Жанр: Фантастика
Рассказы
...тьдесят в неделю. И из них я должна...
- Но ведь я всегда приношу теннисные мячи, скажешь, нет?
Джинни иногда готова была убить Селину.
- Твой отец их изготовляет - или что-то вроде того, - оборвала она ее. - Они же
тебе ни гроша не стоят. А мне приходится платить буквально за каждую...
- Ладно, ладно, - громко сказала Селина, давая понять, что разговор окончен и
последнее слово осталось за ней. Потом со скучающим видом принялась шарить в
карманах пальто.
- У меня всего тридцать пять центов, - холодно сообщила она. - Этого достаточно?
- Нет. Прости, но за тобой доллар шестьдесят пять. Я каждый раз замечала,
сколько...
- Мне придется пойти наверх и взять деньги у мамы. Может, это подождет до
понедельника? Я бы захватила их в спортивный зал, если ты уж без них жить не
можешь.
Тон Селины убивал всякое желание пойти ей навстречу.
- Нет, - сказала Джинни. - Вечером я иду в кино. Так что деньги нужны мне
сейчас.
Девочки смотрели каждая в свое окно и враждебно молчали, пока такси не
остановилось у многоквартирного дома, где жила Селина. Тогда Селина, сидевшая со
стороны тротуара, вылезла из машины. Небрежно прикрыв дверцу, она с величаво
рассеянным видом заезжей голливудской знаменитости быстро вошла в дом. Джинни, с
пылающим лицом, стала расплачиваться. Потом собрала свое теннисное снаряжение -
ракетку, полотенце, картузик - и направилась вслед за Селиной. В пятнадцать лет
Джинни была метр семьдесят два ростом, и сейчас, когда она вошла в парадное,
застенчивая и неловкая, в большущих кедах, в ней чувствовалась резкая грубоватая
прямолинейность. Поэтому Селина предпочитала глядеть на шкалу указателя у клети
лифта.
- Всего за тобой доллар девяносто, - сказала Джинни, подходя к лифту.
Селина обернулась.
- Может, тебе просто интересно будет узнать, что моя мама очень больна, -
сказала она.
- А что с ней?
- Вообще-то у нее воспаление легких, и если ты думаешь, что для меня такое
удовольствие - беспокоить ее из-за каких-то денег... - В эту незаконченную фразу
Селина постаралась вложить весь свой апломб.
По правде говоря, Джинни была несколько озадачена этим сообщением, хоть и не
ясно было, в какой мере оно соответствует истине - впрочем, не настолько, чтобы
расчувствоваться.
- Ну, я тут ни при чем, - ответила Джинни и вслед за Селиной вошла в лифт.
Наверху Селина позвонила, и прислуга-негритянка, с которой она, видимо, не
разговаривала, впустила девочек, вернее просто распахнула перед ними дверь и
оставила ее открытой. Бросив теннисное снаряжение на стул в передней, Джинни
двинулась за Селиной. В гостиной Селина обернулась.
- Ничего, если ты обождешь здесь? Может, мне придется будить маму, и все такое.
- Ладно, - сказала Джинни и плюхнулась на диван.
- В жизни бы не подумала, что ты такая мелочная, - сказала Селина. У нее достало
злости употребить слово "мелочная", но все-таки не хватило смелости сделать на
нем упор.
- Ну, а теперь знаешь, - отрезала Джинни и раскрыла "Вог", заслонив им лицо. Она
держала журнал перед собой до тех пор, пока Селина не вышла из гостиной, потом
положила его обратно на приемник и принялась разглядывать комнату, мысленно
переставляя мебель, выбрасывая настольные рампы и искусственные цветы.
Обстановка была, на ее взгляд, отвратная: дорогая, но совершенно безвкусная.
Внезапно из другой комнаты донесся громкий мужской голос:
- Эрик, ты?
Джинни решила, что это Селинин брат, которого она никогда не видела. Скрестив
длинные ноги, она обернула на коленках верблюжье пальто и стала ждать.
В гостиную ворвался долговязый очкастый человек - в пижаме и босиком; рот у него
был приоткрыт.
