Жанр: Фантастика
История похитителя тел Хроники вампиров 4.
...ярчиком. И пальцы, не так уж хорошо он с ними знаком, правда?
Наконец он открыл его и швырнул мне; я посмотрел на миниатюру - ее лицо, ее глаза, ее
золотые кудри. Ребенок, глядящий на меня из-под маски невинности. Или это не маска?
И постепенно из обширного затуманенного водоворота памяти выплыл момент, когда я
впервые бросил взгляд на эту безделушку с золотой цепочкой... когда на темной грязной
улице я наткнулся на зачумленную лачугу, где лежала ее мертвая мать, а сам смертный
ребенок стал пищей для вампира - крошечное белое тельце беспомощно трепетало в
объятиях Луи.
Как же я смеялся над ним, как тыкал в него пальцем, а потом схватил с вонючей
постели тело мертвой женщины - матери Клодии - и принялся танцевать с ним по комнате.
А на ее шее поблескивали золотая цепь и медальон, ибо даже самый наглый вор не вошел бы
в лачугу, чтобы украсть пустячок из самой утробы чумы.
Роняя бедный труп, я схватил его левой рукой. Замок сломался, я раскрутил цепочку
над головой, словно небольшой трофей, и бросил в карман, переступая через тело
умирающей Клодии, чтобы побежать по улице вдогонку за Луи.
Только несколько месяцев спустя я обнаружил его в том самом кармане и поднес его к
свету. Когда писали этот портрет, она была живым ребенком, но Темная Кровь придала ей то
же приторное совершенство, что и художник. Это была моя Клодия, и я оставил медальон в
сундуке, а как он попал в Таламаску или в другое место, я не знаю.
Я держал его в руках. Я поднял глаза. Я как будто только что побывал в том
полуразрушенном доме, но вернулся сюда и увидел Дэвида. Он что-то говорил, но я его не
слышал, а теперь до меня отчетливо донесся его голос:
- Ты сделаешь это со мной? - спросил он, и тембр голоса выдал его точно так же, как и
дрожащие руки. - Посмотри на нее. Ты сделаешь это со мной?
Я взглянул на ее крошечное личико, а потом на него.
- Да, Дэвид, - сказал я. - Я говорил ей, что повторю все заново. И повторю с тобой.
Я перебросил медальон из комнаты через крыльцо, через песок - в море. Цепочка на
миг оставила на небе золотую царапину, а потом исчезла, словно растворилась в прозрачном
свете.
Он отскочил назад с удивившей меня скоростью и прижался к стене.
- Не надо, Лестат.
- Не спорь со мной, старый друг. Не трать зря силы. У тебя впереди еще целая ночь
открытий.
- Ты этого не сделаешь! - выкрикнул он так низко, что его голос больше походил на
гортанный рев. Он сдедал выпад, как будто считал, что сможет сбить меня с ног, ударил
двумя кулаками в грудь, но я не пошевелился. Он упал, ударился и уставился на меня с
выражением неподдельного гнева в полных слез глазах. Кровь опять бросилась ему в лицо,
отчего оно стало еще темнее. И только теперь, увидев всю тщетность любой попытки
защититься, он решил бежать.
Не успел он домчаться до крыльца, как я схватил его за горло. Пока он бешено
сопротивлялся, как зверь, чтобы оторвать от себя мои пальцы и высвободиться, я массировал
его шею. Я медленно приподнял его и, легко подставив под его затылок левую руку, я впился
зубами в тонкую, ароматную молодую кожу и принял первый пузырящийся поток крови.
Ах, Дэвид, любимый Дэвид. Никогда еще я не погружался в душу, которую так хорошо
знал. Что за густые и удивительные картины меня окружили: мягкий, прекрасный солнечный
свет, рассекающий заросли секвой, хруст высокой травы в вельдте, грохот огромного ружья
и дрожание земли под гулкими слоновьими шагами. Я увидел все: все бесконечные летние
дожди, омывающие джунгли, вода, затопляющая сваи и крыльцо, сверкающая в небе молния,
а за ними - бунтующее, грохочущее, обвиняющее сердце: "Ты меня предал, ты меня предал,
ты забираешь меня против воли", - и густая, вкусная, соленая, жаркая кровь.
