Жанр: Фантастика
Книга теней
...ечной водой в пропорции один к двум.)
Отец Луи хотел умереть. Пытался умереть, направлял на это свою волю. Но ни
"синклит", ни толпа не должны были лишиться зрелища.
Толпа начала распевать: "Сжечь его! Сжечь благочестивого дьявола!"
Каноник подозвал хирурга, и тот поднялся на помост. Сможет ли, по его мнению,
кюре выдержать еще один или два клина? Маннури считал, что да, священник может
остаться живым, но лучше не рисковать. Вряд ли толпа хорошо воспримет горящий труп.
Пусть кюре будет жив. Прекратите пытку и начинайте сожжение. Прокурор хотел
продолжать вгонять клинья, хотя палач сказал, что пытка уже перешла в стадию
чрезвычайной; если они собираются продолжать, мальчишке придется бежать домой за
более широкими клиньями. Экзорцист убеждал прокурора, что надо остановиться. Ясно,
сказал он, что кюре призвал на помощь свое Черное Божество и Сатана сделал
священника нечувствительным к боли. Они могут загонять клинья один за другим, даже
не пощадив руки, но без всякой пользы, поскольку здесь явно не обошлось без Сатаны.
Прокурор приказал убрать пыточный инструмент. Толпа ритмично захлопала в знак
одобрения.
Луи дали самую сильнодействующую соль и заставили проглотить уксус и масло,
хранившиеся в мочевом пузыре оленя. В потрескавшиеся губы кюре втерли сок из плодов
лайма. Затем палачи раздели священника (не забыв оставить для продажи его
окровавленную сорочку) и натянули через голову воняющую серой мужскую ночную
рубашку. Вокруг его талии дважды обернули веревку и завязали крепким узлом. Потом
его подтащили к стоявшей наготове, запряженной двумя мулами тележке. Его подняли и
водрузили на скамью. Потерявшие форму ноги безвольно висели. Сын палача присел на
колени сбоку от священника, не давая ему упасть и время от времени приводя в чувство с
помощью соли. Юный Жак, должно быть, был рад, что на нем толстый капюшон и
полумаска, поскольку толпа обрушила на медленно ползущую тележку град камней,
палок и гнилых фруктов.
Возница хлестал одуревших животных до красных рубцов на коже. И вот наконец
предваряемые отрядом лучников, разделивших толпу надвое, "синклит", тринадцать
судей, экзорцист и избранные кардиналисты прошли через площадь к столбу для казни.
Вслед за ними подъехала тележка.
Толпа сомкнулась вокруг тележки, качнула ее из стороны в сторону, так что
священник упал со скамьи, а поскольку раздробленные колени не могли замедлить
падение, упал плашмя лицом и грудью. Мальчишка быстро поднял пришедшего в
сознание священника, потянув за веревку, завязанную вокруг его талии, и посадил гораздо
более крупного, чем он, мужчину к себе на колени, как тряпичную куклу. Он крепко
прижал его, показывая, что это необходимо для его же безопасности.
Кюре заговорил резким хриплым шепотом:
- Ловец Душ знает, что я неповинен в приписываемых мне преступлениях и что
огонь, в котором я умру, - не более чем наказание за мое вожделение. - Он посмотрел
на державшего его мальчишку, заглянул в его широко расставленные бледно-голубые
глаза за полумаской. - Спаситель Человечества, не прощай моих врагов. Накажи их, сам
я не могу этого сделать.
Слезы страха полились из наполовину скрытых глаз мальчишки. Только когда
тележка остановилась у столба, отец пришел ему на выручку.
К столбу было прибито небольшое железное сиденье, как раз над соломой и
поленницей дров. Отца Луи подняли с тележки и поместили на сиденье. Веревку,
обвивавшую его талию, использовали, чтобы привязать его к столбу; один раз ею
обернули его стан и один раз - шею, чтобы придать священнику вертикальное
положение, а второй веревкой завязали руки у него за спиной.
Отец Транквилл совершил обряд изгнания бесов с места казни, окропив святой
водой дрова, солому, палача, толпу и осужденного. Он произнес молитву против
препятствующих совершению правосудия демонов, чьи козни могли бы каким-то образом
избавить священника от заслуженных им мучений.
