Жанр: Фантастика
История похитителя тел Хроники вампиров 4.
...то настоящую боль мне как злой силе причиняет то, что я понимаю
добро и уважаю себя. У меня всегда была совесть. Но всю жизнь - даже когда я был
смертным мальчиком - мне приходилось идти против совести ради обладания яркими
ощущениями или ценностями.
- Но почему? О чем вы? - спросила она.
Я рассказал ей, что еще мальчиком сбежал из дома с труппой бродячих актеров,
совершив таким образом грех непослушания. Я впал в грех прелюбодеяния с одной из актрис
труппы. И при этом те дни, когда я играл на деревенской сцене и занимался любовью, по
моему мнению, обладали огромной ценностью!
- Понимаете, тогда я еще был живым, просто живым. Заурядные мальчишеские грехи!
А когда я умер, то грешил на каждом шагу и при этом на каждом углу обращал внимание на
чувственность и красоту. Как же так? - спросил я. - Когда я превращал Клодию в
ребенка-вампира, а Габриэль - в вампирскую красавицу, меня снова влекли яркие
ощущения! Я считал их неотразимыми. И в те моменты любая концепция греха казалась
бессмыслицей.
Больше того, я опять заговорил о Дэвиде, о его видении Бога и дьявола в кафе, о том,
что Дэвид считает Бога несовершенным, что, по его мнению, Бог постоянно учится и что
дьявол уже столькому научился, что ненавидит свою работу и умоляет освободить его. Но я
понимал, что уже рассказал ей обо всем в больнице, когда она держала меня за руку.
В определенные моменты она прекращала взбивать подушки или замирала со стаканом
воды и таблетками в руках и просто смотрела на меня. У нее было удивительно неподвижное
лицо, выразительные глаза в обрамлении темных густых ресниц, а большой мягкий рот
красноречиво свидетельствовал о доброте.
- Я знаю, вы хорошая, - сказал я. - За это я вас и люблю. Но я бы отдал вам Темную
Кровь, лишь бы вы разделили со мной вечность, потому что вы очень сильная и кажетесь
мне загадочной.
Меня окутал плотный слой тишины, в ушах раздавалось тупое гудение, на глаза
опустилась пелена. Я не двигался и смотрел, как она поднимает шприц, как проверяет его,
выпустив в воздух немножко серебристой жидкости, а потом пронзает иглой мою плоть.
Слабое жжение, но очень далекое, совсем незначительное.
Когда она дала мне стакан апельсинового сока, я выпил его с жадностью. Его стоило
попробовать - густой, как кровь, но очень сладкий; у меня было чувство, будто я поглощаю
свет.
- Я совершенно позабыл о таких вещах, - сказал я. - Какой вкусный, правда, лучше,
чем вино. Нужно было раньше попробовать. Подумать только - я мог вернуться назад, так
его и не узнав.
Я упал на подушку и посмотрел вверх, на голые балки низкого покатого потолка.
Приятная чистая комнатка, очень белая. Очень простая. Монашеская келья. За окошком
падал мягкий снег. Всего я насчитал двенадцать окон.
Я то засыпал, то просыпался. Смутно припоминаю, что она пыталась заставить меня
выпить суп, но у меня не вышло. Меня трясло, я в ужасе думал, что мне могут присниться
старые сны. Я не хотел, чтобы приходила Клодия. Свет жег мне глаза. Я рассказал ей, что
меня преследует призрак Клодии, рассказал о детской больнице.
- Полная детей, - вспомнила она. Она ведь уже упоминала об этом. На ее лице
появилось озадаченное выражение. Она тихо заговорила о своей работе в миссиях, с детьми.
В джунглях Венесуэлы и Перу. - Не надо больше разговаривать, - сказала она.
Я понимал, что пугаю ее. Я снова погружался в темноту и выплывал на свет, сознавая,
что на лбу у меня лежит холодное полотенце, и опять смеялся над чувством невесомости. Я
сказал ей, что в своем обычном теле я умею летать по воздуху. Я описал, как поднялся
навстречу солнцу в пустыне Гоби.
Иногда я вздрагивал, открывая глаза и обнаруживая, где я. В ее белой комнатке.