Я отбросил его назад. Для начала хватит. Я смотрел, как он с трудом поднимается на
колени. Что видел он в те секунды? Узнал ли он, как темна и своевольна моя душа?
- Ты меня любишь? - сказал я. - Я твой единственный друг во всем мире?
Я наблюдал, как он ползет по полу. Он ухватился за ножку кровати и поднялся, потом у
него закружилась голова, и он снова упал. И опять постарался встать.
- Ну давай, помогу! - сказал я. Я развернул его, поднял и вонзил зубы в прежние
крошечные ранки.
- Ради Бога, прекрати, не надо. Лестат, я тебя умоляю, не надо.
Зря умоляешь, Дэвид. О, какое восхитительное молодое тело, отталкивающие меня
руки - какая же у тебя воля, даже в трансе, мой прекрасный друг. А теперь мы с тобой - в
старой доброй Бразилии, не правда ли, в крошечной комнатке: он вызывает по именам духов
Кандомбле, вызывает, и что, они придут?
Я выпустил его. Он снова опустился на колени, накренился вбок, уставился в
пространство. Для второй атаки достаточно. В комнате поднялся слабый грохот. Слабый
стук.
- Так у нас здесь целая компания? Маленькие невидимые друзья?
Да, посмотри, зеркало шатается. Сейчас упадет!
Оно рухнуло на плитки, вывалилось из рамы и взорвалось осколками света. Он опять
хотел подняться.
- Знаешь, какие они на ощупь, Дэвид? Ты меня слышишь? Как шелковые флажки.
Такие вот, слабенькие.
Я следил, как он поднимается на колени. Он опять пополз по полу. Неожиданно он
встал и бросился вперед. Он схватил лежавшую у компьютера книгу и, обернувшись, бросил
ею в меня. Она упала у ног. У него кружилась голова. Он едва мог стоять, его глаза
покрылись пеленой.
А потом он повернулся и практически выпал на крыльцо, споткнулся о перила и
оказался на пляже.
Я пошел за ним, он, спотыкаясь, брел по белому песчаному склону. Жажда
усиливалась, понимая только то, что всего несколько секунд назад здесь была кровь, ей
нужно еще. Добравшись до воды, он остановился, пошатнулся, от обморока его удерживала
лишь железная воля.
Я взял его за плечо и ласково обнял правой рукой.
- Нет, будь ты проклят, проклят. Нет, - сказал он. Собрав остатки силы, он ударил
меня, толкнул кулаком в лицо, но только в кровь ободрал костяшки пальцев, столкнувшись с
неподатливой кожей.
Я скрутил его, глядя, как он пинает меня ногами, вновь и вновь бьет мягкими
бессильными руками; и я еще раз зарылся лицом ему в шею, лизнул ее, понюхал и в третий
раз впился в него зубами. Мммм... вот это уже экстаз. Интересно, могло бы то, старое тело,
изношенное возрастом, угостить меня таким блюдом? Его горячая рука на моем лице. Какой
ты сильный. Очень сильный. Да, дерись со мной, дерись, как я дрался с Магнусом. Как
приятно, что ты сопротивляешься. Мне это нравится. Правда.
Что у нас на этот раз, когда я впадаю в забытье? Самые чистые молитвы, обращенные
не к богам, в которых мы не верим, не к распятому Христу, не к старой Деве-царице. Но ко
мне.
- Лестат, друг мой. Не лишай меня жизни. Не надо. Отпусти меня.
М-м-м-м. Я еще крепче обхватил его рукой вокруг груди. Потом отстранился, облизав
рану.
- Ты плохо выбираешь друзей, Дэвид, - прошептал я, слизывая кровь с губ и
заглядывая ему в лицо.
Он был почти мертв. Какие у него красивые, сильные, белые зубы и мягкие губы. Под
веками видны одни белки. А как боролось его сердце - это молодое, безупречное смертное
сердце. Сердце, накачавшее кровью мой мозг. Сердце, что подскочило и остановилось, - и я
с испугом увидел приближение смерти.
Я приложил ухо к его груди и прислушался. Я услышал, как визжит "скорая помощь" в
Джорджтауне.