Прокурор и каноник приблизились к отцу Луи с текстом признания и гусиным
пером. Еще одна порция соли и глоток сока из плодов лайма в деревянной чашке.
- Мне не в чем признаваться, - с трудом произнес отец Луи. - Дайте мне поцелуй
примирения и позвольте умереть.
Каноник ответил отказом. Зрители, стоявшие поблизости и слышавшие, о чем
просил осужденный, стали кричать, что каноник поступил не по-христиански, отказав
кюре в поцелуе. Тогда каноник поцеловал кюре в щеку. Из толпы посыпались насмешки.
Какая-то женщина, пользуясь тем, что ее нельзя было распознать в скоплении народа,
выкрикнула, что каноник даровал кюре "поцелуй дьявола", а толпа начала стыдить и
злить каноника.
Удушение у столба было обычной казнью, но прокурор понимал, что это не
предусмотрено приговором. Отца Луи должны были сжечь живым. Немногие в толпе
удосужились прочитать вердикт по делу кюре, расклеенный по всему К*** прошлой
ночью. Поэтому, когда обвинитель и каноник Миньон взяли по пригоршне соломы, чтобы
зажечь ее от лампы, раскачивающейся рядом со столбом и специально предназначенной
для этой цели, толпа перестала скандировать: "Поцелуй дьявола!" - и принялась
выкрикивать одно слово: "Задушить! Задушить! Задушить!"
Прокурор поджег солому, и, как только появились языки пламени, толпа стихла.
Каноник зажег край пропитанной серой ночной рубашки кюре.
И отца Луи охватило пламя.
Тишина. Потом шипение горящей плоти. Смрад. Крики священника, нет, это были
не крики: у него не было сил кричать. Это был внушающий жалость звук, пронзительный
и короткий, словно кролик попал в ловушку.
Расходящаяся лучами пульсация толпы. Удовольствие, близкое к похоти. И быстро,
с хрустом и треском, загорающиеся веточки, куски дерева, солома.
Дым. Клубящийся белый дым. Совершенно белый. Закрывающий обзор.
А потом из самой гущи дыма стало слышно, что осужденный кашляет, задыхается.
- Нет! - закричал прокурор.
- Этого нельзя допустить! - выкрикнул экзорцист.
Осужденный при помощи своих дьяволов мог действительно избегнуть правосудия.
Он мог задохнуться от дыма еще до того, как его лизнет чистый язык пламени. Кто-то
чересчур торопливый слишком рано подложил солому, дрова и лучину для растопки -
они были мокрыми после вчерашнего ночного дождя и чрезмерно дымили.
Экзорцист и каноник Миньон окропили пламя святой водой, понося невидимых
демонов, окружавших столб: "Exorciso te, creatura ignis..." И еще молитва: "Ессе crucem
Domini, fugite paries adversae, vicit leo de tribu Juda, radis David... in nomine Dei patris
omnipotentis, et in nomine Jesu Christi filii ejus Domini nostri, et in virtute Spiritus Sancti..."
Они бегали вокруг столба, полы их длинных мантий проносились над кругом пламени.
Они размахивали распятиями и кадилами с ладаном. Палач отошел в сторону и наблюдал
за двумя стариками, плясавшими вокруг столба и похожими на демонов больше, чем ктолибо
еще, кого ему доводилось видеть.
Отец Луи плавно переходил от света к тьме, от криков к молчанию.
Когда он был в сознании, он чувствовал, как пламя лижет его раздробленные ноги,
поднимается вверх по их изорванной в клочья плоти. Он не мог двигать ногами. Он был
подобен мясу, насаженному на вертел. Языки пламени достигали пропитанной серой
ночной рубашки и охватывали спину, грудь и руки. Сильнее всего припекало бока и
ягодицы. Он посмотрел вниз через удушливый дым и увидел, как кожа на его ногах
обугливается и отделяется от кости. Он уже не чувствовал этого. Его глаза закрылись.
Тьма.
Свет.
