Жанр: Фантастика
Рассказы
...имок, которого он не заметил раньше. Еще
и сейчас можно было разглядеть чьи-то ноги, стоящие на какой-то лужайке.
Он положил руки на стол и опустил на них голову. Болело все, с головы до ног, и
казалось, все зоны боли связаны между собой. Он был словно рождественская елка,
обвитая гирляндами лампочек: стоит исортиться одной, и они гаснут все разом.
Дверь с шумом распахнулась, хотя никто не постучал. Икс поднял голову, повернул
ее и увидел капрала Зет, стоящего в дверях. Капрал ездил с ним в одном джипе и
был постоянным его напарником во всех пяти военных операциях, с первого дня
высадки на континент. Он жил внизу, а наверх, к Иксу, обычно поднимался затем,
чтобы выложить дошедшие до него слухи или повозмущаться. Это был здоровенный,
фотогеничного вида детина лет двадцати четырех. Во время войны его
сфотографировали в Хюртгенвальде для одного из американских журналов; он
позировал с величайшей охотой и в каждой руке держал по индейке, присланной ко
Дню благодарения.
- Что, письмишко пишешь? - обратился он к Иксу. - Ну и темнотища тут, черт
подери! - Входя в помещение, Зет обычно предпочитал, чтобы был включен верхний
свет.
Икс повернулся к нему и предложил войти - только осторожнее, чтобы не наступить
на собаку.
- На что?
- На Элвина. Он у тебя прямо под ногами, Клей. Зажег бы ты свет, к чертям, что
ли!
Клей нащупал выключатель, щелкнул им, потом прошел через маленькую комнатушку -
размером с каморку для прислуги - и сел на край постели, лицом к Иксу. С его
тщательно причесанных кирпично-рыжих волос еще стекали капли - он не пожалел
воды, чтобы хорошенько прилизать свою шевелюру. Из правого нагрудного кармана
серовато-зеленой гимнастерки привычно торчал гребешок с зажимом, как у
авторучки. Над левым карманом красовался боевой значок пехотинца (хотя
фактически носить его было ему не положено), орденская ленточка за участие в
операциях на европейском фронте с пятью бронзовыми звездочками на ней (вместо
одной серебряной, заменявшей пять бронзовых) и ленточка за службу в армии до
Пирл-Харбора.
- Так тебя и разэтак, - проговорил он с тяжким вздохом. Это не означало ровно
ничего - известное дело, армия! Потом он вынул из кармана гимнастерки пачку
сигарет, вытянул одну, снова водворил пачку на место и застегнул клапан кармана.
Пуская дым, он обводил комнату пустым взглядом. Наконец глаза его остановились
на приемнике. - Эй, - сказал он, - через минуту по радио колоссальное обозрение.
Боб Хоуп и еще всякие.
Открыв новую пачку сигарет, Икс ответил, что только что выключил радио.
Ничуть не обескураженный, Клей стал с интересом наблюдать за тем, как Икс
пытается закурить.
- Ух, черт, - сказал он с азартом болельщика, - посмотрел бы ты на свои дурацкие
лапы. Ну и трясучка у тебя, черт подери. Да ты сам-то знаешь?
Иксу удалось наконец закурить сигарету; он кивнул и сказал, что Клей, конечно,
здорово все подмечает.
- Эй, кроме шуток. Я чуть не сомлел, к чертям, когда увидал тебя в госпитале.
Лежит - мертвец мертвецом, черт тебя подери. Сколько ты весу спустил, а? Сколько
фунтов? Ты сам-то знаешь?
- Не знаю. Как ты тут без меня - много писем получил? От Лоретты есть чтонибудь?
Лоретта была девушка Клея. Они собирались пожениться при первой возможности. Она
довольно часто писала ему из безмятежного своего мирка тройных восклицательных
знаков и скороспелых суждений. И всю войну Клей читал Иксу вслух письма Лоретты,
даже самые интимные, - в сущности, чем они были интимнее, тем он охотнее их
читал. А прочитав, всякий раз просил Икса то сочинить ответ, то сделать его
поподробней, то вставить для пущей важности несколько французских или немецких
слов.