"Не дай мне умереть".
Я увидел его в том сне о гостинице, с Луи и Клодией. Может быть, все мы -
разрозненные порождения снов дьявола?
Сердце замедляло темп. Момент вот-вот настанет. Еще один глоток, друг мой.
Я поднял его и перенес через пляж обратно в комнату. Я поцеловал ранки, лизнул их и
еще раз запустил в них зубы. Его тело дрогнуло в спазме, с губ сорвался вскрик.
- Я люблю тебя, - прошептал он.
- Да, а я люблю тебя, - ответил я, задыхаясь, так как в рот мне опять хлынула жаркая
кровь.
Сердце забилось еще медленнее. Он проваливался в воспоминания, возвращаясь назад,
к колыбели, когда не было еще резких, отчетливых, членораздельных слов, стеная про себя,
словно подпевая старой, знакомой мелодии.
Ко мне прижималось его теплое тело, руки болтались, глаза закрылись, голову я
удерживал пальцами левой руки. Тихий стон угас, и сердце внезапно забилось мелким,
приглушенным стуком.
Я впивался зубами в собственный язык, пока боль не стала невыносимой. Я снова и
снова протыкал его клыками, поворачивая его то вправо, то влево, а потом прижал свой рот к
его рту, заставил его раскрыть губы, и кровь потекла ему на язык.
Мне показалось, что время остановилось. Я узнал вкус собственной крови, залившей
рот и мне, и ему. Вдруг его зубы сомкнулись на моем языке. Они укусили меня резко,
угрожающе, со всей смертной силой, оставшейся в его челюсти, и цапали
сверхъестественную плоть, выскребая кровь из сделанных мной порезов, с такой силой, что,
казалось, они отсекли бы мне язык, если бы смогли.
Его пронзил жестокий спазм. Спина под моей рукой изогнулась. А когда я отстранился,
чувствуя жгучую боль во рту, на языке, он жадно приподнялся, все еще ничего перед собой
не видя. Я разорвал запястье. Держи, любовь моя. Вот она, не по капле, но из самой реки
моего существа. И когда его рот сомкнулся на этот раз, боль достигла самых корней моего
организма, запутывая сердце в пылающую сеть. Ради тебя, Дэвид. Пей еще. Будь сильным.
Теперь я от этого не умру, как бы долго оно ни продлилось. Воспоминания о тех ушедших
временах, когда я этого страшился, показались мне неловкими, глупыми, они померкли и
оставили нас наедине.
Я встал па колени, поддерживая его, зная, что так и должно быть, пусть боль
распространится по всем венам, по всем артериям. Мне стало так жарко и так больно, что я
медленно улегся на пол, не выпуская его из рук, прижимая запястье к его рту, поддерживая
ладонью его голову. У меня закружилась голова. Мое собственное сердце угрожающе
замедлило ход. Он все пил и пил, и на фоне яркой темноты перед закрытыми глазами я
увидел тысячи крошечных сосудов, опустошенных, съежившихся и провисших, словно
тонкие черные нити разорванной ветром паутины.
Мы снова очутились в номере новоорлеанской гостиницы, в кресле молча сидела
Клодия. За окном то и дело подмигивали тусклые городские лампы. Какое темное, тяжелое
небо, никакого намека на будущее городское зарево.
"Я же говорил, что сделаю все еще раз", - сказал я Клодии.
"Да что ты мне объясняешь? Ты прекрасно знаешь, что я не задавала тебе никаких
вопросов. Я уже много лет как умерла".
Я открыл глаза.
Я лежал в комнате, на холодных плитках, он стоял надо мной, смотрел на меня, и в
лицо ему светил электрический свет. У него больше не было карих глаз; они наполнились
мягким, слепящим, золотистым светом. Его гладкую смуглую кожу уже завоевывал
сверхъестественный блеск, благодаря чему она чуть-чуть побледнела и стала еще больше
отливать золотом, в волосах уже появился тот самый зловещий, великолепный глянец,
освещение стремилось к нему, отражалось в нем, играло вокруг, будто считало его
неотразимым, - высокая ангельская мужская фигура с озадаченным и ошеломленным
выражением лица.
