Жанр: Фантастика
История похитителя тел Хроники вампиров 4.
...ова - просто едва уловимое желание
знать. Какое утешение - смотреть на его лицо, чувствовать слабый пыльный запах
поношенной одежды и дыхания дождя, приставший к его темным волосам
- В том, что ты говорил мне, мой старый друг-любовник, - сказал я. - Что на самом
деле я не хотел быть человеком. Что это мечта, причем мечта, основанная на фальши,
дурацких иллюзиях и гордыне.
- Не утверждаю, что я тогда это понимал, - сказал он. - Я и сейчас не понимаю.
- О да, понимал. Прекрасно понимал. Всегда понимал. Может быть, ты достаточно
долго прожил; может быть, ты всегда был сильнее. Но ты знал. Мне не нужна была слабость.
Мне не нужна была ограниченность. Мне не нужны были омерзительные потребности и
бесконечная уязвимость; мне не нужно было утопать в поту или обжигаться от холода. Мне
не нужны были слепящая темнота, шумы, мешающие слушать, или же быстрая,
лихорадочная кульминация эротической страсти; мне не нужна была заурядность, не нужно
было уродство. Мне не нужно было одиночество; не нужна была постоянная усталость.
- Ты уже объяснял мне. Но должно было быть что-то... пусть небольшое... но хорошее!
- Что, как ты думаешь?
- Солнечный свет.
- Точно. Свет солнца на снегу; свет солнца на воде; свет солнца... на руках, на лице,
раскрывший все потайные складки мира, словно он цветок, словно все мы - частицы одного
вздыхающего организма. Свет солнца... на снегу.
Я замолчал. Я не хотел ему рассказывать. Я чувствовал, что предал самого себя.
- Это еще не все, - сказал я. - Было много всего. Только дурак этого не заметил бы.
Как-нибудь ночью, возможно, когда мы будем снова сидеть в тепле и уюте, как будто ничего
не произошло, я тебе расскажу.
- Но этого не хватило.
- Мне - нет. Уже нет.
Молчание.
- Может быть, это и есть самое лучшее, - сказал я, - открытие. Я больше не тешу себя
самообманом. Теперь я знаю, как мне нравится быть маленьким дьяволом.
Я повернулся и одарил его своей самой симпатичной, самой злобной улыбкой.
У него хватило ума не поддаваться. Он издал долгий, почти беззвучный вздох и снова
посмотрел на меня.
- Только ты мог бы уйти туда, - сказал он. - И вернуться.
Я хотел сказать, что это неправда. Но кто еще мог быть таким дураком, чтобы
довериться Похитителю Тел? Кто еще кинулся бы в авантюру с таким безрассудством? И,
перебирая в голове эти мысли, я осознал то, что должен был понять уже давно. Что я знал, на
какой иду риск. Я расценивал его как плату. Демон говорил мне, что он - лжец; говорил, что
он - пройдоха. Но я рискнул, так как иначе быть просто не могло.
Конечно, на самом деле Луи имел в виду другое; но в чем-то и это тоже. Это глубинная
истина.
- Ты переживал, пока меня не было? - спросил я, переводя взгляд на алтарь.
- Я жил как в аду. - Ровный, спокойный тон.
Я не ответил.
- Каждый раз, когда ты рискуешь, это отражается на мне. Но это моя забота и моя вина.
- За что ты меня любишь? - спросил я.
- Ты сам знаешь, и всегда знал. Я хотел бы быть тобой. Хотел бы я испытать радость,
которую ты чувствуешь постоянно.
- А боль, она тебе тоже нужна?
- Твоя боль? - Он улыбнулся. - Конечно. Твою разновидность боли, как говорится, я
возьму на себя в любой момент.
- Ах ты самодовольный, циничный подонок, - прошептал я, и от подступившей злости
кровь бросилась мне в лицо. - Ты был мне нужен - и ты отверг меня! Ты выгнал меня в
смертную ночь. Ты отказал мне. Ты от меня отвернулся!
Горячность моего голоса застала его врасплох. И меня. Но я ничего не мог поделать, у
меня опять тряслись руки, руки, которые сами собой набросились на фальшивого Дэвида,
пусть даже все прочие смертоносные силы я держал при себе.
