Жанр: Фантастика
Новгородская сага 3. Корсар с севера
...искры из глаз полетели! Выругал сам себя Олег
Иваныч - так тебе и надо, дураку глупому. Поделом! Не фиг ротозейничать. Впрочем, некогда
ругаться - надо думать, как отсюда выбраться. Ну и прикинуть пока, что от него хотят? И кто?
Толстяк хозяин явно при делах, ежу понятно. Захотел по-легкому бабок срубить? Вполне
вероятно. Это самое простое, что может прийти в голову. А посложнее? А посложнее -
Димитрий-рязанец прямо на постоялый двор их и привел. Целенаправленно. Значит, никакой он
не рязанец... Может быть, и рязанец, но не тот, за кого себя выдает. А раз так... Олега бросило
в жар. А раз так, значит, и рязанское посольство, на которое возлагал большие надежды Олег
Иваныч, и все руководство Новгорода - не более чем блеф! Кусочек сыра в мышеловке,
поставленной... кем?
Ясно кем - Московским князем Иваном. Но... Тогда почему так рано их взяли? По всей
логике, нужно было сначала подставить "послов", а потом захватить всех, так сказать, на месте
преступного сговора. А то непонятно как-то получается. Ну, опоили, ну, кинули в подвал... И
что? Докажи теперь, к кому он, Олег Иваныч, приехал. Может, по своим личным коммерческим
делам, что из беседы с иудой толстяком как раз и будет следовать. И не больше. Поди-ка
пришей тут шпионскую деятельность или сговор. Ай-ай-ай, это они, пожалуй, поторопились,
людишки великого князя.
А если не поторопились? Вдруг вообще не они? Какие-нибудь личные счеты. Тот же
Матоня. А что, вполне вероятно! В Новгороде-то Олега Иваныча и друзей его трудновато
обидеть. А вот ежели выманить куда подальше...
Нет! Не вписывается сюда Матоня - слишком тонко все организовано. Был бы жив
боярин Ставр - и к бабке ходить не надо было б, ясно - его работа. А без Ставра... Кто бы
мог? Митря? Пожалуй! Умишка хватит. Только ведь сгинул Митря, и ни слуху о нем ни духу с
год уже. Ну, Митря - тварь такая: как сгинул, так и объявиться может. Таким образом, пока
вырисовываются три версии случившегося.
Первая (и самая простая): самодеятельность алчного хозяина постоялого двора. Вторая:
интриги Ивана Московского. И третья: козни личных врагов.
Правда, если еще чуть подумать, все три версии достаточно легко объединяются в одну.
Тогда скверно получается. Очень скверно.
Рядом - протяни руку - вдруг послышался слабый стон.
Олег Иваныч затаился: поди знай, кого еще сюда бросили. Может, маньяка-людоеда.
Стон (нет, все-таки - всхлип) повторился. Кто-то заворочался совсем близко, зашмыгал
носом, попытался подняться... Ага! Тоже ударился.
- Господи всеблагой, - замолился, - помоги пережить сие. Да и пусть будут во здравии
люди новгородские, да и...
- Гришаня, ты ли?
- Ой! - из темноты снова донесся стук и - тут же - вскрик, только теперь уже
обрадованный: - Никак Олег Иваныч?
- Он самый. - Олег Иваныч усмехнулся и добавил по-латыни: - Приветствую вас,
любезнейший господин, в сем скромном пристанище, несколько похожем на ад. Не хватает
только Вергилия в качестве проводника.
- Но мы вроде в подполе, а не в аду.
- Какое верное замечание! Что с остальными? Олег Иваныч скорее угадал, чем увидел,
как отрок пожал плечами:
- Не знаю. Не помню. Помню только, как ударили по башке чем-то тяжелым. До сих пор
башка трещит. И поташнивает.
- Ничего страшного. Обычное сотрясение мозга, - успокоил Олег Иваныч. - Само
пройдет, только покой нужен. Ну, покой у нас пока имеется. Причем полнейший.
- Что делать будем?
- А сам как мыслишь?
- Ну, как ты говоришь, ежу понятно, что надо отсюдова выбираться. Хорошо - руки не
связаны. Может, доски расшатать? Нет, крепкие... Тогда подождать, а как кто придет...
