть не наступила ему на руку. Он
сидел вон тут, под столом.
- Ну и что? Не стала бы я расстраиваться.
- То есть словечка сказать нельзя, все на него оглядывайся, - пожаловалась
Сандра. - С ума сойти.
- Не могу я пить кипяток, - сказала миссис Снелл. - Да, прямо ужас что такое.
Когда словечка нельзя сказать, и вообще.
- С ума сойти! Верно вам говорю. Прямо с ума он меня сводит. - Сандра смахнула с
колен воображаемые крошки и сердито фыркнула: - В четыре-то года!
- И ведь хорошенький мальчонка, - сказала миссис Снелл. - Глазищи карие, и
вообще.
Сандра снова фыркнула:
- Нос-то у него будет отцовский. - Она взяла свою чашку и стала пить, ничуть не
обжигаясь. - Уж и не знаю, чего это они вздумали торчать тут весь октябрь, -
проворчала она и отставила чашку. - Никто из них больше и к воде-то не подходит,
верно вам говорю. Сама не купается, и мальчонка не купается. Никто теперь не
купается. И даже на своей дурацкой лодке они больше не плавают. Только деньги
задаром потратили.
- И как вы пьете такой кипяток? Я и пригубить-то не могу.
Сандра злобно уставилась в стену.
- Я бы хоть сейчас вернулась в город. Право слово. Терпеть не могу эту дыру. -
Она неприязненно взглянула на миссис Снелл. - Вам-то ничего, вы круглый год тут
живете. У вас тут и знакомства, и вообще. Вам все одно, что здесь, что в городе.
- Хоть живьем сварюсь, а чай выпью, - сказала миссис Снелл, поглядев на часы над
электрической плитой.
- А что бы вы сделали на моем месте? - в упор спросила Сандра. - Я говорю, вы бы
что сделали? Скажите по правде.
Вот теперь миссис Снелл была в своей стихии. Она тотчас отставила чашку.
- Ну, - начала она, - первым долгом я не стала бы расстраиваться. Уж я бы сразу
стала искать другое...
- А я и не расстраиваюсь, - перебила Сандра.
- Знаю, знаю, но уж я подыскала бы себе...
Распахнулась дверь, и в кухню вошла Бу-Бу Танненбаум, хозяйка дома. Была она лет
двадцати пяти, маленькая, худощавая, как мальчишка; сухие, бесцветные, не по
моде подстриженные волосы заложены назад, за чересчур большие уши. Весь наряд -
черный свитер, брюки чуть ниже колен, носки да босоножки. Прозвище, конечно,
нелепое, и хорошенькой ее тоже не назовешь, но такие вот живые, переменчивые
рожицы не забываются, - в своем роде она была просто чудо! Она сразу направилась
к холодильнику, открыла его. Заглянула внутрь, расставив ноги, упершись руками в
коленки, и, довольно немузыкально насвистывая сквозь зубы, легонько покачиваясь
в такт свисту. Сандра и миссис Снелл молчали. Миссис Снелл неторопливо вынула
сигарету изо рта.
- Сандра...
- Да, мэм? - Сандра настороженно смотрела поверх шляпы миссис Снелл.
- У вас разве нет больше пикулей? Я хотела ему отнести.
- Он все съел, - без запинки доложила Сандра. - Вчера перед сном съел. Там
только две штучки и оставались.
- А-а. Ладно, буду на станции - куплю еще. Я думала, может быть удастся выманить
его из лодки. - Бу-Бу захлопнула дверцу холодильника, отошла к окну и посмотрела
в сторону озера. - Нужно еще что-нибудь купить? - спросила она, глядя в окно.
- Только хлеба.
- Я положила вам чек на столик в прихожей, миссис Снелл. Благодарю вас.
- Очень приятно, - сказала миссис Снелл. - Говорят, Лайонел сбежал из дому. -
Она хихикнула.
- Похоже, что так, - сказала Бу-Бу и сунула руки в карманы.
- Далеко-то он не бегает. - И миссис Снелл опять хихикнула.
Не отходя от окна, Бу-Бу слегка повернулась, так чтоб не стоять совсем уж спиной
к женщинам за столом.
- Да, - сказала она. Заправила за ухо прядь волос и продолжала: - он удирает из
дому с двух лет. Но пока не очень далеко. Самое дальнее - в городе по крайней
мере - он забрел раз на Мэлл в Центральном парке. За два квартала от нашего
дома. А самое ближнее - просто спрятался в парадном. Там и застрял - хотел
попрощаться с отцом.