- Ага, вчера получил от нее письмо. Оно внизу, у меня в комнате. Потом покажу, -
ответил Клей равнодушно. Сидя на краю постели, он вдруг выпрямился, задержал
дыхание и звучно, со смаком, рыгнул. Потом, видимо, не слишком довольный своим
достижением, снова опустил плечи. - Этот сукин сын, ее братец, смывается с флота
- бедро у него повреждено. Подвезло ему с этим бедром, гаду. - Он опять сел
прямо и приготовился рыгнуть, но на сей раз получилось совсем неважно. Вдруг он
встрепенулся. - Эй, пока я не забыл. Завтра встаем в пять и гоним в Гамбург или
еще там куда-то. Получать эйзенхауэровские куртки на все подразделение.
Окинув его враждебным взглядом, Икс объявил, что ему лично эйзенхауэровская
куртка ни к чему.
Клей посмотрел на него удивленно, даже слегка обижено.
- Хорошие куртки. Красивые. Чего это ты?
- Не вижу смысла. Зачем нам вставать в пять утра? Война-то кончилась, черт дери!
- Да я не знаю. Сказано - до обеда вернуться. Пришли какие-то новые бланки, надо
их до обеда заполнить... Я спрашивал Буллинга, чего ж он сегодня их не дает
заполнять, - они же у него на столе, эти чертовы бланки. Так нет, не желает
конверты распечатывать, сукин он сын.
Они помолчали секунду, остро ненавидя Буллинга.
Вдруг Клей взглянул на Икса с новым - повышенным - интересом.
- Эй, - сказал он, - а ты знаешь, что у тебя половина морды ходуном ходит?
Икс ответил, что знает, и прикрыл рукой одну сторону лица.
Клей разглядывал его еще некоторое время, потом объявил весело и оживленно,
словно сообщая самую радостную новость:
- А я написал Лоретте, что у тебя нервное расстройство.
- Да?
- Ага. Ее здорово интересуют всякие такие штуки. Она специализируется по
психологии. - Клей растянулся на кровати прямо в ботинках. - Знаешь, она что
говорит? Так, говорит, не бывает, чтобы нервное расстройство началось вот так,
вдруг - просто от войны, и вообще. Говорит, ты, наверно, всю свою дурацкую жизнь
был слабонервный.
Икс приставил ладонь козырьком ко лбу - лампа над кроватью ослепляла его - и
заметил, что свойственная Лоретте проницательность неизменно приводит его в
восторг.
Клей бросил на него быстрый взгляд.
- Слушай, ты, гад, - сказал он, - уж как-нибудь она понимает в этой самой
психологии побольше твоего, черт подери.
- Может, ты все-таки соизволишь сбросить свои вонючие ножищи с моей постели? -
спросил Икс.
Несколько секунд Клей оставался в прежней позе, как бы говоря: "Будешь ты мне
еще указывать, куда ноги класть". Потом спустил ноги на пол и сел.
- Мне все равно надо вниз. В комнате Уокера есть приемник, - сказал он. Но с
постели почему-то не встал. - Эй, я сейчас рассказывал внизу этому дерьмовому
новичку, Бернстайну. Помнишь, в тот раз приехали мы с тобой в Валонь, и два часа
нас обстреливали как проклятых, и тогда эта проклятущая кошка как вскочит на
капот джипа - мы еще лежали в той яме, - я ее и подстрелил, помнишь?
- Помню, только вот что, Клей, не заводи ты опять про эту кошку, ну ее к чертям.
Не хочу больше об этом слышать.
- Да нет, я только хочу сказать, я написал про эту историю Лоретте. Они ее
обсуждали всей группой, все эти психологи. На занятиях, и все такое. И ихний
дурацкий профессор, и все.
- Вот и прекрасно. Но я не желаю об этом слышать, Клей.
- Да нет, знаешь, что говорит Лоретта: почему я пальнул в эту кошку прямо в
упор? Говорит, у меня было временное помешательство. Кроме шуток. От обстрела, и
вообще.
Икс с силой провел растопыренными пальцами по грязным волосам, потом снова
заслонил глаза от света.
- Никакое это не помешательство. Просто ты выполнял свой долг. И киску эту ты
убил как мужчина. При тех обстоятельствах так каждый бы сделал.
Клей подозрительно взглянул на него.
- Что ты мелешь?
- Эта кошка была немецкая шпионка. И ты должен был снять ее выстрелом в упор.