Люк наверху распахнулся, и в сырую тьму подвала ударил солнечный луч, отраженный
металлическим полированным зеркалом, висевшим на стене какого-то просторного помещения,
видимо горницы или людской.
- Ну что, сговорщики, попались?!
Этот поганый дребезжащий голос Олег Иваныч узнал бы даже на том свете. Митря!
Митря Упадыш! Предатель, садист и гнусный убийца. Значит, версия номер три... Впрочем,
стоп. Как Митря выразился? Сговорщики. Значит, знал. Значит, проводник Димитрий никакой
не рязанец, и ловушка подстроена еще в Новгороде. И, надо признать, весьма ловко
подстроена!
- Нате, чтоб не подохли раньше времени. - Митря бросил в подвал кусок заплесневелой
лепешки и баклажку с водой. - То вам до вечера. А вечером... Вечером мы с вами поговорим.
Уж так поговорим, так...
Люк захлопнулся. Вновь темнота. Только чувствовал себя Олег Иваныч теперь не в
пример лучше. Пусть исполнились самые плохие его предположения, тем не менее это лучше,
чем неизвестность.
- Водичку будешь, Олег Иваныч?
- Давай.
Гриша протянул баклажку. Поделив, съели лепешку, хоть и плесневую.
- А подпол-то досками обшит, - сообщил отрок. - Эх, нам бы ножичек какой. Может,
расшатали бы.
Олег Иваныч про доски и сам знал уже. Пока Митря с ними гутарил, времени зря не терял,
весь подвал осмотрел внимательно: где досочки какие хлипковаты - приметил.
- Ножичек, говоришь? Зачем тебе ножичек. Ты что, некрещеный?
- Что ты, что ты, спаси, Господи, - невидимо замахал руками Гришаня.
- Тогда снимай с шеи крестик... Он у тебя, чай, не медный?
- Серебряный.
- Тьфу ты!
Впрочем, Гриша тут ни при чем. Ну, серебряный у него крестик, и что? Вполне обычное
дело. Необычно было б, если б, как у Олега Иваныча - из закаленной стали, по особому заказу
оружейником Никитой Анкудиновым выкован. Таким крестиком, при особой нужде и
сноровке, людей резать можно, прости, Господи! Давно, по зиме еще, заказал крест Олег
Иваныч - так, на всякий случай. О тайном оружии думал, вот и осенило - вдруг пригодится?
Похоже, и пригодился.
- Там, позади тебя, хлипковато будет. Попробуем расшатать, затем копать придется,
только не шуми, понял?
- Понял!
Олег Иваныч расшатал самолично досочку, вытащил:
- Теперь копай, Гриша!
"Пилите, пилите, Шура. Они золотые". Олег Иваныч понимал, что подкоп из подвала
вести - на неделю работа. А времени у них - до вечера - всего ничего оставалось. Однако
заставлял Гришу копать.
Да того и заставлять не надо было - рыл с упорством, что твой экскаватор. И хорошо.
Пусть отрок работой занят будет. А то начнут мысли дурные в голову лезть, от молчания-то и
безделья. Хоть и побывал Гриша в тех еще переделках, а все ж еще не взрослый, характером
слабоват. Сломаться может, если сиднем сидеть будет да думы разные думать. Разговаривать
же с ним Олегу Иванычу некогда - самому нужно было все четко решить... До вечера.
Именно так выразился Митря. Значит, либо ждет кого-то, либо...
Впрочем, это не очень важно. Важнее другое: вряд ли шильники будут сами спускаться в
подвал "для беседы", заставят вылезти пленников. А вот тут всякое может произойти. Но и
Митря с людишками своими настороже будет. Значит, сразу нападать не надо - пусть чуть
успокоятся. С покорностью вылезти, крестик в ладони зажав. Далее, конечно, руки свяжут. Вот
до этого момента и нужно успеть.
Сколько там времени будет - от того, как вылезут? Секунд десять наверняка. За десять
секунд многое можно успеть. Тем более вдвоем. Самый опасный для Митри, конечно, Олег
Иваныч - за ним особый и наипервейший пригляд будет, а Гришу так, пнут для острастки...
Софийский отрок, почти монах - чего от него ждут-то? Вот он-то и должен напасть первым, а
уж дальше и Олег Иваныч втянется! Только сдюжит ли? Должен. И главное - удар, удар меток
должен быть и резок. Не учен такому Григорий. Так ведь и время еще есть - потренироваться!