Женщины у стола засмеялись.
- Мэлл - это такое место в Нью-Йорке, там все катаются на коньках, - любезно
пояснила Сандра, наклоняясь к миссис Снелл. - Детишки, и вообще.
- А-а, - сказала миссис Снелл.
- Ему только-только исполнилось три. Как раз в прошлом году, - сказала Бу-Бу,
доставая из кармана брюк сигареты и спички. Пока она закуривала, обе женщины не
сводили с нее глаз. - Вот был переполох! Пришлось поднять на ноги всю полицию.
- И нашли его? - спросила миссис Снелл.
- Ясно, нашли, - презрительно сказала Сандра. - А вы как думали?
- Нашли его уже ночью, в двенадцатом часу, а дело было... когда же это... да, в
середине февраля. В парке ни детей, никого не осталось. Разве что, может быть,
бандиты, бродяги да какие-нибудь чокнутые. Он сидел на эстраде, где днем играет
оркестр, и катал камешек взад-вперед по щели в полу. Замерз до полусмерти, и уж
вид у него был...
- Боже милостивый! - сказала миссис Снелл. - И с чего это он? То есть, я говорю,
чего это он из дому бегает?
Бу-Бу пустила кривое колечко дыма, и оно расплылось по оконному стеклу.
- В тот день в парке кто-то из детей ни с того ни с сего обозвал его вонючкой.
По крайней мере, мы думаем, что дело в этом. Право, не знаю, миссис Снелл. Сама
не понимаю.
- И давно это с ним? - спросила миссис Снелл. - То есть, я говорю, давно это с
ним?
- Да вот, когда ему было два с половиной, он спрятался под раковиной в
подвале, - обстоятельно ответила Бу-Бу. - Мы живем в большом доме, а в подвале
прачечная. Какая-то Наоми, его подружка, сказала ему, что у нее в термосе сидит
червяк. По крайней мере, мы больше ничего от него не добились. - Бу-Бу вздохнула
и отошла от окна, на кончике ее сигареты нарос пепел. Она шагнула к двери. -
Попробую еще раз, - сказала она на прощанье.
Сандра и миссис Снелл засмеялись.
- Поторапливайтесь, Милдред, - все еще смеясь, сказала Сандра миссис Снелл. - А
то автобус прозеваете.
Бу-Бу затворила за собой забранную проволочной сеткой дверь.
Она стояла на лужайке, которая отлого спускалась к озеру; низкое предвечернее
солнце светило ей в спину. Ядрах в двухстах впереди на корме отцовского бота
сидел ее сын Лайонел. Паруса были сняты, бот покачивался на привязи под прямым
углом к мосткам, у самого их конца. Футах в пяти-десяти за ним плавала забытая
или заброшенная водная лыжа, но нигде не видно было катающихся; лишь вдалеке
уходил к Парусной бухте пассажирский катер. Почему-то Бу-Бу никак не удавалось
толком разглядеть Лайонела. Солнце хоть и не очень грело, но светило так ярко,
что издали все - и мальчик, и лодка - казалось смутным, расплывчатым, как
очертания палки в воде. Спустя минуту-другую Бу-Бу перестала всматриваться.
Смяла сигарету, отшвырнула ее и зашагала к мосткам.
Стоял октябрь, и доски уже дышали жаром в лицо. Бу-Бу шла по мосткам,
насвистывая сквозь зубы "Малютку из Кентукки". Дошла до конца мостков, присела
на корточки с самого края и посмотрела на сына. До него можно было бы дотянуться
веслом. Он не поднял глаз.
- Эй, на борту! - позвала Бу-Бу. - Эй, друг! Пират! Старый пес! А вот и я!
Лайонел все не поднимал глаз, но ему вдруг понадобилось показать, какой он
искусный моряк. Он перекинул незакрепленный румпель до отказа вправо и сейчас же
снова прижал его к боку. Но не отрывал глаз от палубы.
- Это я, - сказала Бу-Бу. - Вице-адмирал Танненбаум. Урожденная Гласс. Прибыл
проверить стермафоры.
- Ты не адмирал, - послышалось в ответ. - Ты женщина.
Когда Лайонел говорил, ему почти всегда посреди фразы не хватало дыхания, и
самое важное слово подчас звучало не громче, а тише других. Бу-Бу, казалось, не
просто вслушивалась, но и сторожко ловила каждый звук.
