Жанр: Фантастика
Клинки порубежья 1. Окаянный груз
... скомандовал Хмыз. Копошащиеся у костра пан
Гредзик Цвик, в отличие от своего товарища по несчастью очень общительный и
держащий себя на равной ноге с последним кметем, и третий из мародеров Шилодзюб -
Ендрек так и не понял, кличка это или имя - степенно отложили хворост и кресало с
огнивом, поднялись, вытянулись в струнку.
Войцек осадил коня, легко спешился. Сурово оглядел притихшее воинство.
- Ну, что, со... соколики зарешеточные, сто-осковались в лесу?
Ответом была тишина. Ни один не рискнул подать голос. А ну как не в духе командир?
- Вижу, стосковались... - вел дальше Шпара. - В город, небось, хочется?
Ендрек, не удержавшись, кивнул. Кивнул и сам испугался. Потупил глаза.
- Точно. Хочется. Ну так пляшите! Завтра снимаемся. Сворачиваем лагерь и прямиком
на Выгов.
Пан Войцек еще раз обвел взглядом отряд. Кивком головы подозвал Глазика. Передал
повод вороного. Мол, отведи да обиходь. Грай с Юржиком уже давно расседлали своих
буланого и серого в яблоках.
Вдруг глаза Войцека, и так не слишком ласковые, посуровели. Он заметил лесника, не
соизволившего даже приподняться с земли. Бородач так и лежал, привольно закинув руки
за голову, когда сотник приехал, когда все строились, когда командир объявил об отъезде.
- Эт-т-то что еще? - судорожно напрягая шею, прохрипел пан Войцек. - Хватан!
Порубежник подбежал. Остановился, виновато сопя.
- Я те-те-тебя спрашиваю! - начиная закипать, медленно проговорил Войцек.
- Пан сотник! - в голосе Хватана слышалось едва ли не страдание. - Пан сотник! Да
неслух он, каких поискать. Что ни говори, как об стену горохом...
- Как так - "об стену горохом"? Ты урядник?
- Так точно, урядник.
- За старшего кто оставался?
- Я, пан сотник...
- Что ж ты!..
- Дозвольте слово сказать? - Неспешной походкой к ним приблизился Хмыз. Как
всегда, спокойный и уверенный в себе.
- Говори! Нет, погоди!
Войцек решительно направился к леснику, который почуял неладное и вскочил,
отряхивая со штанов мелкий мусор.
Сотник остановился в трех шагах. Пристально впился глазами в лицо, заросшее густой
темно-рыжей бородой. Несмотря на немалый рост, ему приходилось смотреть на
здоровяка снизу вверх.
На поляне как-то сразу стало тихо-тихо.
Сквозь людское безмолвие хлынули ранее неразличимые звуки: шелест ветра в кронах
дубов, негромкие всхрапывания стреноженных коней, посвист желтогрудой синицы,
далекая частая дробь черного дятла.
Лесник стоял набычившись и взгляда не отводил. Верно про таких говорят, вспомнил
Ендрек: "Прет как бык". Как деревенский бугай, прочно уверенный в своей
необоримости, прет рогами на бревенчатую стену, невзначай попавшуюся на пути, так и
лесник начхать хотел на каждого, кого силушкой провидение наделило в меньшей
степени, нежели его. Так он привык с детства, с босоногого, бесштанного детства, с
юности, когда одним видом распугивал всех парней на деревенских посиделках - эх, как
они боялись его кулака, зато как любили, когда случалось столкнуться с соседним селом
стенка на стенку.
Блекло-серые глаза здоровяка смотрели из-под спутанных бровей вызывающе и нагло,
словно говорили: "Ну, давай, возьми меня голыми руками. Слабо? Тогда нечего и
петушиться тут, грудь выпячивать..."
Войцек не выдержал первым. Отвернулся, едва не зарычав. По давней привычке
огладил пальцами рукоять сабли. Кивнул Хмызу: говори, мол, чего хотел?
- Пан сотник, - степенно откашлялся старый солдат, провел ногтем большого по усам. -
Я вот что думаю. Все мы тут, само собой, не мед. Разумею, в буцегарню за просто так не
запрут. Постарались...
Гусар замолчал, собираясь с мыслями. Шпара ждал не поторапливая.