- Ой... Я думал, это Эрик, черт подери. - Не останавливаясь в дверях, он прошагал
через комнату, сильно горбясь и бережно прижимая что-то к своей впалой груди,
потом сел на свободный конец дивана. - Только что палец порезал, будь он
проклят, - возбужденно заговорил он, глядя на Джинни так, словно ожидал ее здесь
встретить. - Когда-нибудь случалось порезаться? Чтоб до самой кости, а?
В его громком голосе явственно слышались просительные нотки, словно своим
ответом Джинни могла избавить его от тягостной обособленности, на которую
обречен человек, испытавший такое, чего еще не бывало ни с кем.
Джинни смотрела на него во все глаза.
- Ну, не так чтобы до кости, но случалось, - ответила она.
Такого чудного с виду парня - или мужчины (это сказать было трудно) - она в
жизни не видела. Волосы растрепаны, верно, только что встал с постели. На лице -
двухдневная щетина, редкая и белесая. Вообще с виду - лопух.
- А как же вы порезались? - спросила Джинни.
Опустив голову и раскрыв вялый рот, он внимательно разглядывал пораненный палец.
- Чего? - переспросил он.
- Как вы порезались?
- А черт его знает, - сказал он, и самый тон его означал, что ответить на этот
вопрос сколько-нибудь вразумительно нет никакой возможности. - Искал что-то в
этой дурацкой мусорной корзинке, а там лезвий полно.
- Вы брат Селины? - спросила Джинни.
- Угу. Черт, я истекаю кровью. Не уходи. Как бы не потребовалось какое-нибудь
там дурацкое переливание крови.
- А вы его чем-нибудь залепили?
Селинин брат слегка отвел руку от груди и приоткрыл ранку, чтобы показать ее
Джинни.
- Да нет, просто приложил кусочек вот этой дурацкой туалетной бумаги, - сказала
он. - Останавливает кровь. Как при бритье, когда порежешься. - Он снова взглянул
на Джинни. - А ты кто? - спросил он. - Подруга нашей поганки?
- Мы с ней из одного класса.
- Да?.. А звать как?
- Вирджиния Мэннокс.
- Ты - Джинни? - спросил он и подозрительно глянул на нее сквозь очки. - Джинни
Мэннокс?
- Да, - сказала Джинни и выпрямила ноги.
Селинин брат снова уставился на свой палец - для него это явно был самым важный,
единственно достойный внимания объект во всей комнате.
- Я знаю твою сестру, - проговорил он бесстрастно. - Воображала паршивая.
Спина у Джинни выгнулась:
- Кто-кто?
- Ты слышала кто.
- Вовсе она не воображала!
- Ну да, не воображала. Еще какая, черт подери.
- Никакая она не воображала!
- Еще какая, черт дери! Принцесса паршивая. Принцесса Воображала.
Джинни все смотрела на него - он приподнял туалетную бумагу, накрученную в
несколько слоев на палец, и заглянул под нее.
- Да вы моей сестры вовсе не знаете!
- Ну да, не знаю, прямо...
- А как ее звать? Как ее имя? - настойчиво допытывалась Джинни.
- Джоан. Джоан-Воображала.
Джинни промолчала.
- А какая она из себя? - спросила она вдруг.
Ответа не последовало.
- Ну, какая она из себя? - повторила Джинни.
- Да будь она хоть вполовину такая хорошенькая, как она воображает, можно было б
считать, что ей чертовски повезло, - сказал Селинин брат.
Ответ довольно занятный, решила про себя Джинни.
- А она о вас никогда не упоминала.
- Я убит. Убит на месте.
- Кстати, она помолвлена, - сказала Джинни, наблюдавшая за ним. - В будущем
месяце выходит замуж.
- За кого? - Он вскинул глаза.
Джинни не преминула этим воспользоваться.
- А вы его все равно не знаете.
Он снова принялся накручивать бумажку на палец.
- Мне его жаль, - объявил он.
Джинни фыркнула.
- Кровища хлещет как сумасшедшая. Ты как считаешь - может, смазать чем-нибудь? А
вот чем? Меркурохром годится?
- Лучше йодом, - сказала Джинни. Потом, решив, что слова ее прозвучали
недостаточно профессионально и веско, добавила:
- Меркурохром тут вовсе не поможет.
- А почему? Чем он плох?
- Просто он в таких случаях не годится, вот и все. Йодом нужно.