В бликах света я разглядел на стене распятие с окровавленным Христом, а на
маленьком книжном шкафу - статуэтку девы Марии, давно знакомый образ со склоненной
головой и простертыми руками. А там кто, святая Рита с красной раной на лбу? Ах, эти
старые поверья! И подумать только, они живут в сердце этой женщины.
Я прищурился, пытаясь разобрать самые крупные названия книг на полках Фома
Аквинский, Маритайн, Тейар де Шарден. Напряжение, потребовавшееся от меня, чтобы
связать эти слова с именами католических философов, оставило меня без сил. Но мой мозг
лихорадило, он никак не мог успокоиться, и я прочел остальные названия. Книги по
тропическим заболеваниям, по детской психологии. Я разглядел на стене, рядом с распятием,
фотографию в рамке-монахини в покрывалах и форме - наверное, какая-то церемония. Я не
мог рассмотреть, присутствует ли среди них она, - только не этими смертными глазами, тем
более, что они болели. На монахинях были синие платья и синие с белым покрывала.
Она держала меня за руку. Я повторил, что мне нужно поехать в Новый Орлеан. Мне
нужно выжить, чтобы добраться до моего друга Луи, который поможет вернуть мое тело. Я
описал ей Луи - рассказал, как он живет, отрезанный от современного мира в крошечном
темном домике в глубине заросшего сада. Я объяснил, что он слаб, но сможет дать мне
вампирскую кровь, тогда я снова стану вампиром, выслежу Похитителя Тел и верну себе
прежнюю оболочку. Я сказал ей, что Луи очень человечен, что особенной вампирской силы
он мне не передаст, но я не смогу найти Похитителя, пока не получу сверхъестественное
тело.
- Значит, это тело умрет, - заключил я, - когда он даст мне кровь. Вы спасаете его ради
смерти. - Я плакал. Я понял, что говорю по-французски, но она вроде бы понимала, потому
что по-французски же она сказала, что мне надо отдохнуть, что у меня бред.
- Я с вами, - очень медленно и осторожно произнесла она по-французски. - Я вас
защищу. - На моей руке лежала ее теплая мягкая рука. С необычайной заботой она отвела
мои волосы со лба.
Дом погрузился во тьму.
В камине горел огонь, а Гретхен лежала рядом со мной. Она надела длинную
фланелевую рубашку, белую и очень плотную; она распустила волосы и обнимала меня,
когда я дрожал. Мне нравилось ощущать на руке ее волосы. Я прижимался к ней и боялся,
что сделаю ей больно. Она снова и снова вытирала мое лицо прохладной тканью. Ночь
сгущалась, а с ней и мой панический ужас.
- Я не дам тебе умереть, - прошептала она мне на ухо. Но я услышал страх, который
она замаскировать не смогла. Я погрузился в неглубокий сон, и сквозь него видел очертания
комнаты, ее цвета и свет. Я снова воззвал к остальным, умоляя Мариуса прийти мне на
помощь. Мне чудились ужасные вещи - что они наблюдают за мной, словно белые статуэтки
Святой Девы и святой Риты, и отказываются помочь.
Уже перед рассветом я услышал голоса. Пришел врач - усталый молодой человек с
желтоватой кожей и красными кругами вокруг глаз. Мне в руку снова вонзилась игла. Я
жадно пил ледяную воду, которую мне дали. Я не разбирал ни слова из тихого бормотания
доктора, да оно для меня и не предназначалось. Но переходы интонации голоса были
спокойными и уверенными. Я уловил слова "эпидемия", "метель" и "невозможные
условия".
Когда закрылась дверь, я взмолился, чтобы она вернулась.
- Рядом с твоим бьющимся сердцем, - прошептал я ей в ухо, когда она вновь легла
возле меня. Как приятно - ее нежные тяжелые руки, большая бесформенная грудь, гладкая
нога. Может быть, я слишком болен, чтобы бояться.
- Спи, - сказала она. - Постарайся ни о чем не волноваться. - Наконец-то я провалился
в глубокий сон, глубокий, как снег за окном, как темнота.