- Это... Я к чему веду. Собака - да что собака! - волк серый и то понятие имеет. Ежели
его рука кормит, грызть ее не моги. Зверя прикорми лесного, он от тебя беду отведет... А
этот... Человек... - Хмыз презрительно сплюнул. - Не человек он вовсе, а так... тварь
навроде жабы болотной. Или гадюки. Вот уж кто грудь, ее пригревшую, ужалить норовит!
А он... Пустой человек... Плюет на тебя, пан сотник, и на всех нас. Гнать его поганой
метлой. Вот мое слово.
- Ну и гони... - пробасил великан, прищуривая глаза. Непонятно - от злости или от
удовольствия. - Я чо, держусь за вас?
Войцек зыркнул на него, словно черную молнию метнул.
- Гнать говоришь, Хмыз, а? Добро...
- Да гнать, гнать. Чего на него смотреть? - поддержал гусара Хватан. - Дрын мне в
коленку!
Сотник нахмурился:
- Выгнать я его, положим, выгоню. А что это будет? Из кутузки вытянул. Полмесяца
кормили за казенный кошт. Одел, обул. Теперь еще харчей на дорожку дать остается.
- А я чо? - развел ладони-лопаты лесник. - Я не навязывался. Куска... это... хлеба на
дорогу не дашь - Господь тебе судья. Выкручусь как-нито.
- Да? - сузил глаза Войцек. - А са-а-апоги тебе на дорожку не начистить? Не больно
легко от тюрьмы отделался-то, а?
- Я тебе не навязывался, - стоял на своем лесник.
- Тьфу ты, ну ты! - не выдержал Хватан. - Дрын мне в коленку! Не так бы я с тобой
поговорил, будь моя воля!!!
Бородач небрежно оглядел его малорослую фигуру, сплюнул, растер носком
добротного сапога:
- А как бы ты... это... поговорил? С сабелькой вы все молодцы, а без сабельки не
устоишь и против овцы...
- Что?! - Хватан крутанулся волчком, наполовину вытаскивая клинок из ножен, и быть
бы леснику располовиненному в горячке, если бы не рука сотника, удержавшая
порубежника.
- Стой, урядник, стой!
- Да я его!
- Охолонь, сказал! - в голосе Войцека зазвучал металл. Так он бросал порубежников в
конную атаку против закованных в броню зейцльбержских рыцарей-волков. Хватан сник,
понурил голову, со щелчком загнал саблю обратно в ножны.
Меченый не спеша расстегнул пряжку перевязи, сунул ножны через плечо в чьи-то
услужливо подхватившие оружие руки. Медленно сбросил летний жупан из тонкого
сукна. Повел плечами, словно намереваясь нырнуть в студеную воду.
- Так, го-оворишь, мы без сабли ничего не стоим? Супротив молодца и сам как овца, а?
Д-добро. Сейчас мы это проверим. - Не сводя глаз с лесника, он принялся закатывать
рукава льняной рубахи.
Тот хохотнул, оскалив крепкие, как у коня, зубы:
- Ну, сам нарвался, пан сотник! Твою налево...
И рванул на груди жупан, освобождаясь от помехи.
"Что он делает? Против такого зверя!" - пронеслось в голове Ендрека. Он хотел
крикнуть: "Не надо, пан сотник! Убьет же!" Но вовремя вспомнил, что пан Шпара
поддерживает презираемого им князя Януша, вспомнил свой замысел добраться до границ
Великих Прилужан, а после сбежать, когда представится первый подходящий случай, и
смолчал.
Но и без него в отряде нашлось кому высказать общую тревогу:
- Убьет ведь! - сипато прошептал Издор.
- Не должон, - ответил ему Глазик. - Вон сотник жилистый какой... А покалечить
покалечит.
- Ну, утешил, одноглазый, - буркнул Самося. - Умеешь...
- Не был ты битым, как я, - не полез за словом в карман конокрад.
- А ну, раздайся, соколики! - задорно выкрикнул пан Войцек, делая полдюжины шагов
назад.
- До первой крови, али как? - Лесник ухмылялся во весь рот.
- Пока прощенья не попросишь, - твердо ответил Меченый, разминая пальцы.
Теперь здоровяк заржал во все горло:
- Это вряд ли!