Он не проронил ни слова. На его лице отразились мелкие следы потрясения - легкое
дрожание ресниц, растянувшийся, но затем смягчившийся рот, неуловимое кислое
выражение, исчезнувшее так же быстро, как и появилось. Все это время он выдерживал мой
обвиняющий взгляд, а потом медленно отвел глаза.
- Тебе помог твой смертный друг, Дэвид Тальбот, не так ли? - спросил он.
Я кивнул.
Но от простого упоминания его имени по всем моим нервам как будто пробежались
кончиком раскаленной проволоки. Хватит уже страдать. Я больше не мог говорить о Дэвиде.
И не стал бы говорить о Гретхен. И внезапно я осознал, что больше всего на свете мне
хочется повернуться, обнять его и выплакаться у него на плече, чего я никогда не делал.
Как позорно. Как предсказуемо! Как пресно. И как приятно.
Я не стал.
Мы сидели в тишине. За витражами, отражавшими слабый свет уличных фонарей, то
приближалась, то стихала негромкая городская какофония. Дождь возобновился, нежный
теплый новоорлеанский дождь, под которым гулять так же просто, как и при тончайшем
тумане.
- Я хочу, чтобы ты простил меня, - сказал он. - Хочу, чтобы ты понял - дело не в
трусости, не в слабости. В тот раз я говорил тебе правду. Я не мог. Я не могу сделать
человека таким! Пусть даже внутри этого смертного человека будешь ты. Я просто не мог.
- Я все это знаю.
Я попытался на этом остановиться. Но не мог. Моя вспыльчивость не унималась, моя
чудесная вспыльчивость, заставившая меня швырнуть Дэвида Тальбота головой о стену.
- Я заслуживаю всего, что ты скажешь.
- А куда больше! - воскликнул я. - Но вот что мне нужно знать. - Я повернулся к нему
лицом и произнес, стиснув зубы: - Ты всегда отказывал бы мне? Если бы остальные
уничтожили мое тело - Мариус, кто-то еще, кто знал об этом, - а я остался бы в этом теле,
как в ловушке, если бы я стал без конца приходить к тебе, умолять тебя и взывать, то ты, ты
выгнал бы меня навсегда? Ты нарушил бы принципы?
- Не знаю.
- Не спеши с ответом. Поищи правду в своей душе. Ты знаешь. Пошевели своим
гнусным воображением Ты знаешь. Ты отверг бы меня?
- У меня нет ответа!
- Я тебя презираю! - произнес я горьким, резким шепотом. - Я должен бы уничтожить
тебя - завершить то, что начал, создавая тебя. Превратить тебя в пепел и растереть его
руками. Ты знаешь, это в моих силах. Вот так! Мне это все равно что смертному пальцем
щелкнуть. Сжечь тебя, как я сжег твой домишко. И ничто не спасло бы тебя, ничто на свете.
Я свирепо глянул на него, на резкие изящные углы его невозмутимого лица, слабо
фосфорецирововавшего на фоне церковных теней. Какой красивой формы глубоко
посаженные глаза с тонкими густыми черными ресницами. Какая идеальная нежная
впадинка на верхней губе.
Ярость внутри меня кислотой разъедала вены и сжигала сверхъестественную кровь.
Но я не мог причинить ему вред. Мне и в голову бы не пришло исполнить эти жуткие
трусливые угрозы. Я никогда не смог бы причинить вред Клодии. Создавать из ничего нечто
- да. Подбрасывать в воздух обломки и смотреть, как они падают, - да. Но месть? Сухая,
ужасная, противная месть. Что мне до нее?
- Подумай об этом, - прошептал он. - Ты мог бы создать еще кого-то после всего, что
произошло? - Он пошел еще дальше. - Ты мог бы еще раз совершить Обряд Тьмы? И ты
тоже не торопись с ответом. В поисках ответа загляни поглубже к себе в душу, как советовал
мне. А когда найдешь его, можешь мне не рассказывать.
Потом он наклонился вперед, сокращая разделявшее нас расстояние, и прижал к моей
щеке свои гладкие шелковые губы. Я намеревался отодвинуться, но он изо всех сил
удерживал меня на месте, и я разрешил ему поцеловать себя холодным бесстрастным
поцелуем; и теперь уже он отстранился, как скопище перерастающих одна в другую теней,
не убирая руку с моего плеча, в то время как я не сводил глаз с алтаря.