Он услышал, что совершается какой-то странный ритуал. Он вновь погрузился в
боль, опустился в нее. Тьма. Свет... Наконец он нашел ответ на молитву: он знал, что ни
небеса, ни ад не откроются для него.
Палач, охваченный своего рода душевным порывом, вступил в полосу пламени. Он
дотянулся сзади до вопящей головы кюре и схватил его за шею. Один резкий поворот.
И отец Луи умер. Живой отец Луи умер.
И, словно вызванная треском в позвоночнике, на площадь спустилась стая ярких
птиц. Они бесшумно слетели с каждого дерева, башенки и шпиля площади. Стая голубей,
машущих серебряными и белыми крыльями, как лопастями. Сотни, тысячи птиц,
прорывающих ярко-белый дым, который вдруг обрел запах фиалок. Птиц, падающих
камнем, ныряющих, описывающих круги вокруг столба, пролетающих сквозь языки
пламени, обжигая крылья.
Экзорцист стоял, глядя, как птицы кружатся низко над землей. Его губы шевелились,
бормоча молитву. Сладкий аромат душил его, но он сознавал, что это запах святости. Он
думал о наступлении апокалипсиса. Все сказанное им впредь теряло смысл.
Каноник Миньон молитвенно рухнул на колени. Случилось чудо зла, которое он всю
жизнь хотел увидеть. Демоны явились, чтобы забрать кюре! Каноник стоял в языках
пламени и просил избавления у Сатаны. Канонику Миньону никогда не суждено было
произнести иных слов, кроме этой молитвы, обращенной к Сатане. Он умер через месяц, и
причиной его смерти были признаны ожоги ступней ног и рук, вызвавшие заражение
крови.
Площадь была охвачена паникой. Некоторые попадали на землю, на них садились
птицы. Сотни людей, задыхаясь, побежали прочь с площади. Пятнадцать человек были
затоптаны насмерть. В их память был вывешен именной список под заголовком "Невинно
убиенные".
Палач тайком ускользнул, чтобы помолиться, в церковь Сен-Пьер. Прокурор, хирург
и месье Адам остались на площади, забившись от страха под трибуну. Через год они все
умрут: месье Адам подавится снадобьем от импотенции, хирурга подкараулят воры на
Марсельской дороге и нанесут тринадцать ударов ножом, прокурор в ту же ночь начнет
слышать голоса и в первую годовщину сожжения кюре поступит так, как они ему велят:
заберется на колокольню церкви Сен-Пьер и там повесится.
Конечно, ни отравление, ни разбой, ни тяга к самоубийству не были настоящими
причинами этих смертей. Отец Луи и Мадлен вернулись, чтобы преследовать своих
гонителей, убивать их по очереди, и каждый из них знал об этом в момент своей смерти.
Они видели лица священника и девушки и понимали, знали, что их судьбы в руках
демонов.
А отец Луи сгорел дотла.
Дым в конце концов развеялся, запах фиалок унесся в небеса. Серебряные и белые
птицы перестали кружить, хотя несколько дней их видели над площадью, на деревьях,
карнизах и статуях. И еще долгие годы те обитатели города К***, что присутствовали при
казни, клялись, что видят птиц и чувствуют запах фиалок.
Прах кюре так и не был развеян по ветру, по крайней мере тем способом, какого
требовал приговор. Более того, поздно ночью немногие приверженцы кюре и многие
бродяги вернулись на площадь, чтобы просеять никем не охраняемую золу. Они рылись в
теплой пыли в поисках кусков обуглившейся плоти, костей и еще не успевших остыть
зубов. Некоторые искали реликвии, другие - памятные сувениры. Были и такие, кому
требовались талисманы, чтобы привлечь удачу или добиться чьей-то любви.
В тот день еще никто не знал, что именно тогда, когда в воздух поднимались пламя и
белый дым, после того, как палач свернул шею кюре, спустились птицы и над площадью
навис одуряющий запах фиалок, в дом господина Капо, самый красивый на площади,
воспользовавшись происходящей церемонией, проник вор. Помимо серебра и денег он
обнаружил в доме нечто такое, что заставило его поспешно покинуть пределы Франции на
судне, отплывавшем из Марселя, чтобы ему не приписали вину за его кровавую находку
- тела двух юных женщин.
