Жанр: Фантастика
Курортная зона
...й я договорюсь с администрацией, это не проблема. А насчет
прикида... Лариса, я ни за что не поверю, что такая эффектная женщина, как ты, собираясь хоть
и на заказное убийство, не кинула в свой кофр пары вечерних платьев.
Лариса чуть натянуто засмеялась. Прозорливая толстуха опять оказалась права.
- Хорошо, - сказала Лариса. - Я буду полностью соответствовать торжественности
момента. В котором часу начало?
- В девять. На втором этаже, в Зале-с-клавикордами. Ты, разумеется, понимаешь, что я
буду играть на фортепиано. Осквернять прикосновением своих пальцев древние, как сама
здешняя земля, клавикорды я не посмею. Тем более что и звучат они как стоны двух
совокупляющихся скелетов.
- Кхм... Если это все, то я пойду?..
- Да, иди. Буду ждать. И еще...
- Да?
- Мне потом будет очень интересно узнать твое мнение о моем творчестве. Успеть
узнать.
- Я обещаю, что ты успеешь. - тихо промолвила Лариса, избегая смотреть Вере в глаза.
В зале и без того непроглядную тьму ноябрьского вечера постарались усилить тем, что не
зажигали электрического света. Зато свечей, причем ароматических, наблюдался явный
избыток: они мерцали в канделябрах на полукругом расставленных столиках (за коими и
размещалась публика), в мраморных ладонях статуй античных богинь и даже на полу, в
зеркальных блюдечках-подставках. Только один угол залы не освещался. Там стояло
фортепиано и должна была выступать Вера.
"Как же она прочтет ноты в темноте? - лениво размышляла Лариса. - Впрочем, как все
творческие личности, наверняка она и свои стихи, и музыку помнит наизусть".
...Лариса действительно нашла что надеть на этот вечер, и теперь в пламени свечей
мерцало ее густо-синего атласа платье. Небольшое декольте целомудренно прикрывалось
прозрачным шарфом, сколотым на груди скромным изумрудом грушевидной формы. Брошь
была недорогая, Лариса это точно знала и потому надела именно ее, помня о своем положении
здесь. Однако, несмотря ни на почти гимназического покроя платье, ни на скромность
украшений и прически, все мужское общество, заполонившее залу, с Ларисы, незаметной
мышкой притаившейся в самом малоосвещенном уголке, глаз не сводило. И Лариса это
чувствовала. Вовсе не потому, что каждое мгновение ловила на себе восхищенные взгляды.
Просто она среди всего приглашенного общества была единственной женщиной. А это тоже
наводило на размышления.
"Почему охотиться приехали только мужчины? Насколько я помню, женщины тоже
принимали участие в охоте, особенно в псовой. Закон "Дворянского гнезда", написанный
женоненавистниками? Вряд ли. Ни у одного из приезжих именитых гостей я не заметила на
пальце обручального кольца. Черт, может, они геи? А что такого? Среди особей высокого рода
издревле было распространено мужеложство. Не отсюда ли пошло выражение "голубая кровь"?
Хм... Но если они геи, то какого, пардон, ляда они все так на меня пялятся, будто я -
единственный предмет их сексуальных вожделений?! А, чепуха! Кстати, бьет девять. И где же
наша гениальная?"
И тут зазвучала музыка.
Нет. Это слишком банальная фраза.
Фортепиано тихо вскрикнуло, как девственница в момент своего первого экстаза, а потом
заплакало - безотчетно и нежно, как плакать могут только счастливые женщины и первые
мартовские капели... И от этой музыки, которую и музыкой-то назвать было сложно, по
публике словно прошелестел ветер. Южный истомный ветер, у которого есть право
переиначивать человеческую жизнь на свой, ветреный манер...
Но музыка оборвалась, так же внезапно, впрочем, как и началась. И из темного угла
зазвучал низкий, размеренный, как падение капель ртути на кусок бархата, голос Веры
Червонцевой:
- Добрый вечер, господа. Вы оказали мне честь тем, что пришли на эту встречу со мной.