Все ж больше толку, чем землю тут рыть.
- Эй, Гриша, хорош копать! Иди сюда, протяни руку... Чувствуешь, каков мой крестик?
- Тяжелый! Холодный... Ой! Острый! Ладонь поранил.
- Вот то-то, что острый. Человека зарезать им сможешь? Я научу как.
Отрок шумно сглотнул слюну:
- Если надо, смогу, Олег Иваныч. Учи. ...Время тянулось. Уже давно бы пора появится
Митре - ан нет, нету! И где только носит шильника? Иль не вечер еще?
Весь испереживался Олег Иваныч. Недаром сказано: ждать да догонять - хуже нету.
А наверху, на улице, давно уже синел вечер. За лесистым холмом пламенело на закате
солнце, пуская по речной ряби дрожащие оранжевые дорожки. Гуляли по улицам беспечные
горожане, на отмели у перевоза весело плескались дети.
Матони все не было. Именно его ждал Митря. И уж давно пора тому появиться, а вот,
поди ж ты, носили где-то черти вместе с отрядцем. Ругался про себя Митря: послал Бог
помощничка! Ругался, однако ждал терпеливо - строго-настрого наказывал Матоня не
начинать без него пыток, очень уж хотел самолично забавиться. Вот и не смел Митря начинать,
боялся. Ну его к черту, с Матоней связываться! Ладно, если сгинул где, а если нет?
В нетерпении прохаживался Митрий по двору, шипел на всех, включая хозяина и
предателя Димитрия (или какое там было ему настоящее имя). Последнего достал все-таки!
Плюнул Димитрий да на улицу вышел. К перевозу пошел прогуляться. Мало ли, может, первым
там Матоню Онфимьеви-ча встретит, сразу и денежки стребует. Задаток-то получил от Митри,
а основные деньги ждать приходилось - у Матони они. И где его только носит? А Матоню
носило рядом с Алексиным, по кустам, по холмам, по кочкам. Задержка просто объяснялась:
прихватил по пути Матонин отряд славный московский воевода Силантий Ржа. Недаром
Харлам всю ноченьку к степи заокской прислушивался - выглядел-таки тумены татарские.
Доложил немедля Силантию, тот - сразу в седло. Поехал осторожненько, посмотрел
самолично. И правда, татары. Яснее ясного - к Алексину скачут, больше некуда.
Отправив гонца к великому князю, Силантий с отрядом поскакал к городу -
предупредить жителей, организовать оборону - полномочия даны ему были широкие. Успеть
бы только, успеть бы... По пути всех московских воинов забирал с собой Силантий. Тем более
не пропустил Матоню с людишками - княжью грамоту показав, живо велел в дозорах по
самому берегу ехать да обо всем докладывать. Вот и поехал Матоня, плюнув. А куда
деваться-то? Хорошо хоть не спрашивал воевода Силантий, чего это он, Матоня, тут болтается,
ежели государевой волей в Новгород послан? Не примыслил бы Матоня, что и ответствовать.
Потому даже рад был от прямого пригляду избавиться, рысью ускакал дозорить. Не столько,
правда, врагов высматривал, сколько от Силантия таился. Задумал даже, гад, в Москву от
Силантия тайно отъехать, приотстал от отряда своего, в кустах хотел схорониться. Там и достал
его быстрый татарский аркан.
Передовые лазутчики Ахмата через Оку переправились, за "языками". В самый раз взяли
Матоню, кинули в лодку да повезли к своему хану. Жди, Митрий, дожидайся!
Вид городских стен привел Силантия в ужас. Он хотел уж было повесить начальника
ополчения на городских воротах, да потом махнул рукой - чего уж теперь. Об обороне думать
надо. Организовывать. А как ее организовывать? Вернее, с чем? Ни укреплений нормальных,
ни пушек, ни ручниц. Даже самострелов больших и то не имелось, одни малые. Плюнул
Силантий, выругался да велел всех мужчин к стенам городским собирать - расставил, как
смог, хоть что-то.
Утречком, на рассвете, в день 29 июля злой необъятной тучей навалились на город
татары. Появились из степи внезапно. Словно волки, обложили Алексин с разных сторон,
кинулись...