Он молчал. А я не мог разгадать, что скрывается за этим выражением. Только я знал,
какие он узрел чудеса. Я знал, что он видит, когда оглядывается вокруг - смотрит на лампу,
на осколки зеркала, на небо за окном. Он опять всмотрелся в меня.
- Тебе плохо, - прошептал он. В его голосе зазвучала наша кровь! - Да? Тебе плохо?
- Ради Бога, - ответил я резким, хриплым голосом. - Неужели тебя волнует, плохо мне
или нет?
Он отпрянул от меня, расширив глаза, словно каждая секунда придавала его глазам
новую силу, потом отвернулся и как будто забыл, что я рядом. Из его глаз не исчезало
зачарованное выражение. А потом, согнувшись от боли, с искаженным лицом он направился
на крыльцо и пошел к морю.
Я сел. Комната мерцала. Я отдал ему всю кровь, какую он смог выпить, до последней
капли. Меня парализовало от жажды, я едва мог удержаться на месте. Я обхватил колени
руками и постарался сидеть, не падая от слабости на пол. Я поднес левую руку к свету,
чтобы рассмотреть ее получше. На ней вздулись вены, разглаживающиеся на глазах.
Я чувствовал, как жадно забилось мое сердце. Но, невзирая на острую, ужасную жажду,
я понимал, что она подождет. Я не лучше больного смертного знал, почему я излечиваюсь
после случившегося. Но над моим восстановлением усиленно и ровно работал некий
внутренний мотор, как будто ему непременно нужно избавить от слабости сложную
смертоносную машину, дабы она снова отправилась на охоту.
Поднявшись наконец с пола, я пришел в себя. Я отдал ему намного больше крови, чем
когда-либо отдавал другим. Все кончено. Я все сделал правильно. Он будет таким сильным!
Господи, он будет сильнее, чем многие старейшие.
Но пора его найти. Он умирает. Необходимо помочь ему, пусть даже он захочет меня
оттолкнуть.
Я нашел его по пояс в воде. Его трясло, и от боли он хватал ртом воздух, хотя и
старался молчать. Он нашел медальон и обернул золотую цепочку вокруг сжатой в кулак
руки.
Я обнял его, чтобы успокоить. Я сказал, что это продлится совсем недолго. А когда
кончится, то кончится навсегда. Он кивнул.
Через какое-то время я почувствовал, что его мускулы расслабляются. Я уговорил его
выйти на мелководье, где идти будет проще, несмотря на нашу силу, и мы вместе пошли по
пляжу.
- Тебе нужно пойти на охоту, - сказал я. - Как ты думаешь, ты справишься один?
Он покачал головой.
- Ладно, я пойду с тобой и покажу тебе все, что нужно знать. Но сначала идем к
водопаду, вон туда. Я его слышу. А ты? Там ты сможешь вымыться.
Он кивнул и последовал за мной, наклонив голову, все еще обхватив живот руками;
периодически его тело напрягалось от последних жестоких судорог, неизменно
сопутствующих смерти.
Когда мы добрались до водопада, он легко переступил через опасные камни, снял
шорты и встал прямо под шумный поток, омывший его лицо, тело и широко раскрытые
глаза. В какой-то момент он встряхнулся и выплюнул воду, случайно попавшую в рот.
Я наблюдал за ним, чувствуя, как с каждой секундой ко мне возвращаются силы. Я
подпрыгнул над водопадом и приземлился на утесе. Внизу осталась его крошечная фигурка -
она отступила, вся в пене, и посмотрела на меня.
- Можешь подойти ко мне? - тихо произнес я.
Он кивнул. Отлично, он услышал. Он отошел назад и совершил гигантский прыжок,
поднявшись прямо из воды, приземлился на склоне утеса в нескольких ярдах от меня, легко
ухватившись руками за скользкие камни. По ним он и вскарабкался ко мне, ни разу не
оглянувшись вниз.
Меня откровенно изумила его сила. Но дело не просто в силе. Дело в его полном
бесстрашии. А сам он, казалось, просто обо всем забыл. Он просто осматривался, глядя на
пробегавшие мимо облака, на тихо мерцающее небо. Он посмотрел на звезды, затем - на
джунгли, спускающиеся за высокими скалами.