"Как думаешь, не пора ли тебе исповедаться? - спросила Клодия. - Знаешь, ты
действительно, как говорится, висишь на волоске".
Она сидела у меня на коленях и смотрела снизу вверх, положив руки мне на плечи, а ее
лицо находилось ближе чем в дюйме от моего.
У меня сжалось и взорвалось болью сердце, но нож был ни при чем - только
вцепившиеся в меня ручки и аромат раздавленных роз, исходивший от ее мерцающих волос.
"Нет. Я не могу исповедаться, - ответил я дрожащим голосом. - О Господи, что тебе от
меня нужно?"
"Ты не жалеешь! И никогда не жалел! Ну скажи. Скажи правду. Ты заслужил, чтобы я
вонзила нож в твое сердце, сам знаешь - и всегда знал!"
"Нет!"
Я посмотрел на нее, на тонкую пряжу волос, и что-то во мне сломалось. Я поднял ее,
встал, усадил ее в кресло напротив и упал на колени у ее ног.
"Клодия, послушай. Не я это начал. Не я сотворил мир! Это зло существовало всегда.
Оно притаилось в тени, поймало меня, взяло меня к себе, а я делал то, что считал нужным.
Не смейся надо мной, прошу тебя, не отворачивайся. Не я создал зло! Не я сам себя создал!"
Она задумчиво и пристально следила за мной, и ее пухлый ротик растянулся в красивой
улыбке.
"У тебя были не только мучения, - сказал я, вцепляясь пальцами в ее плечики. - Не
только ад. Ну скажи, что не только. Скажи, что было и счастье. Дьяволы бывают счастливы?
Господи, я ничего не понимаю!"
"Ничего не понимаешь, но вечно что-нибудь делаешь, да?"
"Да, и не жалею об этом. Не жалею. Я прокричал бы это с крыши самим Небесам.
Клодия, я все совершил бы заново! - Я глубоко вздохнул. И еще громче повторил: - Я все
совершил бы заново!"
В комнате повисла тишина.
Она оставалась невозмутимой. Разозлилась ли она? Удивилась? Глядя в ее лишенные
выражения глаза, я не мог понять.
"О, да, ты действительно порочен, отец мой, - тихим голоском произнесла она. - И как
ты с этим живешь?"
Дэвид отвернулся от окна. Он возвышался над ее плечом и смотрел на меня сверху вниз
- я стоял перед ней на коленях.
"Я - идеал своего племени, - сказал я. - Я - идеальный вампир. Глядя на меня, вы
видите Вампира Лестата. Никто не затмит фигуру, которую вы видите перед собой. Никто! -
Я медленно встал. - Я не раб времени и не закаленный тысячелетиями бог; я не фокусник в
черном плаще и не унылый скиталец. У меня есть совесть. Я знаю, что хорошо, а что -
плохо. Я знаю, что делаю, и продолжаю в том же духе. Я - Вампир Лестат. Вот твой ответ.
Делай с ним что хочешь"
Светало. Бесцветное, но яркое вставало над снегом солнце. Гретхен спала, обхватив
меня руками.
Она не проснулась, когда я сел и потянулся к стакану воды. Безвкусной, но прохладной.
Чуть позже она открыла глаза и резко села, ее светлые волосы упали на щеки, обрамляя
сухое, чистое, полное неуловимого света лицо.
Я поцеловал ее в теплую щеку и почувствовал, как ее пальцы дотронулись до моей
шеи, а потом до моего лба.
- Ты вынесла меня оттуда, - сказал я хриплым дрожащим голосом. Откинувшись на
подушки, опять ощутил слезы на щеках и, закрывая глаза, прошептал: "Прощай, Клодия",
надеясь, что Гретхен меня не слышит.
Когда я проснулся, она приготовила мне большую чашку бульона, который я выпил и
нашел почти вкусным. На тарелке поблескивали разрезанные яблоки и апельсины. Я жадно
съел и их, поразившись хрусту яблок и сочности волокон апельсинов. За этим последовала
горячая смесь крепкого ликера, меда и кислого лимона, которая мне так понравилась, что она
не замедлила приготовить мне еще.