Я буду играть для вас и читать вам стихи. И я надеюсь, что музыка, сыгранная мной, и стихи,
мною сочиненные, не станут для вас разочарованием. Впрочем, у каждого из вас есть право
кинуть в меня тухлым яйцом, если мое исполнение вам не понравится. Корзинку с тухлыми
яйцами вы можете попросить у повара. Но это так, к слову. Итак, я начинаю...
Это было сказано по-французски, неплохо сказано, но Лариса не вслушивалась в слова.
Сама мелодика речи кольнула Ларису воспоминанием о фламенге Фриде, о том, как когда-то
пламенноликая женщина (о нет, сущность!) пела голосом Эдит Пиаф. призывая верить в ее
счастье и прийти под сень ее пламенного жилища...
"Я убью ее, Фрида, поверь мне. Я выполню твой заказ. И вернусь к тебе, чтобы ты стала
моим вечным грехом и наслаждением..."
А Червонцева уже играла. Нечто пространное, глубокое и печальное, словно церковный
канон. И пол эту музыку она стала читать:
Желтые скалы вокзала.
Города стылая мгла.
- Господи, как я устала.
А ведь еще не жила.
А ведь еще не успела
Вдоволь наплакаться я...
Ах, какой истово-белой
Мнилась дорога моя!
Мнился в тумане Эдемом
Каждый заброшенный сад.
Прятался маленький демон
В детских моих чудесах.
Все, что прозренье, - позднее,
Вместе с трудом и стыдом
Встало пред жизнью моею
И прорицало о том,
Как мне любить и молиться,
Как мне прощаться и петь.
Как будет Божия птица
Вечно в глаза, мне глядеть...
Только тяжел этот камень.
И этот крест - не по мне.
Впрочем, хотел бы и Каин
Быть на иной стороне.
Чтоб не бежать своей тени,
Чтоб не слыхать воронья...
Боже, скажи мне: Ты с теми
Или с такими, как я?!
Мне бы еще хоть мгновенье,
Слез бы еще хоть чуть-чуть:
Пасть пред Тобой на колени,
Руки к Тебе протянуть:
Смилуйся, Господи Боже,
Душу мою исцели!
Оземь ударившись, может.
Не поднимусь я с земли.
Не поднимусь. Не восстану.
Слишком душой тяжела.
Господи, как я устала.
А ведь еще не жила.
...Темные минорные аккорды закончили стихотворение. Но аплодисментов не было.
Лариса посмотрела вокруг - все сидели как зачарованные, значит, аплодисментов и не
предполагалось. Полагалось только внимать этой темной мистерии и терпеть неизвестно откуда
взявшийся за спиной сквозняк. Впрочем, на сквозняк Лариса вскоре перестала обращать
внимание. Она упивалась моментом. Она слушала стихи женщины, которую ей предстояло
убить. Она ощущала себя стрелой, уже пущенной из тугого лука и обязанной поразить цель. Но
ведь можно растянуть удовольствие смертоубийственного действа, точно провидя, каким будет
финал. Чуть замедлить ход времени. Чуть увеличить дальность полета. Чтобы дать
возможность жертве хотя бы...
Читать стихи.
Ты вернешь мои книги, слова ненаписанных песен.
Я верну тебе память и боль, что срастается с ней.
Мы не встретимся, милый, хоть мир до нелепого тесен.
Ибо встретиться нам - значит, сделать весну холодней.
Мы не встретимся, милый. Ты ангел, ты бродишь по раю -
Под босыми ногами шуршит золотая трава...
И конечно, ты прав. Я сама себе путь выбираю.
Точно так же как к песням своим подбираю слова.
И хотя ты теперь так возвышен и девственно грозен,
И твой лик - как икона, и нет тебя части со мной...
Ты любил целовать меня в губы на жгучем морозе
И потом провожать до калитки на тверди земной.
Что ж, разлук серебро, разделяй же и властвуй над нами!
В одиночестве как-то вольнее и глубже дышать.