Он взглянул на Джинни.
- Ну да еще, он щиплет здорово, скажешь, нет? Щиплет как черт, что - неправда?
- Ну, щиплет, - согласилась Джинни. - Но вы от этого не умрете, и вообще.
Видимо, нисколько не обидевшись на Джинни за ее тон, он снова уставился на свой
палец.
- Не люблю, когда щиплет, - признался он.
- Никто не любит.
- Угу. - Он кивнул.
Некоторое время Джинни молча наблюдала за его действиями.
- Хватит ковырять, - сказала она вдруг.
Селинин брат, словно его током ударило, отдернул здоровую руку. Он чуть
выпрямился, вернее стал чуть меньше горбиться, и принялся разглядывать что-то на
другом конце комнаты. Мятое лицо его приняло сонное выражение. Вставив ноготь
между передними зубами, он извлек оттуда застрявший кусочек пищи и повернулся к
Джинни.
- Ела уже? - спросил он.
- Что?
- Завтракала, говорю?
Джинни покачала головой.
- Дома поем. Мама всегда готовит завтрак к моему приходу.
- У меня в комнате половинка сандвича с курицей. Хочешь? Я его не надкусывал и
ничего такого.
- Нет, спасибо. Правда не хочу.
- Ты же только что с тенниса, черт дери. Неужели не проголодалась?
- Не в том дело, - ответила Джинни и снова скрестила ноги. - Просто мама всегда
готовит завтрак к моему приходу. Если я не стану есть, она разозлится, вот я про
что.
Брат Селины, видимо, удовлетворился этим объяснением. Во всяком случае, он
кивнул и стал смотреть в сторону. Но вдруг снова обернулся:
- Стаканчик молока, а?
- Нет, не надо... А вообще-то спасибо вам.
Он рассеянно наклонился и почесал голую лодыжку.
- Как звать того парня, за кого она выходит? - спросил он.
- Это вы про Джоан? - сказала Джинни. - Дик Хефнер.
Селинин брат молча чесал лодыжку.
- Он военный моряк, капитан-лейтенант.
- Фу-ты, ну-ты!
Джинни фыркнула. Он расчесывал лодыжку, покуда она не покраснела, потом принялся
расковыривать какую-то царапину, и Джинни отвела взгляд.
- А откуда вы знаете Джоан? - спросила она. - Я вас ни разу не видела ни у нас
дома, ни вообще.
- Сроду не был в вашем дурацком доме.
Джинни выжидательно помолчала, но продолжения не последовало.
- А где же вы тогда с ней познакомились?
- ... вечеринка.
- На вечеринке? А когда?
- Да не знаю. Рождество, в сорок втором.
Из нагрудного кармана пижамы он вытащил двумя пальцами сигарету, такую измятую,
будто он на ней спал.
- Брось-ка мне спички, а? - попросил он.
Джинни взяла коробок со столика у дивана и протянула Селининому брату. Он
закурил сигарету, так и не распрямив ее, потом сунул обгоревшую спичку в
коробок. Запрокинув голову, он медленно выпустил изо рта целое облако дыма и
стал втягивать его носом. Так он и курил, делая "французские затяжки" одну за
другой. Видимо, то была не салонная бравада, а просто демонстрация личного
достижения молодого человека, который, к примеру, время от времени, может быть,
даже пробовал бриться левой рукой.
- А почему Джоан воображала? - поинтересовалась Джинни.
- Почему? Да потому, что воображала. Откуда мне, к чертям, знать - почему?
- Да, но я хочу сказать - почему вы так говорите?
Он устало повернулся к ней.
- Послушай. Я написал ей восемь писем, черт дери. Восемь. И она нинаодно не
ответила.
Джинни помолчала.
- Ну, может, она была занята.
- Хм. Занята. Трудится, не покладая рук, черт подери.
- Вам непременно надо все время чертыхаться?
- Вот именно, черт подери.
Джинни снова фыркнула.
- А вообще-то вы давно ее знаете? - спросила она.
- Довольно давно.
- Я хочу сказать - вы ей звонили хоть раз или еще там что? Я говорю - звонили вы
ей?
- Не-а...
- Вот это да! Так если вы ей никогда не звонили, и вообще...
- Не мог, к чертям собачьим.