Я опять подумал, как она похожа на гречанку с картины Пикассо, крупная и светлая. У
нее были темно-коричневые брови и светлые глаза - почти бледно-зеленые, - что придавало
ее лицу убежденное и невинное выражение. Она была немолода, эта женщина, благодаря
чему в моих глазах становилась намного красивее.
В ответ на мой вопрос она с рассеянным, немного не от мира сего видом, кивнула и
сказала, что мне лучше.
Она явно погрузилась в собственные мысли. Долго стояла и смотрела на меня, словно я
представлял для нее загадку, а потом очень медленно наклонилась и приложила свои губы к
моим. По моему телу пробежала резкая дрожь волнения. Я снова заснул. Никакие сны мне не
снились.
Такое впечатление, что я всегда был человеком, всегда жил в этом теле, - и какую же я
испытывал благодарность за мягкую чистую постель!
День. Голубые заплатки за кронами деревьев.
Словно в трансе следил я, как она разводит огонь. Я смотрел на отблески пламени на ее
голых ногах. Серая шерсть Моджо, тихо поедавшего обед с тарелки, зажатой между лапами,
припудрена легким снегом; то и дело он поднимал ко мне глаза.
Мое тяжелое человеческое тело все еще горело от температуры, но мне стало
прохладнее, лучше, боль уже не была такой резкой, а озноб совсем прошел. "Да, но зачем
она все это для меня делает? Зачем? И что я могу для нее сделать?" - подумал я. Однако,
представив себе, что меня ждет впереди - погоня за Похитителем Тел, - я почувствовал
приступ паники. Я слишком болен, чтобы уходить, мне предстоит провести здесь еще одну
ночь.
Мы опять лежали обнявшись, дремали, пока на улице сгущались сумерки, и в тишине
раздавалось только тяжелое посапывание Моджо. Пылал огонь в камине. В комнате было
тепло и тихо. Казалось, во всем мире стало тепло и тихо. Начался снегопад, и вскоре на
землю опустилась мягкая, беспощадная ночная тьма.
Глядя на ее спящее лицо, вспоминая ее мягкий рассеянный взгляд, я почувствовал себя
ее защитником. Даже в ее голосе слышалась глубокая грусть. Что-то в ней указывало на
внутреннее смирение. Что бы ни случилось, решил я, я не оставлю ее, пока не пойму, чем
можно отплатить ей. К тому же она мне нравилась. Мне нравился ее внутренний мрак, ее
скрытая сторона, а также простота ее речи и движений, искренность ее глаз.
Когда я в очередной раз проснулся, рядом опять был врач - вчерашний молодой парень
с желтоватой кожей и усталым лицом, хотя теперь у него был более отдохнувший вид, а
светлый халат сверкал чистотой и свежестью. Он приложил к моей груди кусочек холодного
металла и, видимо, слушал мое сердце, легкие или еще какой-то внутренний орган в поисках
необходимой информации. На руках его были некрасивые скользкие резиновые перчатки. И
он тихо разговаривал с Гретхен, как будто меня там не было, о нескончаемых проблемах в
больнице.
Гретхен оделась в простое синее платье, похожее, на мой взгляд, на платье монашки,
только оно было короче, а под ним - черные чулки. Волосы ее, прямые и чистые, красиво
спутались и напомнили мне сено, из которого принцесса пряла золото в сказке про
Румпельштильцхена.
Из глубин памяти всплыл образ Габриэль, моей матери. В то жуткое, словно страшный
сон, время, когда я превратил ее в вампира, она обрезала свои золотые волосы, но за день,
пока она спала сном смерти в склепе, волосы отрасли снова, и она чуть не лишилась
рассудка, когда их увидела. Я помню, как не мог успокоить ее, она все кричала и кричала. Не
знаю, почему я об этом вспомнил, глядя на так понравившиеся мне волосы этой женщины. У
нее с Габриэль не было ничего общего. Ничего.
Наконец доктор закончил тыкать в меня прибором и слушать и вышел с Гретхен
совещаться. Проклятые смертные уши! Но я знал, что почти здоров. И когда он возник
передо мной и сказал, что теперь я "в порядке", нужно только несколько дней отдохнуть, я
тихо ответил, что всем этим обязан заботам Гретхен.