Это была лилипутка, очень коварная, а для маскировки нацепила манто из кошачьего
меха. Так что вовсе тут не было никакого зверства, или жестокости, или там
пакости, или даже...
- Черт подери! - сказал Клей, поджимая губы. - Ты хоть когда-нибудь что-нибудь
говоришь на полном серьезе?
Икс вдруг почувствовал, что его сейчас стошнит; он быстро повернулся на стуле и
схватил мусорную корзинку - как раз вовремя.
Когда он выпрямился и снова взглянул на своего гостя, тот стоял со смущенным
видом на полпути между кроватью и дверью. Икс хотел было извиниться, но
передумал и потянулся за своими сигаретами.
- Эй, пошли вниз, послушаем Хоупа по радио, - сказал Клей, держась на прежней
дистанции, но стараясь проявлять оттуда максимум дружелюбия. - Тебе это будет
полезно. Правда.
- Ты иди, Клей... а я посмотрю свою коллекцию марок.
- Вон что! У тебя, значит, коллекция есть? А я и не знал, что ты...
- Да я шучу.
Клей медленно сделал несколько шагов к двери.
- А потом, может, в Эштадт махну, - сказал он. - Там у них танцы. Часов до двух,
наверно. Поехали, а?
- Нет, спасибо... Я, может, немножко попрактикуюсь тут, в комнате.
Ну ладно. Пока! Ты того, не расстраивайся, пес с ним. - Эй, письмо к Лоретте я
положу тебе под дверь, ладно? Я там втиснул кое-чего по-немецки. Так ты уж
подправь, а?
- Ладно, а сейчас оставь меня в покое, черт подери!
- Идет, - сказал Клей. - Знаешь, что мне мать пишет? Рада, говорит, что мы с
тобой вместе всю войну, и вообще. В одном джипе, и все такое. Говорит, письма у
меня стали куда интеллигентнее с тех пор, как мы с тобой вместе.
Икс поднял голову, поглядел на него и сказал, с трудом выговаривая слова:
- Спасибо. Поблагодари ее от меня.
- Идет. Ну, будь.
Дверь с треском захлопнулась, теперь уже насовсем.
Икс долго сидел, глядя на дверь, потом повернулся вместе со стулом к письменному
столу и поднял с пола портативную пишущую машинку. Расчищая для нее место на
заваленном всяким хламом столе, он толкнул сразу же развалившуюся стопку
нераспечатанных посылок и писем. Ему казалось, что если он напишет одному своему
старому нью-йоркскому приятелю, то, может быть, ему тут же полегчает, хотя бы
немного. Но он никак не мог правильно вставить бумагу за валик - с такой силой
тряслись у него пальцы. Он отдохнул немного, потом сделал еще одну попытку, но в
конце концов скомкал бумагу в руке.
Икс понимал, что надо вынести мусорную корзинку из комнаты, но вместо этого
опустил руки на пишущую машинку и, уронив на них голову, снова закрыл глаза.
Прошло несколько минут, наполненных пульсирующей болью, и когда он приподнял
веки, перед его сощуренными глазами оказалась нераспечатанная посылочка в
зеленой бумаге. Должно быть, она соскользнула с груды пакетов, когда он расчищал
на столе пространство для пишущей машинки. Он увидел, что посылку много раз
пересылали с места на место. Только на одном ее боку он разобрал, по крайней
мере, три старых номера своей полевой почты.
Он вскрыл посылку без всякого интереса, даже не взглянув на обратный адрес.
Просто пережег веревку спичкой. Ему куда интереснее было следить за тем, как
бежал по веревке огонек, чем открывать посылку; но в конце концов он все-таки
вскрыл ее.
В ящичке, под исписанными чернилами листком, лежал небольшой предмет, завернутый
в папиросную бумагу. Он взял листок и прочел:
"7 июня 1944 г.
Девон,... улица, 17.
Дорогой сержант Икс!
Надеюсь Вы мне простите что, к переписке с Вами я приступаю лишь тридцать восемь
дней спустя но, дело в том, что я была чрезвычайно загружена, так как моя тетя
подверглась стрептококковой ангине и едва не погибла, и я соответственно была
обременена множеством обязанностей, которые сваливались на меня одна за другой.