Наконец я медленно поднялся, прошел мимо него и сделал Моджо жест просыпаться и
идти.
Я прошел сквозь весь неф к выходу из церкви. Я нашел затененный уголок, где у статуи
Святой Девы горят свечи, - альков, наполненный дрожащим приятным светом.
Мне вспомнились ароматы и звуки тропического леса. И зрелище маленькой
выбеленной церкви на поляне, ее распахнутые двери и неестественный приглушенный звук
колокола на странствующем ветру. И запах крови, хлещущей из ран на руках Гретхен.
Я поднял длинный фитиль, лежавший рядом, чтобы от него зажигать свечи, окунул его
в старый огонек и зажег новый, горячий и желтый; он выровнялся, испуская резкое
благоухание тающего воска.
Я уже было произнес: "За Гретхен", когда осознал, что зажег свечу совсем не ради нее.
Я поднял глаза к лику Святой Девы. Я увидел распятие над алтарем Гретхен. Меня снова
окружил мирный тропический лес, и я увидел палату с маленькими кроватками. За Клодию,
мою бесценную прекрасную Клодию? Нет, и не за нее, как бы я ее ни любил...
Я знал, что эта свеча - за меня.
За того темноволосого человека, который любил Гретхен в Джорджтауне. За грустного,
заблудившегося голубоглазого демона, каким я был прежде, чем стать тем человеком. За
смертного мальчика двухвековой давности, который уехал в Париж с драгоценностями
матери в кармане и со свертком одежды за спиной. За испорченное импульсивное создание,
которое держало на руках умирающую Клодию.
За всех них и за дьявола, который стоит здесь, потому что любит свечи и любит
зажигать огонек от огонька. Потому что не осталось ни Бога, в которого бы он верил, ни
святых, ни Царицы Небесной.
Потому что он сдержал свою озлобившуюся вспыльчивость и не уничтожил своего
друга.
Потому что он был одинок, как близко ни оказывался подле него тот друг. И потому
что к нему вернулось счастье, как недуг, который он никогда не мог побороть, потому что
его губы расползались в дьявольской улыбке, внутри билась жажда и усиливалось желание
просто выйти на воздух и бродить по гладким и блестящим городским улицам.
Да. Эта свечка, эта чудесная крошечная свечка, благодаря которой свет на земле стал
еще ярче, - за Вампира Лестата! И она будет гореть в пустой церкви всю ночь среди
остальных огоньков. Будет гореть завтра, когда придут верующие; когда в эти двери войдет
солнце.
Не угасай, свечка, ни во тьме, ни на солнце.
Да, за меня.
ГЛАВА 32
Вы думали, на этом история и закончилась?
И четвертый том "Вампирских хроник" подошел к концу?
Да, пора завершать мою повесть. И на самом деле ей лучше было бы закончиться, когда
я зажег ту свечку, но это не так. Что я и понял на следующую ночь, едва открыв глаза.
Прошу вас перейти к тридцать третьей главе, чтобы выяснить, что же произошло. Или
можете закрыть книгу сейчас, если хотите. Возможно, в результате вы пожалеете, что этого
не сделали.
Барбадос.
Он все еще был там, когда я нагнал его. В отеле у моря.
Прошли недели, хотя почему я упустил столько времени, не знаю. Доброта здесь ни
при чем, трусость тоже. Тем не менее я ждал. Я наблюдал за реставрацией великолепной
квартирки на Рю-Рояль, шаг за шагом, пока в ней не появилось хотя бы несколько изысканно
обставленных комнат, в которых можно было проводить время, обдумывать все, что
случилось и что еще могло произойти. Луи вернулся, чтобы поселиться вместе со мной, и
занимался поисками письменного стола, максимально похожего на тот, что стоял в гостиной
более сотни лет тому назад.
Дэвид оставил у моего человека в Париже массу посланий. Он скоро уезжает на
карнавал в Рио. Ему меня не хватает. Он хотел бы, чтобы я присоединился к нему.