- Ты испытываешь жажду? - спросил я.
Он кивнул, задержав на мне мимолетный взгляд, а потом посмотрел на море.
- Хорошо, тогда мы вернемся в твои комнаты, ты оденешься для прогулок по
смертному миру, и мы отправимся в город.
- Так далеко? - спросил он. Он указал на горизонт. - В том направлении плывет
небольшой катер.
Я мысленно поискал его и увидел катер глазами человека на борту. Жестокое
непривлекательное существо. Контрабанда. Он злился, что его пьяные товарищи оставили
его завершить рейс в одиночку.
- Ладно, - сказал я. - Пойдем вместе.
- Нет, - ответил он. - Думаю, мне лучше пойти... одному. - Он повернулся, не
дожидаясь ответа, и быстро грациозно спустился на пляж. Он, как полоска света, прошел по
воде, нырнул в волны и поплыл сильными быстрыми гребками.
Я спустился по краю утеса, нашел узкую неровную тропинку и апатично шел по ней,
пока не вернулся в комнату. Я уставился на обломки - разбитое зеркало, перевернутый стол,
лежащий на боку компьютер, упавшая на пол книга. На крыльце валялся стул. Я развернулся
и вышел.
Я пошел назад, в сады. Луна стояла очень высоко, и, следуя посыпанной гравием тропе,
ведущей по самому краю, я поднялся на вершину, где и остановился, глядя на тонкую
ленточку белого пляжа и мягкое беззвучное море. Наконец я сел, прислонившись к стволу
большого темного дерева, расправившего надо мной ветви в виде легкого купола, я положил
руку на колено, а голову - на руку. Так прошел час.
Я услышал, что он приближается, поднимается по тропе быстрым легким шагом,
какого не бывает у смертных. Подняв глаза, я увидел, что он вымылся и оделся, даже
причесался, к нему пристал запах выпитой крови - наверное, он шел от губ. Совсем не
слабое, плотское создание, как Луи, о нет, намного сильнее. Но процесс еще не закончился.
Боль, вызванная смертью, прошла, но его тело на глазах твердело, а неяркий золотистый
блеск кожи радовал глаз.
- Зачем ты это сделал? - спросил он. Не лицо, а маска. Она сверкнула гневом. - Зачем
ты это сделал?
- Не знаю.
- Вот только этого не надо. И не надо мне твоих слез. Зачем ты это сделал?
- Я сказал правду. Не знаю. Могу назвать много причин, но я не знаю; я сделал это,
потому что хотел, хотел. Потому что я хотел узнать, что из этого выйдет, хотел... но не мог.
Я понял это, вернувшись в Новый Орлеан. Я столько ждал, но не мог. А теперь сделал.
- Жалкий, лживый ублюдок. Ты сделал это из жестокости и злобы! Потому что твой
эксперимент с Похитителем Тел пошел наперекосяк! Но он совершил со мной чудо - принес
мне молодость, переродил меня, а ты пришел в бешенство - еще бы, я столько выиграл,
когда ты так пострадал.
- Может, ты и прав!
- Прав. Признайся. Признайся, как это мелочно. Признайся, что ты злобствовал, что ты
не мог дать мне ускользнуть в будущее в теле, выдержать которое у тебя не хватило
мужества!
- Возможно.
Он подошел и, твердо, настойчиво схватив меня за руку, попытался поставить на ноги.
Ничего, конечно, не вышло. Он не смог сдвинуть меня с места ни на дюйм.
- Ты еще недостаточно силен, чтобы играть в эти игры, - сказал я. - Если не
прекратишь, я тебя ударю, и ты перевернешься на спину. Тебе не понравится. Слишком уж
много в тебе собственного достоинства. Так что кончай с дешевым смертным мордобоем,
пожалуйста. - Он повернулся ко мне спиной, скрестил руки и наклонил голову.
Я слышал доносившиеся от него тихие звуки отчаяния и почти что переживал вместе с
ним. Он начал удаляться, и я опять уткнулся лицом в руку. Но тут услышал, что он вернулся.
- Зачем? Я хочу хоть что-нибудь услышать. Какое-нибудь признание.
- Нет, - сказал я.