- Почему? - удивилась Джинни.
- Небыл тогда в Нью-Йорке.
- Да? А где же вы были?
- Я? В Огайо.
- А, вы были в колледже?
- Не, ушел.
- А, так вы были в армии?
- Не...
Рукой, в которой была зажата сигарета, Селинин брат похлопал себя по левой
стороне груди.
- Моторчик, - бросил он.
- Вы хотите сказать - сердце? А что у вас с сердцем?
- А черт его знает. В детстве был ревматизм. Жуткая боль...
- Так вам, наверно, курить не надо? То есть, наверно, совсем курить нельзя, и
вообще? Врач говорил моей...
- Ха, они наговорят!
Джинни ненадолго умолкла. Очень ненадолго. Потом спросила:
- А что вы делали в Огайо?
- Я? Работал на этом проклятом авиационном заводе.
- Да? - сказала Джинни. - Ну и как вам, понравилось?
- "Ну и как вам понравилось?" - передразнил он с гримасой. - Я был в восторге.
Просто обожаю самолеты. Такие миляги!
Джинни была слишком заинтересована, чтобы почувствовать себя обиженной.
- И долго вы там работали? На авиационном заводе?
- Да не знаю, черт дери. Три года и месяц.
Он поднялся, подошел к окну и стал смотреть вниз, на улицу, почесывая спину
большим пальцем.
- Ты только глянь на них, - сказал он. - Идиоты проклятые.
- Кто?
- Да не знаю. Все!
- Если будете руку опускать, опять кровь пойдет, - сказала Джинни.
Он послушался, поставил левую ногу на широкий подоконник и положил порезанную
руку на колено.
- Все тащатся на этот проклятый призывной пункт, - объявил он, продолжая глядеть
вниз, на улицу. - В следующий раз будем воевать с эскимосами. Тебе это известно?
- С кем? - удивилась Джинни.
- С эскимосами... Разуй уши, черт подери.
- Но почему с эскимосами?
- Да не знаю. Откуда, к чертям собачьим, мне знать? Теперь все старичье погонят.
Ребят лет под шестьдесят. Кому нет шестидесяти, брать не будут. Дадут им
укороченный рабочий день, и все дела. Сила!
- Ну, вас все равно не возьмут, - сказала Джинни без всякой задней мысли, но, не
успев закончить фразу, поняла, что говорит не то.
- Знаю, - быстро ответил он и снял ногу с подоконника.
Приподняв раму, он вышвырнул сигарету на улицу. А покончив с этим, повернулся к
Джинни:
- Эй, будь другом. Тут придет один малый, скажи - я буду готов через минуту,
ладно? Только побреюсь, и все. Идет?
Джинни кивнула.
- Мне поторопить Селину или как? Она знает, что ты здесь?
- Да, знает, - ответила Джинни. - Я не тороплюсь, спасибо.
Брат Селины кивнул. В последний раз внимательно оглядел порез, словно
прикидывая, сможет ли в таком состоянии дойти до своей комнаты.
- Почему вы его не залепите? Есть у вас пластырь или еще что-нибудь?
- Не-а. Ладно, не переживай.
- И он побрел из гостиной. Но очень скоро вернулся, неся половину сандвича.
- На, ешь, - сказал он. - Вкусно.
- Но я, правда, совсем не...
- А ну ешь, черт возьми. Не отравил же я его, и все такое.
Джинни взяла сандвич.
- Спасибо большое, - сказала она.
- С курицей, - пояснил он, стоя на Джинни и внимательно на нее глядя. - Купил
вчера вечером в этой дурацкой кулинарии.
- На вид очень аппетитно.
- Ну вот и ешь.
Джинни откусила кусочек.
- Вкусно, а?
Джинни глотнула с трудом.
- Очень, - сказала она.
Селинин брат кивнул. Он рассеянно озирался, почесывая впалую грудь.
- Ладно, пожалуй, я пойду оденусь... Господи! Звонят. Так ты не робей!
И он вышел.
Оставшись одна, Джинни, не вставая с дивана, огляделась по сторонам: куда бы
выбросить или спрятать сандвич? В коридоре послышались шаги, и она сунула
сандвич в карман пальто.