С его поместьем все устроилось прекрасно. Он стал Дэвидом Тальботом, молодым
кузеном старика, который умер в Майами, и новым владельцем дома своих предков. Этого
добилась Таламаска, восстановив состояние, что он им оставил, и назначив ему щедрую
пенсию. Он ушел с поста Верховного главы ордена, но оставил за собой свой кабинет. Он
навсегда останется под их крылом.
Если мне нужно, у него появился для меня небольшой подарок. Медальон с
миниатюрой Клодии. Он его отыскал. Изящный портрет; тонкая золотая цепочка. Он у него с
собой, если я захочу, он мне его пришлет. Или, может быть, я сам приеду навестить его и сам
приму подарок из его рук?
Барбадос. Он чувствовал искушение вернуться, так сказать, на место преступления.
Погода стоит чудесная. Он писал, что опять перечитывает "Фауста". У него столько ко мне
вопросов. Когда я приеду?
Он больше не видел ни Бога, ни дьявола, хотя перед отъездом из Европы провел немало
времени в разнообразных парижских кафе. На поиски Бога или дьявола он эту жизнь тратить
тоже не собирался.
"Только ты знаешь, каким я стал, - писал он. - Я по тебе скучаю, я хочу с тобой
поговорить. Неужели ты не можешь вспомнить, что я помог тебе, и простить мне все
остальное?"
Именно этот морской курорт он мне и описывал - красивые здания, покрытые розовой
штукатуркой, расползающиеся во все стороны крыши бунгало, мягкие ароматные сады и
бесконечные виды на чистый песок и искрящееся прозрачное море.
Я пошел к ним только после того, как побывал в садах на горе, постоял на тех же
утесах, что посещал и он, окинул взглядом поросшие лесами горы и прислушался к ветру,
обитавшему в ветвях шумно щелкающих кокосовых пальм.
Рассказывал ли он мне о горах? О том, что можно посмотреть вниз прямо на глубокие
мягкие долины, что соседние склоны кажутся такими близкими, что их можно потрогать
рукой - а на самом деле они далеко-далеко.
Кажется, нет, но цветы он описал прекрасно - похожее на креветку растение с
крошечными цветками, орхидеи на дереве и рыжие лилии, неистово-красные лилии с
нежными дрожащими лепестками, папоротник, приютившийся в глубоких прогалинах,
восковые "райские птицы" и высокие жесткие ивы с сережками, и крошечные, с желтой
шейкой бутоны трубной лозы.
Мы сходим туда вместе, говорил он.
Ладно, так мы и поступим. Тихий хруст гравия. О да, нигде высокие покачивающиеся
пальмы не бывают так прекрасны, как на этих утесах.
Я ждал, минула полночь, и тогда я спустился к раскинувшемуся у моря отелю. Во
дворе, как он и сказал, было полно розовых азалий, больших восковых слоновьих ушей и
темных глянцевых кустов.
Я прошел через пустую неосвещенную столовую, длинное открытое крыльцо и
спустился на пляж. Я зашел далеко на мелководье, чтобы увидеть бунгало с крытыми
верандами на расстоянии. Я сразу его нашел.
Двери в маленький внутренний дворик были открыты нараспашку, желтый свет,
исходящий из помещения, заливал небольшую мощеную площадку, расписной стол и стулья.
Он сидел внутри, как на освещенной сцене, лицом к ночи и к воде, и печатал на маленьком
переносном компьютере; в тишине упруго щелкали клавиши, заглушая даже ленивую, мягко
пенящуюся волну.
Из одежды на нем ничего не было, за исключением пары белых пляжных шорт. Кожа
приобрела темно-золотистый оттенок, словно он целыми днями спал на солнце. В
темно-коричневых волосах просвечивали золотые полосы. Его голые плечи и гладкая
безволосая грудь слегка светились. Мускулы на талии очень твердые. Бедра отливают
золотистым блеском, а на тыльной стороне рук - редкие волоски.
Пока я был жив, я эти волоски даже не замечал. Или, может быть, они мне не
нравились. Правда, не знаю. Теперь они мне нравились. Нравилось и то, что он выглядел в
этом теле чуть худее, чем я. Да, все кости тела выделяются заметнее, в соответствии,
полагаю, с неким современным стилем здоровой жизни, который утверждает, что
необходимо следовать моде и недоедать. Ему это шло, шло и телу; полагаю, шло им обоим.