- Кто тебе сказал? - спросила она. - Кто сказал тебе, что я не адмирал?
Лайонел что-то ответил, но совсем уж неслышно.
- Что? - переспросила Бу-Бу.
- Папа.
Бу-Бу все еще сидела на корточках, расставленные коленки торчали углами; левой
рукой она коснулась дощатого настила: не так-то просто было сохранять
равновесие.
- Твой папа славный малый, - сказала она. - Только он, должно быть, самая
сухопутная крыса на свете. Совершенно верно, на суше я женщина, это чистая
правда. Но истинное мое призвание было, есть и будет...
- Ты не адмирал, - сказал Лайонел.
- Как вы сказали?
- Ты не адмирал. Ты все равно женщина.
Разговор прервался. Лайонел снова стал менять курс своего судна, он схватился за
румпель обеими руками. На нем были шорты цвета хаки и чистая белая рубашка с
короткими рукавами и открытым воротом; впереди на рубашке рисунок: страус Джером
играет на скрипке. Мальчик сильно загорел, и его волосы, совсем такие же, как у
матери, на макушке заметно выцвели.
- Очень многие думают, что я не адмирал, - сказала Бу-Бу, приглядываясь к
сыну. - Потому что я не ору об этом на всех перекрестках. - Стараясь не потерять
равновесия, она вытащила из кармана сигареты и спички. - Мне и неохота толковать
с людьми про то, в каком я чине. Да еще с маленькими мальчиками, которые даже не
смотрят на меня, когда я с ними разговариваю. За это, пожалуй, еще с флота
выгонят с позором.
Так и не закурив, она неожиданно встала, выпрямилась во весь рост, сомкнула
кольцом большой и указательный пальцы правой руки и, поднеся их к губам, точно
игрушечную трубу, продудела что-то вроде сигнала. Лайонел вскинул голову.
Вероятно, он знал, что сигнал не настоящий, и все-таки весь встрепенулся, даже
рот приоткрыл. Три раза кряду без перерыва Бу-Бу протрубила сигнал - нечто
среднее между утренней и вечерней зорей. Потом торжественно отдала честь
дальнему берегу. И когда наконец опять с сожалением присела на корточки на краю
мостков, по лицу ее видно было, что ее до глубины души взволновал благородный
обычай, недоступный простым смертным и маленьким мальчикам. Она задумчиво
созерцала воображаемую даль озера, потом словно бы вспомнила, что она здесь не
одна. И важно поглядела вниз, на Лайонела, который все еще сидел, раскрыв рот.
- Это тайный сигнал, слышать его разрешается одним только адмиралам. - Она
закурила и, выпустив длинную тонкую струю дыма, задула спичку. - Если бы ктонибудь
узнал, что я дала этот сигнал при тебе... - Она покачала головой. И снова
зорким глазом морского волка окинула горизонт.
- Потруби еще.
- Не положено.
- Почему?
Бу-Бу пожала плечами.
- Тут вертится слишком много всяких мичманов, это раз. - Она переменила позу и
уселась, скрестив ноги, как индеец. Подтянула носки. И продолжала деловито: -
Ну, вот что. Скажи, почему ты убегаешь из дому, и я протрублю тебе все тайные
сигналы, какие мне известны. Ладно?
Лайонел тотчас опустил глаза.
- Нет, - сказал он.
- Почему?
- Потому.
- Почему "потому"?
- Потому что не хочу, - сказал Лайонел и решительно перевел руль.
Бу-Бу заслонилась правой рукой от солнца, ее слепило.
- Ты мне говорил, что больше не будешь удирать из дому, - сказала она. - Мы ведь
об этом говорили, и ты сказал, что не будешь. Ты мне обещал.
Лайонел что-то сказал в ответ, но слишком тихо.
- Что? - переспросила Бу-Бу.
- Я не обещал.
- Нет, обещал. Ты дал слово.
Лайонел опять принялся работать рулем.
- Если ты адмирал, - сказал он, - где же твой флот?
- Мой флот? Вот хорошо, что ты об этом спросил, - сказала Бу-Бу и хотела
спуститься в лодку.
- Назад! - приказал Лайонел, но голос его звучал не очень уверенно и глаз он не
поднял. - Сюда никому нельзя.
- Нельзя? - Бу-Бу, которая уже ступила нанос лодки, послушно отдернула ногу. -
Совсем никому нельзя? - Она снова уселась на мостках по-индейски. - А почему?