...Я верну тебе то, что зовется счастливыми снами.
Возврати же мне то, что зовет беспокойством душа.
Только знай: все отдав и забыв, ты проснешься однажды.
Оттого что уже нестерпима немая тоска.
И ты будешь метаться, снедаемый странною жаждой.
В каждой книге забытой пытаясь меня отыскать.
И, себя проклиная, что не было нужного слова,
Что разрушен твои дом и слезами окончен хорал,
Ты откроешь в раю свои излюбленный том Гумилева
И припомнишь, как мне его, с ритма сбиваясь, читал.
- Divinement! - тихо сказал кто-то совсем рядом с Ларисой.
Нет.
Кощунственно.
Кощунственно сидеть и знать, что ты имеешь полное право истинного убийцы прервать
это хоть сейчас. И больше никогда не слышать ее стихов. Ни уже написанных. Ни тех, которым
ты не дашь возникнуть...
Благо что выход из залы был прямо за спиной Ларисы. Она вышла, нет, выбежала так,
словно за нею кто-то гнался. Или гналась.
Например, ее собственная, пущенная ее же, Ларисиною, рукою убийственная стрела.
Глава десятая
ЛИШЬ У ПРАВЕДНИКОВ СОН НЕНАРУШИМ
Каждая ночь должна иметь свое меню.
Бальзак
Последнюю пару лет Ларису периодически терзала бессонница (Нарик еще потешался:
"Приходят к тебе души убиенных клиентов и вопиют об отмщении!"). Поэтому, отправляясь в
курортную зону, девушка на всякий случай запаслась снотворным с благословения своей
огненнолицей патронессы фламенги. Хотя до сегодняшнего вечера она о лекарствах и не
вспоминала: суровая должность младшей кастелянши, непривычный режим дня, да еще и
постоянный эмоциональный самоконтроль выматывали Ларису так, что она приходила в свой
коттедж, в полусонном состоянии принимала душ и тут же валилась спать - будто в черный
ящик проваливалась.
Но вечер Червонцевой растравил Ларисе душу. Настроение было какое-то тусклое,
рваное, неверное, словно фальшивая нота. Почему-то вспоминалось черно-серое, ненавистное
детство, вечно надменным Старик, сотворивший из нее монстра... Вспоминались бесконечные
дачные летние тренировки...
И Артур.
Особенно Артур. Почему-то.
Первый и единственный по-настоящему любимым мальчик-мужчина.
Лариса полтора часа бесцельно провалялась в кровати. Сон не шел. Значит, следовало
принимать меры.
Коробочка с быстрорастворимыми таблетками разрешенного Минздравом донормила
стояла вместе с прочими лекарствами и Ларисиной немудреной косметикой (не брать же с
собой коллекцию от "Макс Фактор", собираясь играть роль кастелянши!) в навесном
зеркальном шкафчике в душевой комнате. Лариса, не зажигая света, встала и пошла за
лекарством...
И замерла, словно ее жидким азотом окатили.
В душевой комнате ее коттеджа кто-то был.
Сейчас.
На данный момент.
Хотя вся информация Ларисиных органов чувств говорила об обратном.
Да, из крана тихо каплет вода... Так это с утра сама забыла плотней завернуть. Да, тень от
полотенца видится несколько искаженной. Так, может, потому, что сейчас Лариса пялится на
эту злосчастную тень не под тем углом?
Достаточно. Пора брать свои страхи под строгий учет и контроль. А то так и
растопыренная бритвенно-острая пятерня дедушки Фредди Крюгера привидится торчащей из
унитаза! Лариса решительно шагнула в душевую, словно подчиняя свои действия внутреннему
счету, не дающему успеть подумать о страхе.
Р-раз! Включить свет. Молочная яркость ламп режет глаза и развеивает любые намеки на
страхи.
Два! Хладнокровно подойти к шкафчику и спокойно глянуть в его зеркальную
поверхность. Ну чего испугалась, дурочка-убийца? Своего собственного отражения:
расширенные глазищи на меловом лице, пальцы, мертво вцепившиеся в синтетические кружева
нелепого турецкого пеньюара?