Комната за его спиной выглядела очень аккуратной и простоватой, в стиле островов, с
балками до потолка и выложенным розовой плиткой полом. Кровать накрыта пестрым,
пастельных оттенков покрывалом с неровным геометрическим индийским узором. Шкаф и
тумбочки - белые, разрисованные яркими цветами. Освещение щедрое, благодаря большому
количеству незатейливых ламп.
Я не мог не улыбнуться, видя, как он сидит среди этой роскоши и самозабвенно
печатает, - Дэвид-ученый, глаза пляшут от наплыва идей в голове.
Приблизившись, я обратил внимание, что он очень чисто выбрит. Ногти подстрижены
и отполированы, вероятно, даже профессиональным маникюристом. Волосы остались
прежней густой копной, с которой я так небрежно обращался, находясь в этом теле, но их
тоже подстригли и придали им куда более приятную форму. Рядом с ним лежал экземпляр
"Фауста", открытый, на нем - ручка, многие страницы загнуты или отмечены маленькими
серебристыми скрепками.
Я все еще неторопливо производил осмотр, отметив стоящую рядом бутылку
шотландского виски и хрустальный бокал с толстым дном, пачку маленьких тонких сигар,
когда он поднял глаза и увидел меня.
Я стоял на песке вдалеке от крыльца с низкими бетонными перилами, но при свете
меня вполне можно было разглядеть.
- Лестат, - прошептал он. Его лицо просветлело. Он немедленно поднялся и
направился ко мне знакомой грациозной походкой. - Слава Богу, ты пришел.
- Думаешь? - спросил я. Я вспомнил тот момент в Новом Орлеане, когда я смотрел, как
суетливо выбегает из Кафе дю Монд Похититель Тел, и решил, что с другим человеком
внутри это тело сможет двигаться, как пантера.
Он хотел обнять меня, но когда я застыл и чуть-чуть отодвинулся, он остановился и
сложил руки на груди - жест, принадлежавший, казалось, всецело этому телу, так как я не
помнил, чтобы видел его до Майами. Эти руки были тяжелее, чем его прежние руки. И грудь
шире.
Она выглядела ужасно голой. А глаза - чистыми и неистовыми.
- Я скучал по тебе, - сказал он.
- Правда? Несомненно, ты здесь не отшельником живешь.
- Нет, с остальными я, на мой взгляд, встречаюсь даже слишком часто. Чересчур много
званых ужинов в Бриджтауне. Несколько раз приезжал и уезжал мой друг Эрон. И другие
члены здесь бывают. - Он сделал паузу. - Я не могу выносить их общество, Лестат. Я не
могу находиться в поместье Тальботов со слугами и притворяться, что я сам себе кузен. В
том, что произошло, есть нечто отвратительное. Иногда я не могу смотреть в зеркало. Но об
этой стороне мне говорить не хочется.
- Почему же?
- Это временный период, период адаптации. Шок в конце концов пройдет. У меня еще
столько дел. Как же я рад, что ты пришел, я чувствовал, что ты придешь. Сегодня утром я
чуть не уехал в Рио, но у меня появилось отчетливое чувство, что вечером придешь ты.
- Ну и ну.
- В чем дело? Почему такое мрачное лицо? Почему ты злишься?
- Не знаю. В последнее время мне не требуются причины, чтобы злиться. Я должен бы
быть счастлив. И скоро буду. Так всегда бывает - все-таки сегодня важная ночь.
Он пристально посмотрел на меня, пытаясь вычислить, что я имел в виду, или же, что
более важно, как правильнее ответить.
- Заходи в дом, - наконец сказал он.
- Может, посидим в тени, на крыльце? Мне нравится бриз.
- Конечно, как скажешь.
Он зашел в комнатку, чтобы взять бутылку виски, налил себе выпить и присоединился
ко мне за деревянным столиком. Я только что уселся на один из стульев и смотрел прямо в
море.
- Так чем ты занимался? - спросил я.
- С чего же мне начать? - спросил он. - Я постоянно делаю записи - стараюсь описать
все мелкие ощущения, новые открытия.