Лайонел что-то ответил, но опять слишком тихо.
- Что? - переспросила Бу-Бу.
- Потому что не разрешается.
Долгую минуту Бу-Бу молча смотрела на мальчика.
- Мне очень грустно это слышать, - сказала она наконец. - Мне так хотелось к
тебе в лодку. Я по тебе соскучилась. Очень сильно соскучилась. Целый день я
сидела в доме совсем одна, не с кем было поговорить.
Лайонел не повернул руль. Он разглядывал какую-то щербинку на рукоятке.
- Поговорила бы с Сандрой, - сказал он.
- Сандра занята, - сказала Бу-Бу. - И не хочу я разговаривать с Сандрой, хочу с
тобой. Хочу сесть к тебе в лодку и разговаривать с тобой.
- Говори с мостков.
- Что?
- Говори с мост-ков!
- Не могу. Очень далеко. Мне надо подойти поближе.
Лайонел рванул румпель.
- На борт никому нельзя, - сказал он.
- Что?
- На борт никому нель-зя!
- Ладно, тогда, может, скажешь, почему ты сбежал из дому? - спросила Бу-Бу. - Ты
ведь мне обещал больше не бегать.
На корме лежала маска аквалангиста. Вместо ответа Лайонел подцепил ее пальцами
правой ноги и ловким, быстрым движением швырнул за борт. Маска тотчас ушла под
воду.
- Мило, - сказала Бу-Бу. - Дельно. Это маска дяди Уэбба. Он будет в восторге. -
Она затянулась сигаретой. - Раньше в ней нырял дядя Симор.
- Ну и пусть.
- Ясно. Я так и поняла, - сказала Бу-Бу.
Сигарета торчала у нее в пальцах как-то вкривь. Внезапно почувствовав ожог, БуБу
уронила ее в воду. Потом вытащила что-то из кармана. Это был белый пакетик
величиной с колоду карт, перевязанный зеленой ленточкой.
- Цепочка для ключей, - сказала Бу-Бу, чувствуя на себе взгляд Лайонела. - Точьв-точь
такая же, как у папы. Только на ней куда больше ключей, чем у папы. Целых
десять штук.
Лайонел подался вперед, выпустив руль. Подставил ладони чашкой.
- Кинь! - попросил он, - Пожалуйста!
- Одну минуту, милый. Мне надо немножко подумать. Следовало бы кинуть эту
цепочку в воду.
Сын смотрел на нее, раскрыв рот. Потом закрыл рот.
- Это моя цепочка, - сказал он не слишком уверенно.
Бу-Бу, глядя на него, пожала плечами:
- Ну и пусть.
Не спуская глаз с матери, Лайонел медленно отодвинулся на прежнее место и стал
нащупывать за спиной румпель. По глазам его видно было: он все понял. Мать так и
знала, что он поймет.
- Держи! - Она бросила пакетик ему на колени. И не промахнулась.
Лайонел поглядел на пакетик, взял в руку, еще поглядел - и внезапно швырнул его
в воду. И сейчас же поднял глаза на Бу-Бу - в глазах был не вызов, но слезы. Еще
мгновение - и губы его искривились опрокинутой восьмеркой, и он отчаянно
заревел.
Бу-Бу встала - осторожно, будто в театре отсидела ногу - и спустилась в лодку.
Через минуту она уже сидела на корме, держа рулевого на коленях, и укачивала
его, и целовала в затылок, и сообщала кое-какие полезные сведения:
- Моряки не плачут, дружок. Моряки никогда не плачут. Только если их корабль
пошел ко дну. Или если они потерпели крушение, и их носит на плоту, и им нечего
пить, и...
- Сандра... сказала миссис Снелл... что наш папа... большой... грязный... июда...
Ее передернуло. Она спустила мальчика с колен, поставила перед собой и откинула
волосы у него со лба.
- Сандра так и сказала, да?
Лайонел изо всех сил закивал головой. Он придвинулся ближе, все не переставая
плакать, и встал у нее между колен.
- Ну, это еще не так страшно, - сказала Бу-Бу, стиснула сына коленями и крепко
обняла. - Это еще не самая большая беда. - Она легонько куснула его ухо. - А ты
знаешь, что такое иуда, малыш?
Лайонел ответил не сразу - то ли не мог говорить, то ли не хотел. Он молчал,
вздрагивая и всхлипывая, пока слезы не утихли немного. И только тогда,
уткнувшись в теплую шею Бу-Бу, выговорил глухо, но внятно:
- Чуда-юда... это в сказке... такая рыба-кит...