Три! Открыть шкафчик, взять лекарство, крепко завернуть кран на раковине и - вон из
душевой, по дороге гася свет.
Жива?
Жива.
Тогда почему коленки дрожат? У Ларисы Бесприданницевой дрожат коленки! Силы
небесные! У той, которая однажды беспристрастно наблюдала за агонией заказанного клиента,
мучительно медленно растворявшегося в баке с соляной кислотой, дрожат коленки от страха!
Это просто ненормально.
Здесь бы надобно лекарство позабористей донормила. Чтоб выпить и вырубиться, не видя
снов, не ведая страхов. Но приходится довольствоваться тем. что есть, поскольку никто не
должен даже случайно обнаружить, что эмоционально стабильная и психически здоровая
кастелянша Раиса Данникова имеет в своей аптечке и употребляет на сон грядущий, к примеру,
хлозепид. Ни-ни! Мы люди нормальные! И потому довольствуемся тем, что продается в
аптеках без особого рецепта (и ни хрена потому не помогает). Ладно, хватит рассуждений!
Лариса растворила в стакане сразу пяток таблеток и выпила шипучую взвесь не поморщившись.
Все. В постель, в постель. В объятия сна...
Стоп.
А разве плюшевая занавеска на окне была так отодвинута? Лариса точно помнила - она
плотно задергивала шторы. И... Ей чудится или в самом деле какие-то тени мелькают за окном
ее жилища?
На эту тему Лариса порассуждать не успела - таблетки, как ни странно, сработали. Сон.
тяжелый, похожий на забытье, на то, что с тобой происходит, когда укачивает в автобусе,
снизошел-таки на профессиональную отравительницу. Лариса даже захрапела, чего с нею
никогда ранее не случалось.
А из накрепко завернутого крана снова начала медленно капать вода.
...Ларисе снился удивительный сон. Вообще-то своих снов она боялась, потому что в
основном это были тяжелые, клейкие, привязчивые кошмары на тему ее профессии. А сейчас ей
снилось нечто совершенно сну убийцы-отравительницы несвойственное.
Будто бы она, Лариса Бесприданницева, стала двадцатилетней девушкой из приличной
семьи, закончила с отличием библиотечный техникум и, гордо держа в руках красный диплом,
пришла устраиваться на работу в городскую библиотеку.
Руководство библиотеки (в образе респектабельной, слегка строгой, но в целом
доверительно-добродушной к молодым кадрам дамы) внимательно изучило Ларисины
документы и заявило:
- Вы приняты, деточка. Трудитесь и гордитесь своей профессией. Ведь она несет людям
свет знаний, без которых человеку не жить!
Лариса и принялась трудиться. Ей очень ярко снилось, как она выдает книги читателям,
устраивает библиографические обзоры и занимается расстановкой книг... А потом сон чуть
изменился. Лариса как бы увидела себя со стороны, стоящей в кабинете своей библиотечной
начальницы. Начальница торжественно вручила Ларисе грамоту.
- За неоценимый вклад в развитие библиотечного дела! - прогудели где-то в вышине
фанфары.
Грамота Ларисе была очень приятна. А вот то. что последовало за грамотой - нежные
поцелуи начальства, - как-то непонятно.
- Что вы делаете? - удивилась Лариса, пытаясь защититься расписанной сусальным
золотом грамотой от становящихся все более страстными поцелуев. - Разве это предписано
Таблицами библиотечно-библиографической классификации?
Ответ Ларису потряс до глубины души:
- Il est impossible de retenir mon amour de toi. Je surmonterai toutes les barrieres pour un de
rattouchemenl vers tes levres!
Лариса и во сне не утратила способностей к языкам, хотя ее и удивило, что библиотечная
начальница объясняется ей в нежной страсти по-французски.
- Как вы можете?! - попыталась воззвать Лариса к нравственному чувству своей
патронессы. - Это неприлично! Это даже противоестественно!