- Остаются ли сомнения в том, что ты прочно закрепился в этом теле?
- Никаких сомнений. - Он сделал большой глоток виски. - И, видимо, никаких
ухудшений не наблюдается. Знаешь, я ведь этого боялся. Боялся даже когда в этом теле был
ты, но не хотел говорить. У нас и без того было достаточно причин для беспокойства,
правда? - Он повернулся, посмотрел на меня и неожиданно улыбнулся. И тихим
потрясенным голосом добавил: - Ты смотришь на человека, которого знаешь изнутри.
- Да нет, не особенно, - ответил я. - Расскажи мне, как ты справляешься с восприятием
посторонних... тех, кто ни о чем не догадывается. Как женщины, приглашают тебя в
спальни? А молодые мужчины?
Он посмотрел вдаль, на море, и в его лице внезапно появилась некоторая горечь.
- Ты знаешь ответ. Подобные приключения - не мое призвание. Мне нет до них дела. Я
не говорю, что не получил удовольствия от нескольких сафари в спальне. Но меня ждут
более важные дела, Лестат, куда более важные дела.
Я хочу съездить в разные места - в страны и города, которые всегда мечтал посетить.
Рио - только начало. Я должен разрешить некоторые тайны, прояснить определенные вещи.
- Да, могу себе представить.
- Когда мы в последний раз были вместе, ты произнес очень важные слова. Ты сказал -
конечно, ты не пожертвуешь Таламаске еще и эту жизнь. Так вот, они ее не получат. Моя
первостепенная мысль заключается в том, что я не должен прожить ее зря. Что я должен
сделать нечто чрезвычайно важное. Конечно, в каком именно направлении, я сразу не пойму.
Будет период путешествий, приобретения знаний, оценки, а потом уже я приму решение
относительно направления. И, погружаясь в исследования, я пишу. Я все записываю. Иногда
целью мне кажутся сами записи.
- Понимаю.
- Мне о стольком хочется тебя спросить. Меня преследуют вопросы.
- Почему? Какие вопросы?
- О том, что ты пережил за те несколько дней, и сожалеешь ли ты хоть немного о том,
что мы так скоро окончили это приключение.
- Какое приключение? Ты говоришь о моей жизни в качестве смертного человека?
- Да.
- Не жалею.
Он заговорил было снова, но резко замолчал. Потом продолжил.
- Что ты из этого вынес? - спросил он тихим пламенным голосом.
Я повернулся и опять взглянул на него. Да, лицо несомненно стало более угловатым.
Значит, личность обострила черты лица и придала ему больше определенности. Прекрасно,
решил я.
- Прости, Дэвид, я отвлекся. Спроси еще раз.
- Что ты из этого вынес? - спросил он с привычным терпением. - Какой урок?
- Не знаю, был ли это урок, - ответил я. - И мне нужно время, чтобы понять, чему я
научился.
- Да, конечно, я понимаю.
- Могу сказать тебе, что у меня появилась новая страсть к приключениям, к
странствиям, совсем как ты описываешь. Я хочу вернуться в тропики. Когда я ходил
навестить Гретхен, то почти их не видел. Там есть один храм. Я хочу увидеть его снова.
- Ты никогда не рассказывал мне, что там произошло.
- Ну да, я рассказывал, но ты тогда был Рагланом. Свидетелем моей исповеди стал
Похититель Тел. Черт, ну зачем ему нужно было красть такое? Но я уклоняюсь от темы.
Существует столько мест, где мне тоже хочется побывать.
- Да.
- Новое влечение ко времени, к будущему, к тайнам естественного мира. Стать
наблюдателем, которым я стал в ту давнюю ночь в Париже, когда меня силой превратили в
то, что я есть. Я утратил иллюзии. Я лишился своей любимой лжи. Можешь сказать, что я
пережил тот момент заново и Родился во Тьму по собственной воле. Да с какой радостью!
- Ну да, я понимаю.
- Правда? Тем лучше для тебя.
- Почему ты так говоришь? - Он понизил голос и заговорил медленнее. - Тебе
требуется мое понимание, так же как и мне твое?