А случилось вот что: Мадлен убила Сабину. Держа в руке утюг из литой стали,
Мадлен неторопливо поднялась из кухни по лестнице и проломила утюгом череп спящей
Сабине. Потом спустилась в библиотеку, где ее обучал отец Миньон, и провела там
тяжкие часы в состоянии, напоминающем молитву, страдая от невыносимой боли,
причину которой не могла понять. С ней были письма. Она развязала ленточки,
скреплявшие письма, которые она так и не отправила Луи, своему возлюбленному, и
нерожденному ребенку. Она веером разбросала письма вокруг себя, разожгла огонь и не
спеша, одно за другим, предала письма пламени. (А боль все усиливалась!) В ту ночь она
слышала шум с площади: это сколачивали помост для казни. Прошла ночь, наступил
рассвет, и она исторгла из чрева ребенка, отравленного, обреченного преждевременно
родиться и тут же умереть. Мадлен ждала. И когда крики толпы подсказали ей, что пытка
вот-вот начнется, она взяла небольшую вилку, которой брали угли из жаровни, и изо всех
оставшихся сил провела тремя черными зубцами по всей длине своего горла. Потом
вырвала свой язык и выдернула его через разорванную шею. Она быстро задохнулась от
нахлынувшей крови.
В библиотеке вор появился уже перед самым уходом. Он быстро прошел через
верхние комнаты и видел только задранную тощую левую ногу Сабины, соскользнувшей
в своей предсмертной агонии на пол и лежавшей между стеной и кроватью. И все же было
очевидно, что здесь совершено преступление. Кровь на подушках, забрызганные кровью
муаровые обои. Когда же он обнаружил в библиотеке второе тело, в столь ужасном
состоянии, с синим мертворожденным ребенком между ног... Увидев все это и сообразив,
что уже набрал добра больше, чем может унести, вор поспешно покинул дом тем же
путем, что и вошел, - через окно кухни.
Той же ночью господин Капо возвратился в К***, в свой ограбленный и залитый
кровью дом, в котором так давно не появлялся. Через месяц он сумел с большой выгодой
продать его.
Сабина в одно светлое утро была похоронена в освященной земле. Похороны были
пышными, но присутствовали на них только завзятые зеваки и бродяги.
Тельце ребенка, девочки, было отделено от тела матери и сожжено в печи приюта
для подкидышей. Мадлен как самоубийца была предана земле у пересечения дорог, вдали
от городских стен. Погребение сопровождалось крайне урезанными похоронными
ритуалами.
ГЛАВА 14
Спасена
Едва повесть о злоключениях Мадлен и кюре была рассказана до конца, как отец
Луи подал голос с подоконника, нарушив воцарившееся было молчание.
- Она уже здесь, - проговорил он и помахал из окна рукой кому-то внизу.
- Она идет! - обрадовалась Мадлен, как будто печальная судьба, только что ею
изложенная, была не ее собственной, а чьей-то чужой. - Себастьяна идет! - Она
повторяла это снова и снова. Темно-красные края раны ее возбужденно затрепетали, кровь
сгустками капала с них, а из горла она лилась, словно из открытой цирюльником вены;
когда девушка начинала говорить - а как еще мне назвать то, что она делала? - это
заставляло кровь литься из разорванной глотки потоком.
Бережно, однако продемонстрировав необычайную силу и очень быстро, отец Луи
поднял меня со стола, на котором я оставалась на протяжении всего рассказа. Он
улыбнулся мне, будто перед ним было нашалившее, но очень любимое дитя, которое он
не может наказать, а потому вынужден проявить снисхождение.
- Я должен извиниться за свою подругу, - проговорил кюре. - Она очень
взволнована; ведь ей пришлось ждать этого дня несколько столетий.
Мадлен подошла к окну, и я услышала, как она еще раз произнесла все то же
незнакомое для меня имя. Я взглянула на отца Луи.