В гостиную вошел молодой человек лет тридцати с небольшим, не очень высокий, но
и не низкий. По его правильным чертам, короткой стрижке, покрою костюма и
расцветке фулярового галстука нельзя было сказать сколько-нибудь определенно,
кто он такой. Может, он сотрудник - или пытается попасть в сотрудники - какогонибудь
журнала. Может, участвовал в спектакле, который только что провалился в
Филадельфии. А может, служит в юридической фирме.
- Привет! - дружелюбно обратился он к Джинни.
- Привет.
- Фрэнклина не видели? - Он бреется. Просил передать, чтобы вы его поджидали. Он
вот-вот выйдет.
- Бреется! Боже милостивый! - молодой человек взглянул на свои часы. Потом
опустился в оббитое красным шелком кресло, закинул ногу на ногу и поднес ладони
к лицу. Прикрыв веки, он принялся тереть их кончиками пальцев, словно совсем
обессилел или долго напрягал глаза. - Это было самое ужасное утро в моей
жизни, - объявил он, отводя руки от лица. Говорил он горловым, сдавленным
голосом, словно был слишком утомлен, чтобы произносить слова на обычном
диафрагмальном дыхании.
- Что случилось? - спросила Джинни, разглядывая его.
- О-о, это слишком длинная история. Я никогда не докучаю людям - разве только
тем, кого знаю по меньшей мере тысячу лет. - Он рассеянно и недовольно посмотрел
в сторону окон. - Да, больше я уже не буду воображать, будто хоть сколько-нибудь
разбираюсь в человеческой натуре. Можете передавать мои слова кому угодно.
- Да что же случилось? - снова спросила Джинни.
- О боже. Этот тип, он жил в моей квартире месяцы, месяцы и месяцы. Я о нем даже
говорить не хочу... Этот писатель! - с удовлетворением произнес он, вероятно,
вспомнив хемингуэевский роман, где это слово прозвучало как брань.
- А что он такого сделал?
- Откровенного говоря, я предпочел бы не вдаваться в подробности, - заявил
молодой человек. Он вынул сигарету из собственной пачки, оставив без внимания
прозрачный ящичек с сигаретами, и закурил от своей зажигалки. В его руках не
было ни ловкости, ни чуткости, ни силы. Но каждым их движением он как бы
подчеркивал, что есть в них некое особое, только им присущее изящество, и очень
это непросто - делать так, чтобы оно не бросалось в глаза. - Я твердо решил даже
не думать о нем. Но я просто в ярости, - сказал он. - Появляется, понимаете ли,
этот гнусный типчик из Алтуны, штат Пенсильвания, или еще откуда-то из
захолустья. Вид такой, будто вот-вот умрет с голоду. Я проявляю такую
сердечность и порядочность - пускаю его к себе в квартиру, совершенно
микроскопическую квартирку, где мне и самому повернуться негде. Знакомлю его со
всеми моими друзьями. Позволяю ему заваливать всю квартиру этими ужасными
рукописями, окурками, редиской и еще бог знает чем. Знакомлю его с директорами
всех нью-йоркских театров. Таскаю его вонючие рубашки в прачечную и обратно. И в
довершение всего... - Молодой человек внезапно умолк. - И в награду за всю мою
порядочность и сердечность, - снова заговорил он, - этот тип уходит из дому
часов в пять утра, даже записки не оставляет и уносит с собой решительно все, на
что только смог наложить свои вонючие грязные лапы. - Он сделал паузу, чтобы
затянуться, и выпустил дым изо рта тонкой свистящей струйкой. - Я не хочу даже
говорить об этом. Право же, не хочу. - Он взглянул на Джинни. - У вас прелестное
пальто, - сказал он, поднявшись с кресла. Подойдя к Джинни, он взялся за отворот
ее пальто и потер его между пальцами. - Прелесть какая. Первый раз после войны
вижу качественную верблюжью шерсть. Разрешите узнать, где вы его приобрели?
- Мама привезла мне его из Нассо1.
Молодой человек глубокомысленно кивнул и стал пятиться к своему креслу.
- Это, знаете ли, одно из немногих мест, где можно достать качественную
верблюжью шерсть. - Он сел. - И долго она там пробыла?
- Что? - спросила Джинни.