- Ты меня никогда не понимал, - ответил я. - О, это не обвинение. Ты живешь с
иллюзиями на мой счет и благодаря им ты можешь выносить мои визиты, беседовать со
мной, даже давать мне приют и помогать мне. Знай ты, кто я на самом деле, ты бы никогда
этого не сделал. Я пытался тебе объяснить. Говоря о своих снах.
- Ты ошибаешься. Это говорит твое тщеславие, - сказал он.-Ты любишь воображать,
что ты хуже, чем есть на самом деле. Какие сны? Не помню, чтобы ты говорил со мной о
снах.
Я улыбнулся.
- Не помнишь? Подумай, Дэвид, это было давно. Мой сон про тигра. Я боялся за тебя.
А теперь угроза, присутствовавшая в том сне, воплотится в жизнь.
- О чем ты?
- Я сделаю это с тобой, Дэвид. Я заберу тебя с собой.
- Что? - Он перешел на шепот. - Что ты такое говоришь? - Он наклонился вперед,
стараясь разглядеть выражение моего лица. Но свет был сзади, а смертное зрение для этого
недостаточно остро.
- Я же только что сказал. Я сделаю это с тобой, Дэвид.
- Зачем, зачем ты так говоришь?
- Потому что это правда, - ответил я. Я встал и ногой оттолкнул стул в сторону.
Он уставился на меня. Только сейчас его тело отреагировало на опасность - я увидел,
как напряглись превосходные мускулы его рук. Он не сводил с меня глаз.
- Зачем ты так говоришь? Ты не мог бы так поступить со мной, - сказал он.
- Конечно, мог бы. Так и будет. Все это время я твердил тебе, что во мне живет зло. Я
говорил тебе, что я и есть дьявол. Дьявол из твоего "Фауста", дьявол из твоих видений, тигр
из моего сна!
- Нет, это неправда. - Он вскочил на ноги, перевернув за собой стул, и чуть не потерял
равновесие. Он шагнул назад, в комнату. - Ты не дьявол, и ты сам это понимаешь. Не делай
этого со мной! Я запрещаю! - Он стиснул зубы, произнося последние слова. - В сердце
своем ты такой же человек, как и я. И ты этого не сделаешь.
- Черта с два, - ответил я. Я засмеялся. Ничего не мог с собой поделать. - Дэвид,
Верховный глава ордена. Дэвид, жрец кандомбле.
Он попятился по выложенному плиткой полу, теперь полностью осветились его лицо и
напряженные, сильные мускулы рук.
- Хочешь со мной драться? Это бесполезно. Никакая сила на земле меня не остановит.
- Я скорее умру, - сказал он тихим придушенным голосом. Его лицо темнело, к нему
приливала кровь. Ах, кровь Дэвида.
- Я не дам тебе умереть. Что же ты не вызываешь своих старых бразильских духов?
Уже не помнишь, как это делается, да? Сердце у тебя к этому не лежит. Но, если ты их и
вызовешь, пользы не будет.
- Ты не можешь этого сделать, - сказал он, пытаясь овладеть собой. - Ты не сможешь
отплатить мне таким образом.
- Да, вот так дьявол расплачивается со своими помощниками!
- Лестат, я же помог тебе справиться с Рагланом! Я помог тебе восстановить твое тело,
и где же твоя клятва верности? Куда делись твои слова?
- Я обманул тебя, Дэвид. Я обманываю как себя, так и всех остальных. Вот чему меня
научила моя экскурсия в этой плоти. Дэвид, ты меня удивляешь. Ты злишься, очень злишься,
но не боишься. Ты похож на меня, Дэвид - вы с Клодией единственные, кто действительно
обладает моей силой.
- Клодия, - кивнул он. - Ах да, Клодия. У меня есть для тебя кое-что, дорогой друг.
Он отошел, намеренно повернувшись спиной, чтобы я оценил бесстрашие этого жеста,
и медленно, отказываясь торопиться, подошел к стоявшему у кровати сундуку. Когда он
обернулся, в руке его был маленький медальон. - Из Таламаски. Медальон, что ты описывал.
- А, медальон. Давай сюда. - Только сейчас я заметил, как дрожат его руки, управляясь
с овальным золотым футл
...Закладка в соц.сетях