Вместо ответа Войцек ударил его в живот.
Ударил и почувствовал, как хрустнуло запястье, - будто о кирпичную кладку
приложился.
Лесник хрюкнул и взмахнул кулаком. Однако любимый удар, отработанный и
испытанный в десятке драк, пропал впустую. Сотник уклонился и с левой коротко ударил
по ребрам.
На это раз верзила почувствовал боль и невольно скособочился, опуская локоть.
Войцек воспользовался этим и, добавляя всем весом силу размаху, ударил в подбородок.
Не давая опомниться, дважды добавил в солнечное сплетение и отскочил довольный,
ожидая, когда противник свалится.
Его надежды не оправдались.
Обычный человек давно уже корчился бы, размазывая зелень молодой травки по
рубахе. А лесник стоял. Рычал себе под нос, тряс головой, но стоял.
- Прям леший какой-то, - донесся из-за круга голос. Похоже, Хмыз. А может, Грай?
Сотник со всего размаха заехал бородачу в ухо.
Лесник подставил плечо. В свою очередь ответил двумя быстрыми ударами. Справа,
слева. Будто от комарья отмахивался.
Удар справа Войцек отбил, хоть и с трудом. Силища лесника оказалась такова, что
порубежника бросило вбок. Как раз навстречу удару слева.
Черная вспышка под черепом...
Колени Меченого вдруг стали слабыми. Старый дед, да и только.
Пытаясь выиграть время и прийти в себя, он пошел назад, отступая по кругу, стараясь
выдерживать дистанцию, достаточную даже для длинных ручищ лесника. Его противник
торжествующе рычал и лишь усилил натиск, осыпая сотника градом ударов.
"Вот что сноп на току чувствует..." - подумал Войцек.
- Куда? Стой! - гулким басом позвал великан.
Войцек ответил неприличным жестом.
- А-а-а!!! - Лесник ринулся вперед подобно вепрю, которому ярость застлала глаза и
толкает грудью на рогатину. Вот только рогатины, к глубокому сожалению Меченого, у
него и не было.
Поэтому сотник поймал великана чуть повыше запястья, дернул на себя, одновременно
подсаживаясь и подставляя вытянутую ногу.
Слишком сильным и тяжелым оказался лесник, чтобы попасться на такую простую
уловку.
Шпара вдруг почувствовал, как стальной обруч стиснул ему грудь, выжимая из легких
весь воздух без остатка. Еще немного, и ребра затрещат.
Войцек саданул несколько раз локтем назад. Видно, попал, потому как хватка
ослабела. Тогда он попытался ускользнуть вниз и подогнул ноги, приседая на корточки.
Неожиданно противник разжал медвежьи объятия и сотник потерял равновесие, едва не
упал навзничь, но оперся левой рукой о землю. И тут же получил сапогом по спине.
Промеж лопаток.
Порубежник полетел вперед, ударился щекой и подбородком. Кувыркнулся, отпрыгнул
в сторону и выпрямился. Сплюнул из лопнувшей губы кровь пополам с землей.
Лесник, улыбаясь и держа руки со сжатыми кулаками перед грудью, шел к нему.
- Убью, - медленно проговорил здоровяк. Ласково так проговорил, словно гостинец к
Великодню пообещал.
Войцек не ответил. Да из-за всегдашнего заикания он и не смог бы сейчас ответить
внятно. Он бросился вперед, саданул великана каблуком по голени и несколько раз
быстро ударил по голове. Увернулся от мощного замаха, снова отпрыгнул и опять налетел,
целя кулаками в нос, губы, горло...
Бородач хрипло выдыхал, отмахиваясь от наседающего, словно пес на обложенного в
плавнях кабана, Войцека.
Сотник не заметил, когда лесник успел ударить его под дых. Он просто проехал
аршина три на спине, судорожно открывая и закрывая рот - весь воздух из легких куда-то
подевался, горло горело огнем.
Великан приближался, кривя губы. Но теперь от его усмешки не осталось и следа. Ее
полностью заменил оскал ненависти. Из его рассеченной брови, заливая глаз, стекала
тоненькая ярко-красная струйка. На ходу лесник дергал головой, стараясь стряхнуть кровь
с ресниц.
Войцек попытался встать и не смог.