- Она говорит, что прибыла Себастьяна д'Азур. - Он быстро вернулся к окну и
опять подал рукой знак кому-то едва различимому в предрассветных сумерках.
Путь Мадлен от стола к подоконнику был отмечен пятнами крови. Теперь кровь
образовывала вокруг нее красный, все расширяющийся круг, своего рода нимб, хорошо
видный на каменном полу.
- Себастьяна вот-вот поднимется, - проговорил отец Луи.
- И солнце тоже, - не то подумала, не то произнесла Мадлен. - Мы должны
поспешить, если...
Я не разобрала следующих ее слов. Следует отметить, что я находилась в
полуобморочном состоянии от страха и от усталости. И очень сильно саднило там, где
только что побывал инкуб.
- Что... - пролепетала я, - что здесь происходит?
- Успокойся, - ответил отец Луи. Он подошел ко мне так быстро, что я отступила
назад и споткнулась, едва не упав. - Не бойся, - проговорил он, подхватывая меня. - И
не проси объяснений. Сейчас не время. У нас действительно его совсем мало.
Воистину есть вещи неизъяснимые, подумала я. Священник положил свои холодные
руки на мои плечи, сжав их, словно тисками.
- Та боль... - произнес он с гордостью, - та боль скоро пройдет. Но тебе ведь
понравилось, правда?
Я промолчала и, наверное, улыбнулась. Кажется, в этот момент я поняла, что жалею
не о той боли, которую мне причинил инкуб, а о той, которую причинила сестра Клер.
Сестра Клер де Сазильи. Я почти забыла о ней, так как не чувствовала последствий
ее побоев, пока длился рассказ о событиях в К***, а затем меня так ошеломило все, что...
Alors, теперь я снова увидела и даже ощутила мои синяки - правда, раны затянулись, но
болезненность все равно осталась, это чувствовалось даже при легком нажатии; я
вспомнила и о крови, запекшейся в ушных раковинах, а раздувшаяся губа снова заболела
там, где была рассечена. Когда эта боль, хоть и не очень сильная, вернулась - пускай она
казалась мне теперь совсем слабой, - мною опять овладел гнев, дикая темная ярость. Что
же до той, другой боли, о которой упомянул отец Луи, ее можно было легко стерпеть.
- О да, - согласился он, - смакуй, наслаждайся ею. Радуйся ей, пока она не
пройдет.
- Смотри! - позвала Мадлен, и я подошла к ним, стоявшим у окна; стекла его
были покрыты тончайшим слоем инея, который казался искрящимся налетом алмазной
пыли. Сквозь него виднелось побледневшее безоблачное небо. Внизу я не заметила
никого. Но обратила внимание на первые лучики солнца и произнесла страшное слово:
"Рассвет".
На галерее, за той дверью, через которую я пришла в малую библиотеку,
послышались какие-то негромкие скребущие звуки. А может, они доносились из
коридора? Интересно, Мадлен и кюре тоже услышали их? Я взглянула на отца Луи, и тот
со вздохом ответил:
- Да, я знаю. Крадутся, как мыши в ночи. - И он присел на край стола, положив
ногу на ногу, скрестив руки на широкой груди. Пожав плечами, он словно хотел сказать:
увы... Но вместо этого спросил: - Скажи нам, пока приходится ждать, ты знаешь, кто
мы?
- Ждать чего? - не удержалась я от вопроса. Меня била дрожь. Я была без
одежды, замерзла и не сомневалась, что через час или меньше меня ждет смерть. Мне
пришло в голову, что надо попытаться открыть двери и, если получится, попробовать
убежать.
Мадлен и Луи оценивающе осмотрели меня с ног до головы. Я не почувствовала
стыда и не съежилась под их взглядами. Это удивило меня. До сих пор удивляет.
Мадлен отошла от окна и сразу же очутилась рядом - меня вновь посетила мысль,
что она передвигается с быстротою луча света; в руках у нее было рваное розовое платье,
и, хотя оно оказалось до ужаса заляпанным кровью, я обрадовалась, почувствовав на
плечах согревающее прикосновение ткани. В следующее мгновение я увидела, как
Мадлен сидит на столе, подобрав под себя ноги, рядом со священником. Тот снова задал
прежний вопрос:
- Ты знаешь, кто мы?