- Алла! Алла!
Набег! Полон! Женщины!
Десятки тысяч татарских коней топтали траву перед маленьким несчастным городом.
Десятки тысяч всадников выли, кричали, ругались, осыпая защитников тучами стрел.
Передовые тумены с разгону бросились на стены. Подгоняемые плетьми полуголые
пленники - женщины и подростки - тащили длинные лестницы, заполняли своими телами
рвы - по ним, еще живым, скакали татары, прыгали с коней на лестницы и лезли, лезли, лезли
на ветхие городские стены, беспрерывно, волна за волной.
Организованные Силантием защитники сражались достойно. Все, от мала до велика,
вышли на стены. Понимали: иного выбора у них нет. Мужчины грудью встали на заборолах,
сбивали нападавших вниз, отбрасывали длинными крючьями лестницы. С поросячьим визгом
татары падали вниз, поливаемые кипящей смолой. Кипели котлы - дрова приносили женщины
и дети, разбирая собственные дома.
- Постоим, братие, за святую Русь! За город наш славный, за жен, за малых детушек!
Славно бились. К вечеру мечами махать устали. Угомонились и татары. Отошли от стен в
степь, ругаясь да глазами косыми зыркая. Сняв шлем, утер пот Силантий, оглянулся. Вроде все
свои целы: Епифан с Варламом, Онисим Вырви Глаз. Стоят, татарам отступающим кулаками
грозят. Рядом же, на забороле, - местные. Слава Богу, первую атаку отбили.
Невелик городок Алексин, и жители его беспечны, а вот, поди ж ты, аки львы дрались!
Вот только не расслаблялись бы раньше времени. Силища-то у татарвы великая.
Продержаться бы. Даст Бог, успеют гонцы к великому князю за подмогою. Сердцем верил в то
Силантий, однако умом понимал - надежда на подмогу слабая. Пока гонцы доскачут, пока
войско в поход выйдет - с неделю времени пройдет, а то и больше. Вряд ли продержатся
алексинцы неделю, вряд ли. Однако стараться надо. И хитростям татарским не верить! Вон,
скачут уже посланцы хановы.
С криками "Урус, не стрелай!" к городским воротам подъехали трое всадников - двое
воинов в железных островерхих шлемах и толстый вилобородый татарин в дорогих,
украшенных золоченой насечкой, доспехах. Накинутый поверх доспехов дорогой халат из
зеленой парчи небрежными складками ниспадал на круп изящного арабского скакуна вороной
масти.
- Я - Аксай-бек-мурза, - подбоченился татарин. Видно, не трус, раз осмелился
подъехать к самим стенам практически без охраны. - Кто ваша главный?
Силантий спустился с заборола, велел, чтоб открыли ворота, да ворон не считали -
смотрели в оба. В момент переговоров запросто пара отрядов татарских могла в ворота
прорваться - случаи такие бывали. Выйдя из ворот, Силантий скрестил руки на груди. Что
надо, парламентер?
- Моя предлагай сдаватися. Откройте ворота. Денги, товары - наши, жизнь - ваша.
Ага, открой вам ворота, как же! Тут же и зарубите мужиков, а баб с детьми - в полон.
Вас только пусти.
- Не согласны? Как хотыте. Тогда ждите смерти. Я сказал.
Круто развернув коней, татары помчались обратно. Вслед им раздался презрительный
свист поредевших защитников.
- Ну, братие, теперь назад ходу нет, - обратился к городским ополченцам Силантий. -
Впрочем, выбора у нас и раньше не было. Я татар знаю. Дрова еще есть ли?
- Найдем. Надо будет - все заборы да тыны пожжем.
- Хорошо. Смола кончится - воду кипятить будем. Эх, жаль, пушек нет. Да и у татар,
похоже, их не имеется. А то ваши б стены хлипкие враз раздолбали.
На следующий день татары вновь появились с утра. Снова поскакали к стенам, погнали
невольников с лестницами, завыли, заорали, заулюлюкали. Тысячи стрел тучей застили небо.
Неплохо стреляли татары, метко. Многие на стенах лишились жизни от татарских стрел.
Попали и в Силантия - прямо в грудь. Пошатнулся Силантий - такой силы удар был.