Бу-Бу легонько оттолкнула сына, чтобы поглядеть на него. И вдруг сунула руку
сзади ему за пояс - он даже испугался, - но не шлепнула его, не ущипнула, а
только старательно заправила ему рубашку.
- Вот что, - сказала она. - Сейчас мы поедем в город, и купим пикулей и хлеба, и
перекусим прямо в машине, а потом поедем на станцию встречать папу, и привезем
его домой, и пускай он покатает нас на лодке. И ты поможешь ему отнести паруса.
Ладно?
- Ладно, - сказал Лайонел.
К дому они не шли, а бежали на перегонки. Лайонел прибежал первым.
Дорогой Эсме с любовью - и мерзопакостью
Перевод: Суламифь Оскаровна Митина
Совсем недавно я получил авиапочтой приглашение на свадьбу, которая состоится в
Англии восемнадцатого апреля. Я бы дорого дал, чтобы попасть именно на эту
свадьбу, и потому, когда пришло приглашение, в первый момент подумал, что, может
быть, все-таки мне удастся полететь в Англию, а расходы - черт с ними. Но потом
я очень тщательно обсудил это со своей женой, женщиной на диво рассудительной, и
мы решили, что я не поеду: так, например, я совсем упустил из виду, что во
второй половине апреля у нас собирается гостить теща. По правде сказать, я вижу
матушку Гренчер не так уж часто, а она не становится моложе. Ей уже пятьдесят
восемь. (Она и сама этого не скрывает.)
И все-таки, где я ни буду в тот день, мне кажется, я не из тех, кто хладнокровно
допустит, чтобы чья-нибудь свадьба вышла донельзя пресной. И я стал действовать
соответственно: набросал заметки, где содержаться кое-какие подробности о
невесте, какою она была почти шесть лет тому назад, когда я ее знал. Если
заметки мои доставят жениху, которого я в глаза не видел, несколько неприятных
минут, - что ж, тем лучше. Никто и не собирается делать приятное, отнюдь. Скорее
проинформировать и наставить.
Я был одним из шестидесяти американских военнослужащих, которые в апреле 1944
года под руководством английской разведки проходили в Девоншире (Англия) весьма
специальную подготовку в связи с предстоящей высадкой на континент. Сейчас,
когда я оглядываюсь назад, мне кажется, что народ у нас тогда подобрался
довольно своеобразный - из всех шестидесяти не нашлось ни одного общительного
человека. Мы все больше писали письма, а если и обращались друг к другу по
неслужебным делам, то обычно за тем, чтобы спросить, нет ли у кого чернил,
которые сейчас ему нужны.
В те часы, когда мы не писали и не сидели на занятиях, каждый был предоставлен
самому себе. Я, например, в ясные дни обычно бродил по живописным окрестностям,
а в дождливые забирался куда-нибудь в сухое место и читал, зачастую как раз на
таком расстоянии от стола для пинг-понга, откуда можно было бы хватить его
топором.
Наши занятия, длившиеся три недели, закончились в субботу, очень дождливую. В
семь часов вечера вся наша группа выезжала поездом в Лондон, где нас, по слухам,
должны были распределить по пехотным и воздушно-десантным дивизиям, готовящимся
к высадке на континент. В три часа дня я сложил в вещевой мешок все свои
пожитки, включая брезентовую сумку от противогаза, набитую книгами, которые я
привез из-за океана (противогаз я вышвырнул в иллюминатор на "Мавритании" еще с
месяц тому назад, прекрасно понимая, что, если враг когда-нибудь в самомделе
применит газы, я все равно не успею нацепить эту чертову маску вовремя). Я
помню, что очень долго стоял у окна в конце казармы и смотрел на скучный косой
дождь, не ощущая никакой воинственности, ни в малейшей степени. Позади
слышалось, как множество авторучек чиркает вразнобой по многочисленным бланкам
для микро-фотописем.
Внезапно, без всякой определенной цели, я отошел от окна, надел дождевик,
кашемировый шарф, галоши, теплые перчатки и пилотку (я надевал ее не как
положено, а по-своему, слегка надвигая на оба уха, - мне и сейчас еще об этом
напоминают), затем, сверив свои часы с часами в уборной, я стал спускаться с
холма по залитой дождем мощеной дороге, которая вела в город. На молнии,
сверкавшие со всех сторон, я не обращал внимания. Либо уж на какой-нибудь из них
стоит твой номер, либо нет.