Он протянул руку и вцепился мне в волосы, намотал их на пальцы и дернул мою голову
вверх так, что меня пронзила боль.
- Ты слишком далеко заходишь, Дэвид, - зарычал я, высвобождаясь. - Еще одна такая
штучка, и я скину тебя со скалы.
Но увидев его лицо, его мучения, я угомонился.
Он опустился на колени передо мной, и мы оказались лицом к лицу.
- Зачем, Лестат? - спросил он измученным, грустным голосом, и у меня заныло сердце.
Охваченный стыдом и горем, я снова прижался закрытыми глазами к правой руке, а
левой накрыл голову. И ничто, никакие мольбы, проклятья и крики, даже его тихий уход, не
смогли заставить меня поднять голову.
Задолго до наступления утра я отправился его искать. Комната была убрана, его
чемодан лежал на кровати. Компьютер закрыт, на гладком пластиковом футляре лежал
"Фауст".
Но его здесь не было. Я обыскал весь отель, но так его и не нашел. Я обыскал сады,
потом леса, сначала в одном направлении, затем - в другом, но безуспешно.
Наконец я нашел высоко в горах небольшую пещеру, зарылся поглубже и заснул.
Что толку описывать мое горе? Или тупую темную боль? Что толку говорить, что я в
полной мере осознал свою несправедливость, бесчестность, жестокость? Я понимал
важность содеянного.
Я познал до конца и себя, и свое зло и теперь не ждал от мира ничего, кроме точно
такого же зла.
Как только солнце опустилось в море, я проснулся. С высокого обрыва я посмотрел на
сумерки, потом спустился и отправился на охоту в город. Довольно скоро привычный вор
попытался задержать меня и обокрасть, я отнес его в переулок и иссушил - медленно, с
наслаждением, в нескольких шагах от гулявших рядом туристов. Тело я спрятал в глубине
переулка и пошел своей дорогой. А где она, моя дорога?
Я вернулся в отель. Вещи лежали на месте, но его не было. Я еще раз отправился на
поиски, борясь со страхом, что он уже с собой разделался, и потом осознал, что для такой
простой вещи он слишком силен. Даже если он остался лежать на яростном солнце, в чем я
сильно сомневался, оно не уничтожило бы его полностью.
Но меня терзали всевозможные страхи: возможно, он до того обожжен и искалечен, что
не может самостоятельно двигаться. Его нашли смертные. Или же пришли другие вампиры и
похитили его. Или же он сейчас придет и снова осыплет меня проклятьями. Этого я тоже
боялся.
В конце концов я вернулся в Бриджтаун, не в силах покинуть остров, не зная, что с ним
стало. До рассвета оставался час, а я все еще искал его. На следующую ночь я его тоже не
нашел. Как и еще через одну ночь.
В результате, измученный и умом, и душой, сказав себе, что не заслуживаю ничего,
кроме горя, я отправился домой.
В Новый Орлеан наконец-то проникло весеннее тепло, и город под чистым фиолетовым
вечерним небом так и кишел туристами. Сначала я пошел в свой старый дом, чтобы избавить
старушку от забот о Моджо, однако она отнюдь не рада была с ним расстаться, вот только он
явно очень по мне скучал. И мы с ним прошествовали на Рю-Рояль.
Не успев подняться по ступенькам черного хода, я понял, что в квартире кто-то есть. Я
на секунду остановился, выглянув в отреставрированный дворик с оттертыми плитами и
романтичным фонтанчиком с херувимами, изливавшими в резервуар потоки прозрачной
воды из огромных раковин в виде рогов изобилия.
У старой кирпичной стены высадили клумбу темных нежных цветов, в углу себя
прекрасно чувствовали банановые деревья, чьи длинные, похожие на ножи листья грациозно
кивали в такт ветру. Что невыразимо обрадовало мою злобную эгоистичную сущность.
Я вошел в дом. Заднюю гостиную уже закончили и обставили отобранными мной
прекрасными старинными стульями, а на пол положили толстый бледный персидский ковер
блекло-красного цвета.
Я всмотрелся в длинный холл, в свежие обои с белыми и золотыми полосками, в
растянувшийся на ярды темный ковер, и увидел, что в дверях передней гостиной стоит Луи.