- Нет ничего неприличного в вожделении! Умм. Неприлично не давать вожделению
выхода! Ах моя прелесссть! Какие курчавые волосики! - получила на это в ответ Лариса и
непосредственно за этими словами почувствовала, что сон становится из
профессионально-библиотечного каким-то разнузданно-эротическим: патронесса дала волю
своим ласкам, так что Лариса даже невольно застонала. На что услышала следующее:
- Ах, детка, как ты очаровательна, ты настоящее-сокровище среди всех женщин! Я
жажду слиться с тобой в экстазе! Твоя нагота... о-о... это такое зрелище ма бель!
- Ого! - Ларисе такой сон переставал нравиться. - Вы что, такие вещи со всеми
новенькими, что поступают к вам на работу, вытворяете?
- Non! Tu es tellement fou la seule femme, la possession par qui je voulu!
И тут весьма вовремя, а возможно и наоборот, Ларисин сон перешел в стадию трезвого и
гневного пробуждения. Она открыла глаза...
Какие уж тут библиотечные работники!
Какие уж тут грамоты за большой вклад в развитие пропаганды книги!
Черт побери!
К телу уже обнаженной Ларисы страстно приник неизвестный растелешенный мужчина,
показавшийся просто отвратительным: липкий от пота, возбужденный до предела, да еще и
пропитанный запахом дешевого одеколона "Султан", который Лариса просто ненавидела!
- Да как ты смеешь, скотина! - Лариса хотела было руками провести безотказный
защитный и очень болевой прием, но навалившийся на нее подлец это предусмотрел: руки
Ларисы он крепко примотал какими-то дрянными шнурками к прутьям кроватной спинки.
Лариса подергалась-подергалась, но поняла, что если и освободит руки, то только напрочь
выкрутив их из плечевых суставов. Тогда она принялась лягаться, причем не абы как, а с
учетом техники кунг-фу и айкидо. Пару раз она попала злодею пяткой в нос и раз пять -
стопой в челюсть. Но оказалось, что приемы, которые уже свалили бы нормального человека
замертво, этому похотливому мерзавцу были что укусы комара. Он подложил Ларисе под
ягодицы подушечку, раздвинул ее намертво сведенные коленки, и тут Лариса принялась
хохотать. Не нарочно, от души: очень уж получалась комичная ситуация - ее,
убийцу-отравительницу, знатока боевых искусств, уже буквально начал насиловать
неизвестный засранец, к тому же невосприимчивый ко всякому женскому сопротивлению.
Хохотом Лариса преследовала еще пару целей: в женщину, которая от души хохочет,
колыхаясь и извиваясь всем телом, трудновато, кхм. прицелиться. Да и у какого мужчины
сохранится п первоначальной силе желание, когда женщина так презрительно ржет над его
эрекцией? А может, и еще кое над чем...
Но этот темный тип (в комнате ведь было темно!" был какой-то уникальный в своем
сладострастном упрямстве. Плевать ему было на сопротивление, на хохот, а потом и на целый
поток отборного, потрясающего мата, которым поливала паразита Лариса. Так что весь акт
сопровождался следующим диалогом.
- Ты, ..., кобель..., куда суешь свой...!
- Mon petit bonbon! O-o-o!
- Да чтоб тебе ... прищемить! Ах ты, ...! Не лапай меня, ..., ты не в лабазе! - вопила в
ответ "моя конфетка".
- О-о-умм! Ma brioche!
- Я тебе не булочка, жеребец похотливый! Мне твоя французская любовь на... не нужна!
А ну кончай и слазь с меня! Скотина, скотина, скотина!!!
В ответ мерзавец выдыхал какие-то скабрезные французские комплименты и сравнения,
двигаясь все быстрее, а Лариса отвлеченно подумала о том, что ее нежданного и нежеланного
постельного посетителя явный заскок на кондитерские изделия. Потому что ее груди
напоминают ему чаши со взбитыми ел инками и спелой земляникой, губы - кокосовый зефир,
а ягодицы - свежеиспеченные круассаны с помадной начинкой. Забавно (было бы забавно,
если б он не делал так, потому что ей уже противно морально и ощутимо больно физически.