И все же я часто вспоминала Вас и то чрезвычайно приятное время, которое мы
провели в обществе друг друга 30 апреля 1944 года между 3. 45 и 4. 15
пополудни, - напоминаю на тот случай, если событие это ускользнуло из Вашей
памяти.
Узнав о высадке союзников мы все были невероятно потрясены, разволновались
ужасно и только надеемся, что она поможет скорее покончить с войной и тем
способом существования, который мягко выражаясь, можно назвать нелепым. Мы с
Чарлзом оба основательно за Вас беспокоимся. Хотелось бы надеяться что, Вы не
были в числе тех кто, совершил исходную первоначальную высадку на полуостров
Котантен. А может были? Пожалуйста ответьте как можно скорее. Шлю сердечный
привет Вашей жене.
Искренне Ваша Эсме.
P. S. Я беру на себя смелость послать Вам вместе с этим письмом свои часы и
пусть они остаются в Вашем владении пока длится военный конфликт. Во время
нашего непродолжительного общения с Вами я не заметила были ли у Вас на руке
часы но, эти чрезвычайно удобны они абсолютно водонепроницаемы и абсолютно
противоударны а, также обладают рядом других достоинств в том числе по ним можно
при желании определить быстроту передвижения при ходьбе. Я вполне уверена что, в
эти трудные дни они принесут Вам больше пользы чем мне и что, Вы согласитесь
взять их на счастье как талисман.
Чарлз, которого я учу читать и писать и который показал себя чрезвычайно
незаурядным для начинающего, хочет прибавить от себя несколько слов.
Пожалуйста напишите как только у Вас будет время и склонность".
ЗДРАСТУЙ ЗДРАСТУЙ ЗДРАСТУЙ ЗДРАСТУЙ ЗДРАСТУЙ
ЗДРАСТУЙ ЗДРАСТУЙ ЗДРАСТУЙ ЗДРАСТУЙ ЗДРАСТУЙ
ПРИВЕТ ЦЕЛУЮ ЧАРЛЗ
Прошло немало времени, прежде чем Икс отложил письмо, и он еще долго не вынимал
из коробки часы, принадлежавшие отцу Эсме. Когда же он наконец их вынул, то
обнаружил, что стекло при пересылке треснуло. Он с тревогой подумал о том, нет
ли там еще каких-нибудь повреждений, но завести их и проверить у него не хватило
духу. И опять он долго сидел, не двигаясь и держа часы в руке. Потом внезапно,
как ощущение счастья, пришла блаженная сонливость.
А раз человеку так захотелось спать, Эсме, у него, безусловно, есть надежда
вновь обрести свой интел - и-н-т-е-л-л-е-к-т полностью.
И эти губы, и глаза зеленые...
Перевод: Нора Галь
Когда зазвонил телефон, седовласый мужчина не без уважительности спросил молодую
женщину, снять ли трубку - может быть, ей это будет неприятно? Она повернулась к
нему и слушала словно издалека, крепко зажмурив один глаз от света; другой глаз
оставался в тени - широко раскрытый, но отнюдь не наивный и уж до того темноголубой,
что казался фиолетовым. Седовласый просил поторопиться с ответом, и
женщина приподнялась - неспешно, только-только что не равнодушно - и оперлась на
правый локоть. Левой рукой отвела волосы со лба.
- О господи, - сказала она. - Не знаю. А по-твоему как быть?
Седовласый ответил, что, по его мнению, снять ли трубку, нет ли, один черт,
пальцы левой руки протиснулись над локтем, на который опиралась женщина, между
ее теплой рукой и боком, поползли выше. Правой рукой он потянулся к телефону.
Чтобы снять трубку наверняка, а не искать на ощупь, надо было приподняться, и
затылком он задел край абажура. В эту минуту его седые, почти совсем белые
волосы были освещены особенно выгодно, хотя, может быть, и чересчур ярко. Они
слегка растрепались, но видно было, что их недавно подстригли - вернее,
подровняли. На висках и на шее они, как полагается, были короткие, вообще же
гораздо длиннее, чем принято, пожалуй даже, на "аристократический" манер.
- Да? - звучным голосом сказал он в трубку.
Молодая женщина, по-прежнему опершись на локоть, следила за ним. В ее широко
раскрытых глазах не отражалось ни тревоги, ни раздумья, только и видно было,
какие они большие и темно-голубые.