Однако выдержал черненый миланский панцирь, не погнулся даже. Снова взбежал на заборол
отважный московский воин, замахал обнаженным мечом, указывая:
- Налево, налево котел тащите... А сюда дров! Эй вы, вы, с копьями... Во-он туда
бегите, видите, татарва прямо тучей лезет!
- Алла! Алла! - лезли на стены татарские воины, сжимая в зубах кривые сабли. Еще
немного - и побегут проклятые московиты, бросятся вниз со стен. Еще чуть-чуть - и
раздолбает гнилые ворота стенобитный таран, что уже тащили невольники. Только не сожгли б
его московиты, не дай Аллах...
Вах! Вах! А ведь сожгут, гяуры. Ишь, как шмаляют горящими стрелами. Ну, точно
зажгли. А эти, таранные, разбежались во все стороны, как тараканы! Вай, Алла! Не зря мудрый
Аксай-бек не доверял этим проклятым кафинцам.
Увидев, как, не доезжая ворот, запылал таран на деревянных колесах, осажденные
испустили громкий радостный вопль. У защитников Алексина словно прибавилось сил - с
такой отвагой и неистовством колотили они лезущих на стены нехристей. Воины, и купцы, и
разный простой люд, старики, женщины, дети - все были героями, ни один не отсиживался
дома, понимали - беда ждет общая. Сдаваться никто не собирался - татар здесь, на юге
Московского княжества, знали хорошо. Многие проклинали теперь свою беспечность. Ведь как
же - не думали, не гадали, что именно их город окажется на пути Ахмата к Москве. А вот -
оказался, хоть и черт-те куда к западу от прямых дорог на Москву находился. Ну, правду
говорят: бешеной собаке триста верст - не крюк. То про Ахматку-нехристя сказано.
Силантий ударил мечом очередного показавшегося на забороле татарина. Срубленная
голова врага полетела вниз кровавым кочаном.
- А ну, ребятушки, навались! - Четверо мужиков под командой Онисима Вырви Глаз
дружно выставили вперед длинное копье с зацепом и, поднатужась, отбросили лестницу от
стены.
С визгом повалились с нее татары прямо в городской ров.
- Вот вам и "Алла"! - загоготал Онисим. - А ну, попробуй еще, татарская рожа!
Силантий одобрительно посмотрел на него и вдруг инстинктивно пригнулся. Над головой,
чуть не сшибив со стены, пронеслось что-то жаркое, пылающее огнем, словно шаровая молния.
Нет, на пушечное ядро вроде непохоже. Да и выстрела не слыхать было.
Силантий выглянул за заборол и досадливо сплюнул. Татары подтащили метательные
машины - переметы. Не близко подтащили - не достанешь - как раз так, чтоб швырять за
деревянные стены разную горящую дрянь. Ну, суки!
Что ж, надо признать, это было эффективно. В городе тут и там занялись пожары. А
переметы все стреляли. Вскоре горели уже целые улицы. Пламя поднималось к небу. Кто не
успел убежать - сгорел, вспыхнув факелом.
Вокруг переметов ездил на вороном коне толстый татарин Аксай-бек-мурза:
- Горите! - орал он защитникам города. - Горите! Сгорите все! И пусть иблис владеет
вашим имуществом! В Москве мы возьмем больше! Горите, неверные собаки, горите!
Нет, не зря привечал Аксай-бек мастеров из Кафы. Не зря приказывал воинам делиться с
ними добычей. Не зря отдал в учение к кафинцам своего младшего - и любимого - сына
Ахмеда. Хоть и хром был на левую высохшую ногу Ахмед (злая болезнь скрутила его еще в
раннем детстве), а как лихо управляется с переметом. А лицо - всегда забитое, грустное -
прямо сияет азартом.
Аксай-бек залюбовался сыном. Вот Ахмед скомандовал что-то невольникам. Засверкали
бичи надсмотрщиков, и те дружно завращали ворот, натягивая толстый упругий канат.
Оттянули огромную ложку, положили огромный глиняный горшок, пропитанный аравийским
земляным маслом, подожгли по знаку Ахмеда и сейчас же выстрелили. С воем пронесся в небе
пылающий снаряд, упал где-то в осажденном городе и почти сразу же вознеслось вверх с того
места оранжевое упругое пламя.
Горите, неверные собаки! Горите.