На что он выразительно кивнул, издал несколько невнятных звуков и потом вышел
навстречу снегу; его машина с тихим ворчанием проехала по переулку.
У меня прояснилось в голове и стало так хорошо, что захотелось плакать. Вместо этого
я выпил еще восхитительного апельсинового сока и начал думать... вспоминать...
- Придется ненадолго тебя оставить, - сказала Гретхен. - Мне надо купить продуктов.
- Да, и за продукты заплачу я. - Я положил руку ей на запястье. Все еще слабым,
охрипшим голосом я сказал ей об отеле, о том, что в моем пальто остались деньги. Их
хватит, чтобы оплатить не только уход за мной, но и продукты; она должна взять их себе.
Ключи где-то в моей одежде, объяснил я.
Она повесила мою одежду на вешалки, и ключ действительно оказался в кармане
рубашки.
- Вот видишь? - усмехнувшись, сказал я. - Я говорил тебе истинную правду.
Она улыбнулась, и ее лицо засветилось теплотой. Сказала, что заедет в отель и
привезет мои деньги, если я соглашусь полежать спокойно. Не самая лучшая мысль -
оставлять деньги валяться без присмотра, пусть даже в хорошем отеле.
Я хотел ответить ей, но меня клонило в сон. Потом в окошко я увидел, как она идет по
снегу к машине. Увидел, как она забирается внутрь. Что за сильная личность, очень крепкие
руки и ноги, но светлая кожа, и есть в ней какая-то мягкость, из-за которой на нее приятно
смотреть и хочется заключить ее в объятия. Однако я испугался, потому что она ушла от
меня.
Когда я открыл глаза, она стояла надо мной, перекинув мое пальто через руку. Как
много денет, сказала она. Она привезла все. Она никогда еще не видела столько пачек денег.
Я очень странный человек. Здесь около двадцати восьми тысяч долларов. Она закрыла мой
счет в отеле. Они за меня волновались. Они видели, как я бежал сквозь снег. Они заставили
ее подписать квитанцию. Она передала мне этот клочок бумаги, словно он имел какое-то
значение. Она принесла и остальные вещи - одежду, которую я купил и до сих пор не вынул
из пакетов и коробок.
Я хотел поблагодарить ее. Но где мне найти подходящие слова? Я поблагодарю ее,
когда вернусь к ней в своем собственном теле.
Убрав весь мой гардероб, она снова накрыла для нас простой ужин - бульон и хлеб с
маслом. Мы вместе поели, она достала и бутылку вина, из которой я, по ее мнению, выпил
больше допустимого. Должен отметить, что до сих пор я не пробовал человеческой пищи
вкуснее, чем тот хлеб с маслом и вино. Так я ей и сказал. И мне хотелось еще вина,
пожалуйста, так как опьянение мое было исключительно возвышенным.
- Почему ты привезла меня сюда? - спросил я.
Она села на край кровати, глядя в огонь, перебирая волосы; на меня она не смотрела. И
вновь пустилась в объяснения насчет эпидемии, насчет того, что больница переполнена.
- Нет, почему? Там были и другие.
- Потому что такого, как ты, я еще не встречала, - ответила она. - Ты напомнил мне
историю, которую я когда-то читала... об ангеле, вынужденном спуститься на землю в
человеческом теле.
Вспыхнув от досады, я вспомнил, как Раглан Джеймс говорил, что я похож на ангела. Я
подумал о своем втором теле, блуждающем по миру, могущественном, но находящемся в его
гнусных руках.
Она посмотрела на меня и вздохнула. Я ее озадачил.
- Когда все кончится, я приду к тебе в моем настоящем теле, - сказал я. - Я откроюсь
тебе. Может быть, тебе важно будет знать, что тебя не ввели в заблуждение; к тому же ты
такая сильная, и я уверен, что правда тебе не навредит.
- Правда?
Я объяснил, что, открываясь смертным, мы зачастую сводим их с ума, ибо мы -
существа противоестественные, но ничего не знаем ни о существовании Бога, ни о
существовании дьявола. То есть мы - религиозное видение без откровения. Мистические
персонажи, но без единой крупицы истины.