В трубке раздался мужской голос - безжизненный и в то же время странно
напористый, почти до неприличия взбудораженный:
- Ли? Я тебя разбудил?
Седовласый бросил быстрый взгляд влево, на молодую женщину.
- Кто это? - спросил он. - Ты, Артур?
- Да, я. Я тебя разбудил?
- Нет-нет. Я лежу и читаю. Что-нибудь случилось?
- Правда я тебя не разбудил? Честное слово?
- Да нет же, - сказал седовласый. - Вообще говоря, я уже привык спать какихнибудь
четыре часа...
- Я вот почему звоню, Ли: ты случайно не видал, когда уехала Джоана? Ты случайно
не видал, она не с Эленбогенами уехала?
Седовласый опять поглядел влево, но на этот раз не на женщину, которая теперь
следила за ним, точно молодой голубоглазый ирландец-полицейский, а выше, поверх
ее головы.
- Нет, Артур, не видал, - сказал он, глядя в дальний неосвещенный угол комнаты,
туда, где стена сходилась с потолком. - А разве она не с тобой уехала?
- Нет, черт возьми. Нет. Значит, ты не видал, как она уехала?
- Да нет, по правде говоря, не заметил. Понимаешь, Артур, по правде говоря, я
вообще сегодня за весь вечер ни черта не видел. Не успел я переступить порог,
как в меня намертво вцепился этот болван - то ли француз, то ли австриец, черт
его разберет. Все эти паршивые иностранцы только и ждут, как бы вытянуть из
юриста даровой совет. А что? Что случилось? Джоанна потерялась?
- О черт. Кто ее знает. Я не знаю. Ты же знаешь, какова она, когда налакается и
ей не сидится на месте. Ничего я не знаю. Может быть, она просто...
- А Эленбогенам ты звонил? - спросил седовласый.
- Звонил. Они еще не вернулись. Ничего я не знаю. Черт, я даже не уверен, что
она уехала с ними. Знаю только одно. Только одно, черт подери. Не стану я больше
ломать себе голову. Хватит с меня. На этот раз я твердо решил. С меня хватит.
Пять лет. Черт подери.
- Послушай, Артур, не надо так волноваться, - сказал седовласый. - Во-первых,
насколько я знаю Эленбогенов, они наверняка взяли такси, прихватили Джоанну и
махнули на часок-другой в Гринвич-Вилледж. Скорее всего, они все трое сейчас
ввалятся...
- У меня такое чувство, что она развлекается там на кухне с каким-нибудь сукиным
сыном. Такое у меня чувство. Она, когда налакается, всегда бежит на кухню и
вешается на шею какому-нибудь сукиному сыну. Хватит с меня. Клянусь богом, на
этот раз я твердо решил. Пять лет, черт меня...
- Ты откуда звонишь? - спросил седовласый. - Из дому?
- Вот-вот. Из дому. Мой дом, мой милый дом. О черт.
- Слушай, не надо так волноваться... Ты что... ты пьян, что ли?
- Не знаю. Почем я знаю, будь оно все проклято.
- Ну погоди, ты вот что. Ты успокойся. Ты только успокойся, - сказал
седовласый. - Господи, ты же знаешь Эленбогенов. Скорей всего, они просто
опоздали на последний поезд. Скорей всего, они с Джоанной в любую минуту
ввалятся к тебе с пьяными шуточками и...
- Они поехали домой.
- Откуда ты знаешь?
- От девицы, на которую они оставили детей. Мы с ней вели весьма приятную
светскую беседу. Мы с ней закадычные друзья, черт подери. Нас водой не
разольешь.
- Ну, ладно. Ладно. Что из этого? Может, ты все-таки возьмешь себя в руки и
успокоишься? - сказал седовласый. - Наверно, они все прискачут с минуты на
минуту. Можешь мне поверить. Ты же знаешь Леону. Уж не знаю, что это за
чертовщина, но, когда они попадают в Нью-Йорк, всех их сразу одолевает это самое
коннектикутское веселье, будь оно неладно. Ты же сам знаешь.
- Да, да. Знаю. Знаю. А, ничего я не знаю.
- Ну, конечно, знаешь. Попробуй представить себе, как было дело. Эти двое,
наверно, просто силком затащили Джоанну...
- Слушай. Ее сроду никому никуда не приходилось тащить силком. И не втирай мне
очки, что ее кто-то там затащил.