Он вдруг ясно представил, как сейчас сапоги лесника выбьют из него последний дух,
вомнут в истоптанную землю, разотрут, словно стебельки недавно проклюнувшейся
конюшины.
Ярость волной поднялась в бывшем богорадовском сотнике, как пена на вскипевшем
молоке. Гнев выплеснулся наружу, как падает на угли пенная шапка из горшка, забытого в
печи нерадивой хозяйкой.
Войцек успел выгнуться, опираясь плечами о землю, и встретить напор лесника
слитным ударом обеих ног. Одна подошва врезалась бородачу в живот, а другая - в ребра,
ближе к грудине. Лесник качнулся назад, и порубежник, зацепив его ступней под колено,
опрокинул навзничь. Навалился сверху, добивая лежащего локтем.
Великан вяло отмахнулся растопыренной пятерней, целя Войцеку в глаза.
Сотник без труда поймал его за палец и выкрутил до хруста. Бородач жалобно
взвизгнул и попытался вырваться. В ответ на его потуги Войцек резким движением
сломал зажатый в кулаке палец.
Лесник рванулся так, что на мгновение сбросил с себя противника. Перевернулся на
четвереньки и попытался встать.
Войцек ударил его ногой в локоть, роняя обратно, ворочаясь в пыли, как огромный
жук-навозник, вскарабкался на спину скулящего мужика и бил, бил, бил его по темени и
затылку.
Остановила Войцека боль в собственных разбитых кулаках.
Лесник не подавал признаков жизни, напоминая скорее не человека, а груду старого
тряпья.
Меченый медленно слез с поверженного великана и встал на дрожащих ногах. Обвел
взглядом притихших бойцов.
Его поразили совершенно различные выражения на лицах. Если Хмыз, Грай и Хватан
глядели одобрительно и несколько сочувственно, то Глазик и пан Стадзик Клямка
выглядели равнодушными, словно видели подобное не один десяток раз. Может, так оно и
было? Кто знает? А вот студиозус Ендрек, виршеплет из Выгова, побелел и не скрывал
ужаса. У бывшего торговца Миролада тоже тряслись губы.
Несколько раз глубоко вдохнув и выдохнув для того, чтобы успокоить бешено
колотящееся сердце, Меченый несильно ткнул лесника сапогом:
- У-у-у...
- Да вроде живой... Не убил, - осторожно заметил Хватан.
- У-у-уберите его... - наконец выговорил сотник и, не оглядываясь, пошел в тень.
- Ендрек! - донесся сзади голос Грая. - Помоги пану сотнику! Чего там с руками...
Шилодзюб, воды и тряпок!
Войцек прижался спиной к шероховатой, прохладной коре дуба и блаженно закрыл
глаза.
- Пан сотник, пан сотник... - Несмелый голос ворвался в его затухающий разум, отвлек,
заставил вернуться к действительности.
Ендрек опасливо протянул руку, намереваясь потеребить командира за плечо, но так и
не решился. У его ног стоял котелок - надо полагать, с водой, через руку свисал чистый
отрез полотна.
- Лечить пришел? - Сотник улыбнулся разбитыми губами.
- Надо, пан сотник... - замялся парень. - Хотя бы промыть...
- Добро.
Войцек кивнул, протянул ладони:
- Слей.
Теплая вода - и когда только успели подогреть? - обожгла сбитую кожу похлеще
крепкой горелки. Кстати...
- Горелка есть?
Ендрек пожал плечами:
- Может, и есть. Мне не ведомо.
- Так и не ведомо? Знаю я вас.
- Ты ж, пан сотник, сам приказал - горелки не держать в лагере.
- Верно. Приказал. А то пан Юржик, чего доброго, угорит. Да и прочие... Д-дай
порвать.
- А что ж ты с меня теперь спрашиваешь, пан сотник? - хмуро проговорил студиозус. -
Я могу чистотела нарвать. Ну, коры дубовой заварить... Говорят, неплохо раны заживляет,
заразе распространиться не дает.
- Это кто говорит? - Войцек набрал полные пригоршни, бросил воду в лицо. Запекло
еще хуже, чем руки. - Глянь, медикус, щека свезена?
- Конечно, свезена... Я думал, пан сотник: всё, кончилась наша служба, не начавшись.
- Ну да!