- Я знаю, кем вы были, - сказала я шепотом, потому что горло мое все еще
побаливало от использования не по назначению.
- О, это прекрасно, - заметил отец Луи. - Но знаешь ли ты, кем, или чем,
являемся мы сейчас?
Я смогла ответить лишь быстрым кивком, ибо какие слова могла я подобрать в то
утро, чтобы объяснить, чему выучилась за прошедшую ночь? Доверься и научись.
- Прекрасно, - согласился священник, - мы вернемся к этому позже. Однако
скажи, известно ли тебе, кто ты?
Я назвала свое полное имя.
- Ну да, конечно, - произнес отец Луи таким тоном, словно совсем не придал
значения моим словам, и посмотрел на Мадлен. - Только я имел в виду совсем другое...
Как бы получше выразиться... Можешь ли ты сказать нам, кем ты на самом деле
являешься?
Странные слова, услышанные ночью, вновь пронеслись у меня в голове. Ты
женщина, но ты и мужчина. Однако я не могла повторить их. Неужели такое бывает? Но
разве не знала я теперь, что это правда? Так кем же я, в конце концов, была, и кто я есть?
(Конечно, конечно, существуют слова, позволяющие описать, кто я, описать мою
сущность, если угодно, мою физиологию. Но я предпочитаю не пользоваться ими, ибо,
несмотря на присущую им латинскую элегантность, они уродливы, а я совсем не
уродлива. Теперь я это хорошо знаю, и потому те слова не подходят ко мне.)
Я не ответила ничего. Когда же отец Луи снова начал свое "Ты женщина...", его
прервал голос, которого прежде я никогда не слышала. Он прозвучал позади меня, рядом с
дверью, ведущей на галерею.
- Ты, милочка, - сказал этот голос, явно принадлежавший женщине, таким
теплым, нежным и медоточивым он мне показался, - обыкновенная ведьма. А ты, топ
pretre, мог бы не мучить ее вопросами.
Я испытывала огромное желание обернуться на звук дивного голоса и чувствовала,
что не могу противиться, но какая-то сила заставила меня замереть на месте.
Отец Луи расшаркался и принес неискренние, скудные извинения. Мне? Или всетаки
Себастьяне? (Ведь именно так звали ту, которая должна была вот-вот подойти.)
Хотя... это было уже не слишком-то важно. И лишь после этого я обернулась и увидела ее,
стоящую рядом с распахнутой теперь дверью на галерею. Я не слышала, как ее открывали,
а ведь тюремщики мои, помнится, уходя, ее как следует заперли: я слышала бряцание
цепей. Несомненно, вошедшей не было в библиотеке ночью; она явно не скрывалась там
среди теней, из которых вышли кюре и Мадлен. Но тогда как проникла она в библиотеку?
- Милочка, ты слышишь меня? - обратилась дама ко мне. - Ты слышала, что я
сказала?
Я ответила кивком, и та повторила:
- Ты ведьма.
Я не возразила. Как будто не расслышала ее слов. И лишь во все глаза смотрела на
представшее передо мной... видение.
Прекрасная дама, высокая и стройная. Уже не молодая. Синева полупрозрачных
одежд ее соперничала с ярким голубым цветом глаз. Ах, какие необыкновенные глаза!
- Азур, - представилась та, - Себастьяна д'Азур.
Азур... так на многих языках зовется лазурь; от глаз ее и впрямь исходило чистое,
лазоревое сияние. Так могут светиться море или сапфиры. Длинные черные волосы ее
были заплетены в лежащую на плече тугую косу. Кожа ее... мне еще не доводилось
видеть, чтобы у кого-нибудь она была столь же белой. Почти мертвенно-бледной. Но я
знала, что женщина эта живая. Нужно ли говорить, какое я почувствовала облегчение!