- Не спрашивай, где я был и что делал, - сказал я.
Я подошел к нему, оттолкнул его в сторону и прошел в комнату. Она превзошла все
мои ожидания. Между окнами стояла точная копия его старого письменного стола, золотой
дамастовый диван с горбатой спинкой и овальный столик, инкрустированный красным
деревом. А у дальней стены - спинет.
- Я знаю, где ты был, - ответил он, - и знаю, что ты сделал.
- Да? И что дальше? Уничижительная бесконечная лекция? Давай быстрее. Чтобы я
уже мог пойти спать.
Я повернулся к нему лицом, чтобы проверить, какое впечатление на него произвел этот
резкий отпор и произвел ли вообще, а там, рядом с ним, сложив руки на груди,
прислонившись к дверному косяку, стоял Дэвид, одетый в великолепный черный бархат.
Оба они смотрели на меня с бледными, ничего не выражающими лицами. Дэвид был
выше и темнее, но они производили удивительно похожее впечатление. Лишь постепенно до
меня дошло, что Луи по этому случаю приоделся, причем на этот раз выбрал одежду,
которая не выглядела так, как будто ее достали из сундука на чердаке. Первым заговорил
Дэвид.
- Завтра в Рио начинается карнавал, - сказал он еще более обольстительным, чем при
жизни, голосом. - Я подумал, что мы могли бы поехать.
Я уставился на него с нескрываемым подозрением. Его лицо светилось темным светом.
Глаза горели жестким блеском. Но рот был мягким, без намека на злобу или горечь. От него
вообще не веяло угрозой.
Потом Луи очнулся от задумчивости и тихо удалился по холлу в свою старую комнату.
Какое знакомое сочетание слабо поскрипывающих половиц и шагов! Я совершенно смутился
и едва мог дышать. Я сел на диван и подозвал к себе Моджо, который уселся прямо передо
мной, прижимаясь тяжеленным телом к моим ногам
- Ты серьезно? - спросил я. - Ты хочешь, чтобы мы поехали вместе?
- Да, - сказал он. - А потом в тропики. Что, если нам туда съездить? Углубиться в
леса. - Он распрямил руки и, наклонив голову, принялся медленно ходить по комнате
взад-вперед. - Ты что-то говорил, не помню когда... Может быть, еще до того, как все это
случилось, я поймал один твой образ, какой-то храм, неизвестный смертным, затерянный в
джунглях. Подумать только, сколько там таится открытий!
Какое искреннее чувство, какой звучный голос.
- Почему ты простил меня? - спросил я.
Он остановился, посмотрел на меня, и я так увлекся созерцанием признаков нашей
крови, разительно изменившей его кожу, волосы, глаза, что на секунду потерял ход мысли. Я
поднял руку, умоляя его молчать. Ну почему я так и не смог привыкнуть к этому чуду? Я
уронил руку, позволяя ему, нет, попросив его продолжать.
- Ты знал, что я тебя прощу, - ответил он прежним размеренным, сдержанным тоном. -
С самого начала знал, что не перестану тебя любить. Что ты будешь мне нужен. Что я буду
искать тебя и останусь именно с тобой, ни с кем другим.
- Ох, нет. Клянусь, я не знал, - прошептал я.
- Я ушел на некоторое время, чтобы наказать тебя. С тобой действительно никакого
терпения не хватит. Ты и впрямь распроклятое создание, как тебя называют те, кто мудрее
меня. Но ты знал, что я вернусь. Ты знал, что я здесь.
- Нет, я об этом и не мечтал.
- Только не надо опять плакать.
- Мне нравится плакать. Я не могу не плакать. Иначе с чего бы мне плакать так часто?
- Давай, прекращай!
- Ну и весело нам будет! Ты считаешь себя в этом собрании главным, не так ли? Ты
что, собрался учить меня жить?
- Опять все сначала?
- Ты даже внешне теперь не старше меня, и ты в принципе никогда не был старше. Мое
прекрасное, неотразимое лицо ввело тебя в заблуждение самым простым и глупым образом.
Я здесь главный. Это мой дом. Я буду решать, едем мы в Рио или нет.
Он засмеялся. Сначала ме
Закладка в соц.сетях