- А что еще думать было... А "кто говорит"... Профессора в Руттердахе. На кафедре
траволечения.
Меченый еще раз умылся. Теперь щипало меньше.
- Вольно ж тебе деньги отдавать за то, что любой реестровый знает.
Медикус вскинул подбородок:
- Есть болезни, и есть лекарства от них такие, что вашим реестровым и не снились! И
знать не знают, и слыхом не слыхивали!
- Во как!
- Конечно! А если реестровые такие умные, пусть и лечатся сами, без посторонней
помощи!
- А зачем ты тогда учишься? Ну, если лечить реестровых тебе зазорно?
- Мне зазорно? - искренне поразился Ендрек.
- Ты ж сам сказал - пусть сами лечатся. Или кто другой, не подумав, ляпнул?
Студиозус понурил голову:
- Верно. То-то и оно, что не подумав...
Войцек хотел было улыбнуться, но едва не ойкнул от боли в стремительно
распухающей губе. Сказал примирительным тоном:
- Д-добро, парень. Не бери в голову. Выучишься еще, шапочку получишь, будешь
серебро вытрясать из панов и паненок выговских.
- Нет. - Ендрек упрямо тряхнул отросшей за последний месяц челкой - в Руттердахе
среди студиозусов была принята короткая стрижка "под горшок", а где ж в дороге
найдешь цирюльника? - Нет. Я к пану гетману Жигомонту пойду! Пусть в войска
определяет лекарем!
- К Жигомонту?
- К нему! Только не к гетману, оговорился я, а уже к королю! Не проскочит ваш Януш!
Не верю я, что шляхта вконец разум потеряла. Сейм покажет, кому больше веры!
Меченый ответил не сразу. Приложил сперва холстину к ссадине на щеке. Подержал.
Отпустил, внимательно поглядел на розоватый отпечаток сукровицы. Вздохнул:
- За что тебя держу в отряде? Ты ж нас всех ненавидеть должен лютой ненавистью...
Ох, и заморочили вам головы Жигомонт со Зьмитроком... Ох, и заморочили...
- Мне никто голову не морочил! Своим умом живу!
- Эге... А я, Хватан, Грай, Юржик, выходит, заемным?
- Ну... - смутился Ендрек.
- Д-добро... Попытаюсь тебе пояснить, во что мы верим. Ты драку мою с лесником
видал?
- Ну, видал...
- От начала до конца?
- Ну, от начала...
- Д-да что ты "нукаешь"? Не на подводе едешь... Видел, так и говори.
- Видел. От начала до конца.
- Здоровей он меня? Тяжелее?
- Да... - протянул студиозус, не понимая, к чему клонит сотник.
- Кулаки, что кувалды, об шею жердину сломает и не поморщится. Так?
- Так.
- Скажи честно: верил, что я его побью?
- Нет. - Тут уж Ендрек не кривил душой. Случись биться об заклад, а в Руттердахе
среди студентов бытовало увлечение и петушиными боями, и бараньими стычками, и
травлей псов, и даже схватки между самцами рыбы-колючки, он на Войцека не поставил
бы.
- П-правильно, что не верил. Я против него, что ты против меня. Так и Малые
Прилужаны супротив Великих Прилужан - и войска реестрового м-меньше, и города
беднее, и храмы не такие прекрасные, земля - и та не столь родющая. А чем я взял
лесника? А ну, отвечай!
- Не знаю, пан сотник... Может, выучкой воинской. Он ведь тот же кметь...
- Н-нет, не выучкой. Если б я на саблях с ним рубился, тогда да, а так...
- Ну, тогда точно не знаю.
- Эх, пан студиозус, пан студиозус... - Меченый покачал головой. - Яростью я его взял.
- Яростью?
- Да. Не ослышался ты. Ра-растолковать, а?
- Растолкуй, пан сотник. - Ендрек принял из рук пана Шпары влажную тряпку.
- Добро. Слушай. Лесник с детства силушкой не обижен.
- Откуда ты это знаешь?
- Да насквозь я таких, как он, вижу.
- А-а...
- То-то... С детства, с отрочества он привык быть сильнее всех, главнее всех, лучше
всех. А найдется кто смекалистее или ловчее, красивее или умнее - в нос. Разговор
короткий. К зрелым годам он уже уверился в своей силе окончательно. Н-нет соперника,
равного по силе, да и быть не может. Самый-самый. А коль привык побеждать походя,
лень в сердце завелась. Воля к победе запропала куда-то. А может, и не было ее никогда,
а?