Олег Иваныч с Гришаней уже стали ждать. Ни единого голоса не доносилось, ни одна
половица не скрипнула. Даже собаки не лаяли. Да что там, вымерли все, что ли?
- Эдак мы с тобой, Гриша, с голодухи загнемся! Олег Иваныч попытался выбить люк.
Куда там!
На совесть сделано. Пришлось ковырять крестиком. Хорошо, тот из стали. Ковыряли по
очереди - больно утомительное занятие, руки уставали быстро. За короткое время упрели
изрядно - будто в аду около сковородок стояли. Олег Иваныч дотронулся до потолка... и
отдернул руку. Оказывается, не от работы они упарились - и в действительности снаружи
стало жарко. Гриша принюхался:
- Дымом пахнет, Олег Иваныч! Пожар у них, что ли?
А ведь и вправду - пожар!
Олег Иваныч наконец проковырял в досках люка изрядную дырку. В дыру хлынула целая
струя густого едкого дыма.
- Похоже, хорошо горим! - откашлялся Олег Иваныч. - Ну-ка, тсс... слышишь, бревна
трещат?
Жарковато стало. Даже не то слово- "жарковато".
- Не понос, так золотуха! - сплюнул Олег Иваныч. - Как бы нам с тобой не сгореть
тут... Опа!
Треск и сильный удар. Обрушился потолок? Жара еще усилилась. Олег Иваныч с Гришей
стащили с себя рубахи. Ладно, жара - дымом бы не задохнуться.
До досок сверху уже нельзя было дотронуться. А ведь это, пожалуй, неплохо! Черт
побери, да они, кажется, уже прогорают! Не было б счастья, да несчастье помогло!
Олег Иваныч разорвал надвое рубаху, протянул половину Гришане:
- Писай!
- Что?
- Намочи тряпку и обматывай морду! И башку прикрой. Чувствую, сейчас все рухнет.
Давай-ка вон туда, в угол.
Они едва успели перебраться, как, рассыпая красные горячие искры, обрушились в подвал
прогоревшие балки. Прямо на то место, где только что сидели пленники.
- А теперь - наверх! Ну-ка, встань на четвереньки.
Предварительно обмотав руки мокрыми от мочи тряпками, Олег Иваныч оттолкнулся
ногами от Гришиной спины и, подтянувшись, выбрался в горницу. Крыша, как он и
предполагал, рухнула, все вокруг пылало нестерпимым жаром.
- Эй, в метрополитене! Держи пять! - протянув руку вниз, Олег Иваныч вытащил
уцепившегося полузадохшегося Гришаню. Схватил отрока в охапку и выкинул на улицу и, едва
не провалившись обратно в подвал, еле успел выскочить следом.
Не сказать, чтоб на улице было так уж прохладно. Скорее, так же жарко! Пылал весь
квартал! Огонь везде - слева, справа, впереди и сзади.
Они шли перпендикулярно забору - хотя там тоже что-то горело, но Олег Иваныч
помнил, что перед забором должна быть улица... Ага! Вот и она. По краям огонь, впереди дым,
позади... позади ад.
- Вперед, Гриша!
Они бежали все вперед и вперед - и не заметили, как насквозь прошли горевшую
городскую стену. Обожженные, полуголые, закопченные дымом. Адское пламя бушевало
вокруг.
Гриша, споткнувшись, упал:
- Не могу!.. Олег Иваныч... поставь... свечку... Тихвинской...
- Я те дам свечку! А ну, вставай! Ишь, разлегся! Вперед!
Олег рывком поднял на ноги Гришу, взвалил на себя, хотя и сам уже шел из последних
сил. Но - вперед, только вперед! А там...
А, вот! Вот, впереди, кажется, луг... голубеет. Хотя, почему луг? Он же не голубой. Река?
Ха! Небо! Они ж на холме, а впереди - небо. Голубое. Близкое. Самое главное, чистое! Там,
впереди, нет дыма! Значит, нет огня! Нет этого ужасного жара! Вперед... Вперед... Еще
немного...
Последние метры Олег Иваныч уже полз, таща за собою Гришаню. Из последних сил
дополз до полоски сгоревшей травы... И - кубарем покатился вниз, в ров! Туда же последовал
и Гришаня, только менее радикальным образом - не кувыркался через голову, а спустился на
пятой точке.