В центре городка, где было, пожалуй, мокрее всего, я остановился перед церковью
и стал читать написанные на доске объявления - главным образом потому, что
четкие цифры, белыми по черному, привлекали мое внимание, а еще и потому, что
после трех лет пребывания в армии я пристрастился к чтению объявлений. В три
пятнадцать - говорилось в одном из них - состоится спевка детского хора. Я
посмотрел на свои часы, потом снова на объявление. К нему был приклеен листок с
фамилиями детей, которые должны явиться на спевку. Я стоял под дождем, пока не
прочитал все фамилии, потом вошел в церковь.
На скамьях сидело человек десять взрослых, некоторые из них держали на коленях
детские галошки, подошвами вверх. Я прошел вперед и сел в первом ряду. На
возвышении, на деревянных откидных стульях, тесно сдвинутых в три ряда, сидело
около двадцати детей, большей частью девочек, в возрасте от семи до тринадцати
лет. Как раз в этот момент руководительница хора, могучего телосложения женщина
в твидовом костюме, наставляла их, чтобы они пошире раскрывали рты, когда поют.
Разве кто-нибудь когда-нибудь слышал, спрашивала она, чтобы птичка отважилась
спеть свою прелестную песенку, не раскрыв своего клювика широко-широко-широко?
Такого, по-видимому, никто никогда не слышал. Дети смотрели на нее непроницаемым
взглядом. Потом она сказала, что хочет, чтобы каждый из ее деток понимал смысл
слов, которые поет, а не просто произносил их, как попка-дурак.
Тут она дунула в камертон-дудку, и дети, словно малолетние штангисты, подняли
сборники гимнов.
Они пели без всякого музыкального сопровождения, или, как правильнее было бы
выразиться в данном случае, без всякой помехи. Голоса их звучали мелодично, без
малейшей сентиментальности, и человек, более склонный к религиозным чувствам,
чем я, мог бы без особого напряжения испытать душевный подъем. Правда, двое
самых маленьких все время чуть-чуть отставали, но получалось у них это так, что
разве мамаша композитора могла бы придраться. Гимна этого я никогда раньше не
слышал, однако меня не оставляла надежда, что в нем будет стихов двенадцать, а
то и больше. Слушая пение, я всматривался во все детские лица, но одно из них -
лицо моей ближайшей соседки, сидевшей на крайнем стуле в первом ряду, - особенно
привлекло мое внимание. Это была девочка лет тринадцати с прямыми пепельными
волосами, едва покрывавшими уши, прекрасным лбом и холодноватыми глазами - не
исключено, что эти глаза оценивают публику, которая собралась сейчас в церкви.
Голос ее явственно выделялся из всех остальных - и не только потому, что она
сидела ко мне ближе, чем другие. Самый высокий и чистый, самый мелодичный, самый
уверенный, он естественно вел за собой весь хор. Но юной леди, по-видимому,
слегка прискучило ее дарование, а может быть, ей просто было скучно сейчас в
церкви. Я видел, как в перерывах между стихами она дважды зевнула. Зевок был
благовоспитанный, с закрытым ртом, но все-таки его можно было заметить:
подрагивание ноздрей выдавало ее.
Как только гимн кончился, руководительница хора начала пространно высказываться
о людях, которые во время проповеди не могут держать ноги вместе, а рот на
замке. Из этого я заключил, что спевка закончена, и, не дожидаясь, пока голос
регентши, прозвучавший неприятным диссонансом, полностью нарушит очарование
детского пения, я поднялся и вышел из церкви.
Дождь лил пуще прежнего. Я пошел по улице и заглянул в окно солдатского клуба
Красного Креста, но внутри, у стойки, где отпускали кофе, люди стояли в три
ряда, и даже через стекло было слышно, как пощелкивают в задней комнате шарики
пинг-понга. Перейдя улицу, я вошел в обычное кафе. Там не было ни души, кроме
пожилой официантки, по виду которой сразу можно было сказать, что она предпочла
бы клиента в сухом дождевике. Я подошел к вешалке и разделся, стараясь
действовать как можно деликатнее, потом сел за столик и заказал себе чай и
гренки с корицей. Это были первые слова, произнесенные мной за весь день. Затем
я обшарил все карманы, заглянул даже в дождевик и нашел наконец два завалявшихся
письма, которые можно было
...Поділитися у соцмережах