Ендрек в который раз пожал плечами.
- Не знаешь? И я не знаю... Добро. Довольно про лесника. Обо мне слушай. Я с
малолетства привык за все бороться. Как кутенок в своре. Привык, что запросто в жизни
ничего не дается. А значит, злость во мне поселилась. Погоди кривиться. Мы с тобой поразному
злость понимаем. Она прежде всего не жестокость или кровожадность, а
упрямство. В лепешку расшибись, а своего добейся. Вот так, пан студиозус.
- А к чему все это ты, пан сотник...
- А вот к чему. Яростью - или злостью, зови как хочешь - я его и одолел. Не кулаками,
но духом, волей к победе. Он меня бьет, а я встаю. Другой бы пощады давно запросил, а я
- в драку снова. Испугался лесник. Дрогнул.... Дрогнул и сломался.
Войцек перевел дыхание. После продолжил:
- Так и наши Малые Прилужаны. В нас ярость живет. За Великими Прилужанами, само
собой, сила, богатство, власть. А у нас ярость. Ярость, выпестованная войнами с
северными соседями - грозинчанами да зейцльбержцами. Она, как добрый клинок, огнем
пожарищ закалялась, в кровавых реках остужалась. Не зря Витенеж, покойный король, из
наших был. Теперь Великие Прилужаны отошли от войны последней, отъелись,
отстроились. Еще бы! Столько лет прошло! И невдомек шляхте столичной, с какой это
радости из глухой окраины князь на престол выговский взобрался. Взобрался и сидел там
сорок лет с небольшим. А мы помним, почему за Витенежа и Посольская Изба, и Сенат,
не чинясь, выступили.
- Ну, это ж когда было... - нерешительно проговорил парень.
- То-то и оно, что давно. Забыли. Беспамятному-то удобнее жить. Ты к себе
прислушайся - целое поколение, а то и два выросли, что о войне и сказок слушать не
хотят. Грозинчане - друзья, едва ли не братья... Зейцльберг - просвещенная страна, куда
нам, сиволапым. Так, пан студиозус, а?
- Не знаю...
- Не знаешь? Просто не хочешь знать. Так сподручнее. А ты умный человек. Вон,
образование в далеком Руттердахе получаешь - не шутка. Подумай и реши для себя сам - с
кем ты. А тогда и поспорим... А может, и не придется спорить.
Меченый устало откинулся на ствол дуба. Закрыл глаза.
- Может, в палатку пойдешь, пан сотник? - осторожно поинтересовался Ендрек.
Сотник молча, не поднимая век, покачал головой.
Медикус собрал тряпки и направился к костру, шевеля губами. Будто разговор
беззвучный вел. Отвечал ли он Войцеку Шпаре или сам с собой спорил? Кто ж его
разберет? Чужая душа - потемки.
Несмотря на разгар лета - липень пошел на середину - ночью стало прохладно. В этом
году небеса вообще не радовали. То гроза, то ветер, а в конце червня выпал град. Да такой,
что не успевшему схорониться под дерево пану Стадзику Клямке ледышка разбила голову
до крови. Ендреку пришлось зашивать рану. Первый раз в жизни медикус штопал
человеческую плоть. В Руттердахе студиозусов как-то не баловали практическими
занятиями. Все лекции, лекции, лекции...
Поэтому от волнения у Ендрека тряслись руки, чего не скажешь о пане Стадзике,
который больше переживал о состриженной, чтоб добраться до раны, шевелюре. Но
студиозус, используя тонкое шильце, найденное во вьюке Грая, и конский волос,
справился, чем немало гордился.
Единственную пользу от похода Ендрек для себя увидел - приобретение практических
навыков лечения. Как ран, так и простых болезней, вроде прихватившего троих мародеров
- опять что-то стащили, проезжая через село, не иначе - расстройства живота. Страшного,
с резями и кровавым поносом.
Тут уж Ендрек покуражился как хотел над бедными солдатами. Сперва накормил
толченым древесным углем - для очистки кишок от мусора, потом долго поил настоем
свежесорванных стеблей и листьев ежевики вперемешку со спорышом и лапчаткой.