Она явно увлеклась. В ее глазах заиграл неуловимый свет. Она попросила описать, как
выглядит мое настоящее тело.
Я рассказал, что меня сделали вампиром в возрасте двадцати дет. Я был высоким по
тем временам блондином со светлыми глазами. Я повторил историю о том, как сжег свою
кожу в пустыне Гоби. Я опасался, что Похититель Тел намерен оставить себе мое тело
навсегда, что он, наверное, где-то скрывается от остальных вампиров и совершенствуется в
использовании моих способностей.
Она попросила описать ей полет.
- Он больше похож на полет облака - усилием воли поднимаешься и мысленно
направляешь себя в ту или иную сторону. Преодоление силы земного притяжения
совершенно не похоже на полет нормальных существ. Это страшно. Это самая страшная
наша сила; думаю, она для нас вреднее, чем остальные способности; она вселяет в нас
отчаяние. Это последнее доказательство того, что мы больше не люди. Возможно, мы
боимся, что однажды взлетим и больше не вернемся на землю.
Я подумал, что Похититель Тел пользуется этой силой. Я сам. видел.
- Не знаю, как у меня хватило ума дать ему захватить такое сильное тело, как у меня, -
сказал я. - Меня ослепило желание стать человеком.
Она спокойно смотрела на меня. Она сложила перед собой руки и невозмутимо изучала
меня большими оленьими глазами.
- Ты веришь в Бога? - спросил я и указал на висевшее на стене распятие. - Ты веришь
тем философам-католикам, чьи книги стоят у тебя на полке?
Она задумалась.
- Не так, как ты предполагаешь, задавая мне этот вопрос, - ответила она.
Я улыбнулся.
- Тогда как?
- Сколько я себя помню, моя жизнь была постоянным самопожертвованием. Вот во что
я верю. Я верю, что должна делать все от меня зависящее, чтобы уменьшить несчастья. Это
все, на что я способна, и это - нечто грандиозное. Это великая сила, как твоя способность
летать.
Я был заинтригован. Я осознал, что прежде вообще не связывал работу сиделки с
силой. Но я прекрасно понял, о чем она говорит.
- Попытку познать Бога, - продолжала она, - можно толковать как грех гордыни или
как недостаток воображения. Но каждый из нас знает, что такое несчастье. Нам знакомы
болезни, голод, лишения. Их число я и пытаюсь уменьшить. Вот оплот моей веры. Но
сказать по правде - да, я верю в Бога, в Христа. Как и ты.
- Я не верю, - отозвался я.
- Верил, когда лежал в бреду. Ты говорил о Боге и о дьяволе такие веши, которых я
прежде не слышала.
- Я говорил о нудных теологических доказательствах.
- Нет, ты говорил об их неуместности.
- Думаешь?
- Да. Ты знаешь, что такое добро. Ты сам сказал. Я тоже. Я посвящаю свою жизнь
тому, чтобы его творить.
Я вздохнул.
- Да, понимаю. Я бы умер, если бы ты оставила меня в больнице?
- Может быть, - ответила она. - Честно, я не знаю.
Смотреть на нее было очень приятно. У нее было крупное простоватое лицо - ничего
общего с элегантной красавицей-аристократкой. Но красотой она обладала в избытке. И
годы были добры к ней. Заботы не заставили ее поблекнуть.
Я чувствовал в ней нежную мрачную чувственность, чувственность, в которую она
сама не верила, которую не взращивала.
- Объясни мне еще раз, - сказала она. - Ты говорил, что стал рок-музыкантом, потому
что хотел творить добро? Ты хотел стать хорошим, превратившись в символ зла? Расскажи
мне об этом подробнее.
Я подтвердил, что все действительно обстояло именно так. Рассказал о том, как этого
добился, как подобрал маленькую группу под названием "Бал Сатаны" и сделал из них
профессионалов. Я сказал, что у меня ничего не вышло, что среди вампиров разразилась
война, что самого меня насильно похитили, но весь этот разгром не оставил ни единой
пробоины в рациональной ткани смертного мира. Меня изгнали, я невидим и никому не
нужен.