- Ваша мама долго там пробыла? Я потому спрашиваю, что моя мама провела там
декабрь. И часть января. Обычно я езжу с ней, но этот город был такой суматошный
- я просто не мог вырваться.
- Она была там в феврале, - сказала Джинни.
- Изумительно. А где она останавливалась? Вы не знаете?
- У моей тетки.
Он кивнул.
- Разрешите узнать, как вас зовут? Полагаю, вы подруга сестры Фрэнклина?
- Мы из одного класса, - сказала Джинни, оставляя первый вопрос без ответа.
- Вы не та знаменитая Мэксин, о которой рассказывает Селина?
- Нет, - ответила Джинни.
Молодой человек вдруг принялся чистить ладонью манжеты брюк.
- Я с ног до головы облеплен собачью шерстью, - пояснил он. - Мама уехала на
уикэнд в Вашингтон и водворила своего пса ко мне. Песик, знаете ли, премилый. Но
что за гадкие манеры! У вас есть собака?
- Нет.
- Вообще-то, я считаю - это жестоко, держать их в городе. - Он кончил чистить
брюки, уселся поглубже в кресло и снова взглянул на свои ручные часы. -
Случаянебыло, чтобы этот человек куда-нибудь поспел вовремя. Мы идем смотреть
"Красавицу и чудовище" Как-то - а на этот фильм, знаете ли, непременно надо
поспеть вовремя. Потому что иначе весь шарм пропадает. Вы его смотрели?
- Нет.
- О, посмотрите непременно. Я его восемь раз видел. Совершенно гениально. Вот
уже несколько месяцев пытаюсь затащить на него Фрэнклина. - Он безнадежно
покачал головой. - Ну и вкус у него... Во время войны мы вместе работали в одном
ужасном месте, и этот человек упорно таскал меня на самые немыслимые фильмы в
мире. Мы смотрели гангстерские фильмы, вестерны, мюзиклы...
- А вы тоже работали на авиационном заводе? - спросила Джинни.
- О боже, да. Годы, годы и годы. Только не будем говорить об этом, прошу вас.
- А что у вас тоже плохое сердце?
- Бог мой, нет. Тьфу-тьфу, постучу по дереву. - И он дважды стукнул по ручке
кресла. - У меня здоровье крепкое, как у...
В дверях появилась Селина, Джинни вскочила и пошла ей навстречу. Селина успела
переодеться, она была уже не в шортах, а в платье - деталь, которая в другое
время обозлила бы Джинни.
- Извини, что заставила тебя ждать, - сказала она лживым голосом, - но мне
пришлось дожидаться, пока проснется мама... Привет, Эрик!
- Привет, привет!
- Мне все равно денег не нужно, - сказала Джинни, понизив голос так, чтобы ее
слышала одна Селина.
- Что?
- Я передумала. Я хочу сказать - ты все время приносишь теннисные мячи, и
вообще. Я про это совсем забыла.
- Но ты же говорила - раз они мне ни гроша не стоят...
- Проводи меня до лифта, - быстро сказала Джинни и вышла первая, не прощаясь с
Эриком.
- Но, по-моему, ты говорила, что вечером идешь в кино, что тебе нужны деньги, и
вообще, - сказала в коридоре Селина.
- Нет, я слишком устала, - ответила Джинни и нагнулась, чтобы собрать свои
теннисные пожитки. - Слушай, я после обеда позвоню тебе. У тебя на вечер никаких
особых планов нет? Может, я зайду.
Селина смотрела на нее во все глаза.
- Ладно, - сказала она.
Джинни открыла входную дверь и пошла к лифту.
- Познакомилась с твоим братом, - сообщила она, нажав кнопку.
- Да? Вот тип, правда?
- А кстати, что он делает? - словно невзначай осведомилась Джинни. - Работает
или еще что?
- Только что уволился. Папа хочет, чтобы он вернулся в колледж, а он не желает.
- Почему?
- Да не знаю. Говорит - ему уже поздно, и вообще.
- Сколько же ему лет?
- Да не знаю. Двадцать четыре, что ли.
Дверцы лифта разошлись в стороны.
- Так я попозже позвоню тебе! - сказала Джинни.
Выйдя из Селининого дома, она пошла в западном направлении, к автобусной
остановке на Лексингтон-авеню. Между Третьей и Лексингтон-авеню она сунула руку
в карман пальто, чтобы достать кошелек, и наткнулась на половинку сандвича.