Мародеры кряхтели, изрыгали страшные богохульства и проклятия на голову навязчивого
лекаря, но сам пан Войцек прикрикнул на них. Недовольство в тот же миг словно бабка
отшептала. А когда через три дня и расстройство как рукой сняло, Ендрека зауважали.
Стали то и дело подходить, обращаться: кто с чирьем, кто с колотьем в боку. Так что
медикус получил возможность опробовать на деле почти все полученные в академии
знания.
Его даже хотели было освободить от караулов, хотя сторожить коней и лагерь по ночам
ходили все, за исключением лишь сотника.
Но тут уж Ендрек сам воспротивился. Отказ от ночных бдений не входил в его планы.
Ведь как ни притирался он к этим людям, а все-таки оставался чужим. Все они
поддерживали малолужичанского князя - Януша Уховецкого. Свое же сердце, а заодно и
душу, студиозус отдал родному князю Жигомонту, главному претенденту на королевский
венец от Великих Прилужан. Прочие князья - из Заливанщина и морянского города
Таращи - в расчет никем не принимались. Все население королевства неуклонно
разделялось на два лагеря. За Януша и за Жигомонта.
Пока отряд Войцека ехал по дорогам Малых Прилужан, останавливался заночевать в
шинках и просто в селах, их окружали сторонники уховецкого князя. То здесь, то там
слышались прибаутки, а то и откровенные насмешки в сторону великолужичанского
князя. Пана Шпару принимали за шляхтича с северных рубежей, едущего на Сейм
выбирать короля. Встречали и провожали весело, от всей души угощали на постое.
Воинство по сравнению с выехавшим из Берестянской буцегарни сильно поредело. От
троих отобранных паном Войцеком бродяг - помоложе да поплечистее - пришлось
избавиться. Уж очень оказались ленивыми и бестолковыми. Кто с детства подаянием
жить привык, работать не будет. А на кой ляд нужны нахлебники. Их, как и избитого,
потерявшего спесь лесника, вернули на попечение тюремных стражников. Пускай делают
с ними, что хотят.
Теперь же кавалькада из семнадцати всадников вступила в центральные земли
королевства. Великолужичане не очень-то радовались появлению вооруженных всадников
из Малых Прилужан. Косились, отпускали шуточки нехорошего свойства. А когда
душевный и доброжелательный пан Гредзик едва не сцепился с одним весельчаком изпод
Резова, отпустившим едкую остроту по поводу недалекости княгини Уховецкой,
которая и взаправду не отличалась великим умом, пан Войцек решил свернуть с
наезженных большаков. Вот и пробирались они когда по заросшим лебедой окольным
дорогам, а когда и по звериным тропам, по лесу.
Но Ендреку подобное было только на руку. Он дождался, пока отряд приблизился в
верховьям реки Елуча - отсюда до исконных Выговских земель рукой подать, - выждал,
когда Хватан назначит его часовым - охранять лагерь ночью, и сбежал.
Сбежал, само собой, пешком, потому как пробираться к коновязи не рискнул. Да
признаться, хорошим наездником он так и не стал. Да еще заботься о том коне: корми,
пои, на ночь стреноживай. Не проще ли на своих двоих?
Ендрек отшагал уже немало. Даже если стороживший с ним в паре Самося и
заподозрит неладное, поднимет тревогу, догнать беглеца так запросто не выйдет.
Попробуй еще разыскать следы в ночном лесу!
Чтобы наверняка запутать преследователей и избежать возможной погони, студиозус
пошел не на юг, прямиком к Выгову, а на восход - к Елучу. На то был дополнительный
расчет - встретить плотогонов, прибиться к ним и добраться до города раньше Войцека. А
там, Ендрек не сомневался, он найдет, к кому обратиться и кому порассказать о
затеваемых малолужичанами непотребствах. Иначе зачем бы стягивались к столице
отряды вооруженных головорезов, купивших жизнь и свободу за беспрекословное
подчинение командирам из реестровых?
Когда на небе появились Песочные Часы, Ендрек уже корил себя за то, что не
озаботился захватить какую-нибудь теплую накидку. Хоть кунтуш драный...
Разгулялс
...Закладка в соц.сетях