- Никто тебе очки не втирает, - спокойно сказал седовласый.
- Знаю, знаю! Извини. О черт, я с ума схожу. Нет, я правда тебя не разбудил?
Честное слово?
- Если б разбудил, я бы так и сказал, - ответил седовласый. Он рассеянно
выпустил руку женщины. - Вот что, Артур. Может, послушаешься моего совета? -
Свободной рукой он взялся за провод под самой трубкой. - Я тебе серьезно говорю.
Хочешь выслушать дельный совет?
- Д-да. Не знаю. А, черт, я тебе спать не даю. И почему я просто не перережу
себе...
- Послушай меня, - сказал седовласый. - Первым делом, это я тебе серьезно
говорю, ложись в постель и отдохни. Опрокинь стаканчик чего-нибудь покрепче на
сон грядущий, укройся...
- Стаканчик? Ты что, шутишь? Да я, черт подери, за последние два часа, наверно,
больше литра вылакал. Стаканчик! Я уже до того допился, что сил нет...
- Ну ладно, ладно. Тогда ложись в постель, - сказал седовласый. - И отдохни,
слышишь? Подумай, ну что толку вот так сидеть и мучиться?
- Да, да, понимаю. Я бы и не волновался, ей-богу, но ведь ей нельзя доверять!
Вот клянусь тебе. Клянусь, ей ни на волос нельзя доверять. Только отвернешься,
и... А-а, что говорить... Проклятье, я сума схожу.
- Ладно. Не думай об этом. Не думай. Может ты сделать мне такое одолжение? -
сказал седовласый. - Попробуй-ка выкинуть все это из головы. Похоже, ты... честное
слово, по-моему, ты делаешь из мухи...
- А знаешь, чем я занимаюсь? Знаешь, чем я занимаюсь?! Мне очень совестно, но
сказать тебе, чем я, черт подери, занимаюсь каждый вечер, когда прихожу домой?
Сказать?
- Артур, послушай, все это не...
- Нет, погоди. Вот я тебе сейчас скажу, будь оно все проклято. Мне просто
приходится держать себя за шиворот, чтоб не заглянуть в каждый стенной шкаф,
сколько их есть в квартире - клянусь! Каждый вечер, когда я прихожу домой, я так
и жду, что по углам прячется целая орава сукиных сынов. Какие-нибудь лифтеры!
Рассыльные! Полицейские!..
- Ну, ладно. Ладно, Артур. Попробуй немного успокоиться, - сказал седовласый. Он
бросил быстрый взгляд направо: там на краю пепельницы лежала сигарета, которую
закурили раньше, до телефонного звонка. Впрочем, она уже погасла, и он не
соблазнился ею. - Прежде всего, - продолжал он в трубку, - я тебе сто раз
говорил, Артур: вот тут-то ты и совершаешь самую большую ошибку. Ты понимаешь,
что делаешь? Сказать тебе? Ты как нарочно - я серьезно говорю, - ты просто как
нарочно себя растравляешь. В сущности, ты сам внушаешь Джоанне... - Он оборвал
себя на полуслове. - Твое счастье, что она молодец девочка. Серьезно тебе
говорю. А по-твоему, у нее так мало вкуса, да и ума, если уж на то пошло...
- Ума! Да ты шутишь? Какой там у нее, к черту, ум! Она просто животное!
Седовласый раздул ноздри, словно ему вдруг не хватило воздуха.
- Все мы животные, - сказал он. - По самой сути все мы - животные.
- Черта с два. Никакое я не животное. Я, может быть, болван, бестолочь, гнусное
порождение двадцатого века, но я не животное. Ты мне этого не говори. Я не
животное.
- Послушай, Артур. Так мы ни до чего не...
- Ума захотел. Господи, знал бы ты, до чего это смешно. Она-то воображает, будто
она ужасная интеллектуалка. Вот где смех, вот где комедия. Читает в газете
театральные новости и смотрит телевизор, покуда глаза на лоб не полезут, значит,
интеллектуалка. Знаешь, кто у меня жена? Нет, ты хочешь знать, кто такая моя
жена? Величайшая артистка, писательница, психоаналитик и вообще величайший гений
во всем Нью-Йорке, только еще не проявившийся, не открытый и не признанный. А ты
и не знал? О черт, до чего смешно, прямо охота перерезать себе глотку. Мадам
Бовари, вольнослушательница курсов при Колумбийском университете. Мадам...