Джинни вынула сандвич и опустила было руку, чтобы бросить его здесь же, на
улице, но потом засунула обратно в карман.
За несколько лет перед тем она три дня не могла набраться духу и выкинуть
подаренного ей на пасху цыпленка, которого обнаружила, уже дохлого, на опилках в
своей мусорной корзинке.
Человек, который смеялся
Перевод: Рита Райт-Ковалева
В 1928 году - девяти лет от роду - я был членом некой организации, носившей
название Клуба команчей, и привержен к ней со всем esprit de corps2. Ежедневно
после уроков, ровно в три часа, у выхода школы № 165, на Сто девятой улице, близ
Амстердамского авеню, нас, двадцать пять человек команчей, поджидал наш Вождь.
Теснясь и толкаясь, мы забирались в маленький "пикап" Вождя, и он вез нас
согласно деловой договоренности с нашими родителями в Центральный парк. Все
послеобеденное время мы играли в футбол или в бейсбол, в зависимости - правда,
относительной - от погоды. В очень дождливые дни наш Вождь обычно водил нас в
естественно-исторический музей или в Центральную картинную галерею.
По субботам и большим праздникам Вождь с утра собирал нас по квартирам и в своем
доживавшем век "пикапе" вывозил из Манхэттена на сравнительно вольные просторы
Ван-Кортлендовского парка или в Палисады. Если нас тянуло к честному спорту, мы
ехали в Ван-Кортлендовский парк: там были настоящие площадки и футбольные поля и
не грозила опасность встретить в качестве противника детскую коляску или
разъяренную старую даму с палкой. Если же сердца команчей тосковали по вольной
жизни, мы отправлялись за город в Палисады и там боролись с лишениями. (Помню,
однажды, в субботу, я даже заблудился в дебрях между дорожным знаком и
просторами вашингтонского моста. Но я не растерялся. Я примостился в тени
огромного рекламного щита и, глотая слезы, развернул свой завтрак - для
подкрепления сил, смутно надеясь, что Вождь меня отыщет. Вождь всегда находил
нас.)
В часы, свободные от команчей, наш Вождь становился просто Джоном Гедсудским со
Стейтон-Айленд. Это был предельно застенчивый, тихий юноша лет двадцати двух -
двадцати трех, обыкновенный студент-юрист Нью-Йоркского университета, но для
меня его образ незабываем. Не стану перечислять все его достоинства и
добродетели. Скажу мимоходом, что он был членом бойскаутской "Орлиной стаи",
чуть не стал лучшим нападающим, почти что чемпионом американской сборной команды
1926 года, и что его как-то раз весьма настойчиво приглашали попробовать свои
силы в нью-йоркской бейсбольной команде мастеров. Он был самым беспристрастным и
невозмутимым судьей в наших бешеных соревнованиях, мастером по части разжигания
и гашения костров, опытным и снисходительным подателем первой помощи. Мы все, от
малышей до старших сорванцов, любили и уважали его беспредельно.
Я и сейчас вижу перед собой нашего Вождя таким, каким он был в 1928 году. Будь
наши желания в силах наращивать дюймы, он вмиг стал бы у нас великаном. Но жизнь
есть жизнь, и росту в нем было всего каких-нибудь пять футов и три-четыре дюйма.
Иссиня-черные волосы почти закрывали лоб, нос у него был крупный, заметный, и
туловище почти такой же длины, как ноги. Плечи в кожаной куртке казались
сильными, хотя и неширокими, сутуловатыми. Но для меня в то время в нашем Вожде
нерасторжимо сливались все самые фотогеничные черты лучших киноактеров - и Бака
Джонса, и Кена Мейнарда, и Тома Микса.
К вечеру, когда настолько темнело, что проигрывающие оправдывались этим, если
мазали или упускали легкие мячи, мы, команчи, упорно и эгоистично
эксплуатировали талант Вождя как рассказчика. Разгоряченные, взвинченные, мы
дрались и визгливо ссорились из-за мест в "пикапе", поближе к Вождю. В "пикапе"
стояли два параллельных ряда соломенных сидений. Слева были еще три ме
...Поділитися у соцмережах