Она, то есть Себастьяна д'Азур, двинулась в мою сторону. Она шла нарочито
медленно и, подойдя, коснулась своего плеча, чтобы расстегнуть застежку на украшенной
драгоценным рубином броши, которая удерживала на ней одно из ее шелково-атласных
одеяний. Она сняла с меня розовое платье, сказав, кажется, будто оно нужно, чтобы
"осуществить задуманное". Затем отступила на шаг, смерила взглядом мою наготу,
однако ничего не сказала при этом. Опять подошла и укутала меня своим шелковым
плащом, синим, как небо. Руки ее при этом обвились вокруг меня... Ах, какой
божественный трепет я испытала, когда ощутила тепло их, столь непохожее на ледяное
прикосновение инкуба, от которого веяло холодом смерти. Она была так близко, что я
смогла бы расслышать самый тихий шепот ее, и вот, набросив на меня плащ, она
действительно прошептала:
- He из-за твоей наготы, а потому, что тебе холодно. - И она завязала плащ узлом
на моем плече.
Я спросила ее, кто она.
Но вместо нее поспешила ответить Мадлен:
- Знай, что она единственная, кто в силах спасти тебя, и не задавай вопросов.
Себастьяна взглянула на Мадлен (как мне почудилось, не совсем дружелюбно) и
проговорила:
- Да, я одна только могу спасти ее, но и она одна в силах спасти тебя... Так что
попридержи язык, Мадлен, и, если хочешь, проглоти его.
Последние слова прозвучали, пожалуй, слишком жестоко. Я не имела
представления, о чем говорит Себастьяна. Мне нужно спасать Мадлен?
Должно быть, удивление отразилось на лице моем, потому что Себастьяна сказала:
- Всему свое время, дорогая; придет срок, и ты все узнаешь. - Она подошла к
окну. - Но вот как раз времени-то нам, боюсь, и не хватает. Потому что рассвет...
- Рассвет, - заявила мне Мадлен, ужасно заторопившись, - застанет тебя
мертвой, если не сделаешь все, как тебе велят!
(Я знаю теперь, что Мадлен тогда вовсе не угрожала мне, - просто она пребывала в
ужасном волнении и боялась, что нам, то есть им, не удастся довести до конца
задуманный план.)
Себастьяна повернулась к окну спиной. Улыбнувшись мне, она проследовала туда,
где рядом со священником сидело привидение девушки, и проговорила, глядя с
неодобрением на запачканные кровью поверхность стола и каменный пол:
- Мадлен, как-нибудь останови или вытри эту... эту проклятую кровь. А то
выглядит просто ужасно.
Отец Луи не смог удержаться от смеха. Мадлен отвела глаза и попыталась более не
встречаться с Себастьяной взглядом, в то время как отец Луи напомнил решившей
заняться воспитанием призраков даме, что Мадлен, увы, ничего не может поделать со
своим кровотечением, да и убирать кровь не имеет смысла: нужно лишь подождать семь
часов, и та исчезнет сама собой.
- Ну да, знаю, - отозвалась Себастьяна, - но мне всегда казалось, что ждать семь
часов слишком утомительно.
Мадлен выскользнула из-за спины инкуба. Мне даже почти удалось проследить за ее
стремительным перемещением к окну.
- Что ж, - вздохнула Себастьяна, - хотелось бы иметь семь часов, чтобы как
следует организовать побег из этой тюрьмы, но у нас их нет.
И я поняла, что она смотрит не на Мадлен, а на светлеющее небо за ее спиной, ибо
лучи солнца, которое вот-вот должно было взойти, уже начали освещать и дальние,
затененные прежде, углы библиотеки. Себастьяна прошлась из угла в угол, и эти слабые
лучики пронзили ее одежды; сквозь тонкую, ставшую почти невидимой ткань я увидела ее
фигуру, по существу, обнаженной. Священник сидел на столе, словно петух на насесте.
Наконец Себастьяна спросила:
- А ты все сделала, как мы договорились, Мадлен?
- Все... Разумеется, все.
- Хорошо. Тогда остается лишь ждать...
В этот момент мы все посмотрели в сторону коридора, ибо оттуда донесся шум
голосов. Было трудно сказать, сколько их. Но один голос я различила - то была сестра
Клер де Сазильи.
Я отс
...Закладка в соц.сетях