- В мире нам нет места, - сказал я. - Может, и было когда-то, не знаю. Сам факт
нашего существования не оправдание. Волков изгнали из мира охотники. Я думал, стоит
разоблачить нас - охотники изгонят из мира и нас. Но так не случилось. Моя краткая карьера
оказалась цепочкой иллюзий. Никто в нас не верит. Так и должно быть. Возможно, нам
суждено вымереть от отчаяния, постепенно и беззвучно исчезнуть с лица земли.
Но я так не могу. Я не могу молчать и бездействовать, радоваться жизни, видеть вокруг
себя порождения и достижения смертных - и быть оторванным от них, быть Каином.
Одиноким Каином. Понимаешь, творения смертных - это и есть мой мир. Совсем не великий
мир природы. Если бы я жил миром природы, то я, наверное, получил бы от бессмертия
больше удовольствия. Но я живу достижениями смертных. Картинами Рембрандта,
памятниками заснеженной столицы, великими соборами. Но мы навеки отрезаны от них, и
по праву, а при этом видим их глазами вампира.
- Зачем ты поменялся телами со смертным мужчиной?
- Чтобы на один день выйти на солнце. Думать, чувствовать, дышать, как смертные.
Может быть, чтобы проверить одно свое убеждение.
- Что за убеждение?
- Будто бы все, чего мы хотим, - это снова стать смертными, что сожалеем о своем
отказе от жизни, что бессмертие не стоит потери человеческой души. Но теперь я знаю, что
ошибался.
Я внезапно вспомнил Клодию. И свои горячечные сны. Меня охватила свинцовая
неподвижность. Однако, сделав над собой усилие, я заговорил снова:
- Я предпочитаю оставаться вампиром. Мне не нравится быть смертным. Мне не
нравится быть слабым, больным, хрупким, чувствовать боль. Это настоящий кошмар. Я хочу
вернуть свое тело, как только поймаю вора.
Она, похоже, была несколько шокирована.
- Несмотря на то что в том теле ты убиваешь, несмотря на то что ты пьешь
человеческую кровь, что тебе это противно, что ты себя ненавидишь?
- Мне это не противно. И я себя не ненавижу. Как ты не понимаешь? В этом-то и
кроется противоречие. Я себя никогда не ненавидел.
- Ты говорил, что порочен, ты сказал, что, помогая тебе, я помогаю дьяволу. Ты бы не
говорил так, если бы не испытывал отвращения.
Я ответил не сразу.
- Мой самый большой грех заключается в том, что я прекрасно провожу время,
оставаясь самим собой. Да, есть и чувство вины, и моральное неприятие самого себя, но мне
хорошо. Я сильный, я - создание с сильной волей и сильными страстями. Пойми, вот в чем
суть дилеммы: почему мне так нравится быть вампиром, почему я получаю такое
удовольствие, если это порочно? Да это старая история. Ее придумывают люди,
собирающиеся на войну. Они говорят себе, что для войны есть причина. А потом начинают
испытывать возбуждение от убийства - как дикие звери. А звери знакомы с этим чувством,
знакомы не понаслышке. Волки, например. Они знают, что значит трепетать, разрывая
добычу на клочки. И я знаю.
Она надолго погрузилась в раздумья. Я потянулся и дотронулся до ее руки.
- Давай, ложись и поспи, - сказал я. - Полежи со мной еще. Я тебя не трону. Не
получится. Я слишком болен. - Я тихо усмехнулся. - Ты очень красивая. Мне бы и в голову
не пришло тебя обидеть. Я только хочу, чтобы ты была рядом. Уже ночь, поздно, и мне тебя
не хватает.
- Ты все говоришь всерьез, да?
- Конечно.
- Ты понимаешь, что ты совсем как ребенок, правда? Ты обладаешь великой простотой.
Простотой святого.
Я засмеялся.
- Дорогая моя Гретхен, в самом главном ты меня и не понимаешь. Хотя, может быть,
как раз и понимаешь. Если бы я поверил в Бога, поверил бы в спасение, то, полагаю, мне
пришлось бы стать святым.
Она призадумалась, а потом тихо сообщила мне, что взяла отпуск в своей иностранной
миссии всего лишь месяц назад.
...Закладка в соц.сетях