Олег Иваныч взглянул вверх и, тяжело вздохнув, положил руку отроку на плечо:
- Похоже, приплыли мы с тобою, Гриша. Взгляни-ка!
На краю оврага, нехорошо ухмыляясь, смотрели на них с высокой кручи узкоглазые
воины в рыжих лисьих шапках.
- Вот и комитет по торжественной встрече. Приветствую вас, матадоры! - Олег Иваныч
упал навзничь. Никаких сил уже больше не было.
Непокорный город был сожжен дотла. Стены, дома, деревянные церкви, перевоз. Ничего
больше не было, как не было и людей, защитников Алексина, тех, кто предпочел плен
страшной огненной смерти. Только пепел остался от них, от воинов, от детей и женщин. Был
Алексин - и нет. Пепел и смрад на месте цветущего города. Даже вороны не кружили, каркая,
над пепелищем, ища поживы, - нечего было искать.
Толстый Аксай-бек-мурза на вороном скакуне угрюмо смотрел на реку. Вокруг, сколько
хватало глаз, простиралось татарское войско. Где-то далеко, за холмами, в золоченом шатре
находилась ставка Ахмата, молодого честолюбивого хана. Аксай-бек обернулся на пепелище.
Маленький, никчемный городишко. И такое дикое сопротивление. Сгорели, но не стали рабами.
А если и дальше так пойдет? По всей земле урусов? Никакого войска не напасешься. Аксай-бек
сплюнул в воду и медленно поехал к ханскому шатру. По обеим сторонам дороги сидели,
скрестив ноги, узкоглазые воины в лисьих мохнатых шапках и, прощаясь с павшими
товарищами, тянули унылые песни. Лишь ближайшие кланялись проезжавшему мимо мурзе.
Горе сдавило сердце старого военачальника. На исходе последнего дня сражения пал,
пронзенный урусской стрелой, его младший сын Ахмед. Самый любимый.
Лишь на следующий день после сожжения Алексина достигли посланные Силантием
гонцы ставки Великого князя. Сильно удивлен был Иван Васильевич их сообщением. Алексин?
На кой черт он татарве нужен, Алексин? Помощь? Конечно, пошлем, но... Надо бы переправы
через Оку сторожить борзо. Вот к ним-то, к бродам, и послать основное войско. А Алексин?
Что Алексин? И одного полка хватит. Пусть съездят, посмотрят, чем там алексинцам помочь
можно.
Никто и ничем алексинцам уже не поможет. Полегли все со славою, не посрамили
русского имени. Честь им за это великая!
Посланный Иваном полк обнаружил лишь пепел. Татары уже отошли, было тихо, даже
птицы не пели. Сгоревшие дома, церкви и стены. Стены, впрочем, выгорели не до конца - там,
где была земляная присыпка, хоть что-то осталось. Даже пару раненых удалось откопать. Один,
правда, сразу умер. У остатков другой стены даже искать не стали - слишком все обрушено.
Хотели уж было возвращаться, да вдруг стон слабый услышали из-под земли. Кинулись - еще
одного воина вытащили! В панцире черненом... аль от дыма почерневшем, кто уж теперь
разберет. Плох воин был - обе ноги сломаны. В себя не приходил, стонал только.
Осторожненько на кошму положили, привезли к старшему.
Тот только глянул:
- Господи! То ж Силантий Ржа - воевода... Осторожней несите, черти. Может, и
выживет еще, Бог даст...
Еще не успели отъехать от пепелища татары, как от реки, из густых кустов, скрывающих
жерло подземного хода, вылезли двое - козлобородый Митря и толстый Микола, хозяин
постоялого двора, ныне сгоревшего. Впрочем, пожара эти людишки дожидаться не стали: как
почувствовали, что запахло жареным, так и свалили. Митря-то поначалу, по-простому, на улицу
кинулся, да Микола-толстяк ухватил за рукав, кивнул - не туда, мол. Подбежали к колодцу,
что в углу двора. В колодце лестница оказалась да ход подземный к реке. Тот ход давно Микола
придумал - трупы купцов убиенных в Оку сбрасывать. Вот и сейчас пригодился ход. Пожар да
осаду пересидели, продуктами запасясь, затем, как стихло все наверху, вылезли. Осмот
...Закладка в соц.сетях