- Кто? - досадливо переспросил седовласый.
- Мадам Бовари, слушательница лекций на тему "Что нам дает телевидение".
Господи, знал бы ты...
- Ну ладно, ладно. Не стоит толочь воду в ступе, - сказал седовласый. Повернулся
и, поднеся два пальца к губам, сделал женщине знак, что хочет закурить. - Прежде
всего, - сказал он в трубку, - черт тебя разберет, умный ты человек, а такта ни
на грош. - Он приподнялся, чтобы женщина могла за его спиной дотянуться до
сигарет. - Серьезно тебе говорю. Это сказывается и на твоей личной жизни, и на
твоей...
- Ума захотел! Фу, помереть можно! Боже милостивый! А ты хоть раз слыхал, как
она про кого-нибудь рассказывает, про какого-нибудь мужчину? Вот выпадет у тебя
минутка свободная, сделай одолжение, попроси, чтобы она тебе описала кого-нибудь
из своих знаковых. Про каждого мужчину, который попадается ей на глаза, она
говорит одно и то же: "Ужасно симпатичный". Пусть он будет распоследний, жирный,
безмозглый, старый...
- Хватит, Артур, - резко перебил седовласый. - Все это ни к чему. Совершенно ни
к чему. - Он взял у женщины зажженную сигарету. Она тоже закурила. - Да,
кстати, - сказал он, выпуская дым из ноздрей, - а как твои сегодняшние успехи?
- Что?
- Как твои сегодняшние успехи? Выиграл дело?
- Фу, черт! Не знаю. Скверно. Я уже собирался начать заключительную речь, и
вдруг этот Лисберг, адвокат истца, вытащил откуда-то дуру горничную с целой
кучей простынь в качестве вещественного доказательства, а простыни все в пятнах
от клопов. Брр!
- И чем же кончилось? Ты проиграл? - спросил седовласый и опять глубоко
затянулся.
- А ты знаешь, кто сегодня судил? Эта старая баба Витторио. Черт его разберет,
почему у него против меня зуб. Я и слова сказать не успел, а он уже на меня
накинулся. С таким не сговоришь, никаких доводов не слушает.
Седовласый повернул голову и посмотрел, что делает женщина. Она взяла со столика
пепельницу и поставила между ними.
- Так ты проиграл, что ли? - спросил он в трубку.
- Что?
- Я спрашиваю, дело ты проиграл?
- Ну да. Я еще на вечере хотел тебе рассказать. Только не успел в этой суматохе.
Как по-твоему, шеф полезет на стену? Мне-то плевать, но все-таки как по-твоему?
Очень он взбесится?
Левой рукой седовласый стряхнул пепел на край пепельницы.
- Не думаю, что шеф непременно полезет на стену, Артур, - сказал он спокойно. -
Но, уж надо полагать, и не обрадуется. Знаешь, сколько времени мы заправляем
этими тремя паршивыми гостиницами? Еще папаша нашего Шенли основал...
- Знаю, знаю. Сынок мне рассказывал уже раз пятьдесят, не меньше. Отродясь не
слыхивал ничего увлекательнее. Так вот, я проиграл это треклятое дело. Вопервых,
я не виноват. Чертов псих Витторио с самого начала травил меня, как
зайца. Потом безмозглая дура горничная вытащила эти простыни с клопами...
- Никто тебя не винит, Артур, - сказал седовласый. - Ты хотел знать мое мнение -
очень ли обозлится шеф. Вот я и сказал тебе откровенно...
- Да знаю я, знаю... Ничего я не знаю. Кой черт! В крайнем случае могу опять
податься в военные. Я тебе говорил?
Седовласый снова повернулся к женщине - может быть, хотел показать, как
терпеливо, даже стоически он все это выслушивает. Но она не увидела его лица.
Она нечаянно опрокинула коленом пепельницу и теперь поспешно собирала пепел в
кучку; она подняла глаза секундой позже, чем следовало.
- Нет, Артур, ты мне об этом не говорил, - сказал седовласый в трубку.
- Ну да. Могу вернуться в армию. Еще сам не знаю. Понятн
...Поділитися у соцмережах