Такое впечатление, что у него член размером с брандспойт! А это не ее размер). Похоже, ее
охаживает повар (но всех местных поваров она знает, ни один из них по массе не проходит!),
либо мужик проголодался не только по сексу.
- Да когда ж ты уже ...! - проорала разозленная Лариса, и тут ее ночной визитер резко
дернулся и громко застонал.
- Все, приехали, вылазь, станция конечная, - буркнула Лариса, чувствуя себя
оплеванной и растерзанной. Во влагалище будто сунули моток колючей проволоки. Но даже не
это было самым поганым. Само осознание факта, что ее изнасиловали! Ее! Да еще в таком
приличном месте, где собирается только гербовое дворянство! Гадость!
- Merci, - благодарно выдохнул насильник и словно стёк, как кисель, с Ларисиного
тела. Только его ладонь все еще гладила ее живот...
И тут Лариса завопила благим матом.
Потому что это была не человеческая ладонь. Вообще не ладонь! Лапа.
Здоровенная медвежья лапа.
И рядом с Ларисой на постели лежал самый настоящий медведь. И глядел на орущую
женщину ласковыми медвежьими глазами.
- Помогите! - Лариса не пожалела всей мощи своих легких. - Помогите-э-э-э!
К слову, это было первый раз, когда Лариса Бесприданницева кричала слово "помогите".
И в комнате вдруг, как по волшебству, вспыхнула зеркальная люстра. И свет принялся
отражаться, дробиться, ломаться в остальных зеркальных поверхностях, которыми, как уже
было указано однажды, жилая комнатка младшей кастелянши прямо-таки изобиловала... И тут
медведя-насильника наконец проняло. Он свечкой (при своих-то габаритах!) взвился с кровати
и заревел. Но разве мог сравниться его убогий, не имеющий даже полной октавы рев с
непрекращающимися пронзительными и виртуозными воплями Ларисы! Лариса вопить-то
вопила, но тем не менее сохраняла полное сознание и способность наблюдать за
происходящим. Благо теперь в комнате было достаточно светло... И вот чему она, Лариса
Бесприданницева, оказалась хоть и не молчаливой, но свидетельницей.
Медведь метался по комнате. Кстати, он лишь поначалу и со страху показался Ларисе
высоченной громадиной. Лариса пригляделась внимательнее и поняла, что высота животины
вполне адекватна росту просто высокого мужчины. Причем худого мужчины. Медведь слепо
тыкался во все углы, взревывая благим матом, когда в какой-нибудь зеркальной поверхности
появлялось его отражение.
- Так ты не любишь зеркал, тварь! - догадалась Лариса и поняла, что теперь настал час
ее мести этой зверюге за бессовестное насилие и прочую наглость. Лариса кое-как (вот теперь
эти шнурки почему-то легко разорвались!) освободила руки, мгновенно выхватила из комода
свое зеркальце размером с блюдце и с торжествующими воплями принялась пускать в
медведя-маньяка "солнечные" зайчики:
- Это тебе за "сладкую булочку"! Это - за "взбитые сливки"! А это - за то, что ты
посмел меня ... своим отвратительным ...! У меня от твоего ... до сих пор там все чешется!
Ох, лучше бы она этого не делала! Лучше бы не разлетаться по комнате сверкающим
зеркальным бликам! Потому что вспышки отраженного света, попав на медвежью шкуру,
заставили ее мгновенно в этом месте запылать каким-то синеватым пламенем. В комнате
завоняло паленой шерстью и горелым мясом... И как ни ярилась на насильника Лариса, но от
этого жутковатого неаппетитного зрелища ей стало не по себе. А уж от следующего зрелища...
Паленый медведь, покачиваясь, замер перед кроватью на задних лапах. Поднял передние,
словно потягивался после долгой спячки, и медвежье обличье стало сползать с него, как
целлофановая упаковка - с подарка. Только перед Ларисой теперь стоял отнюдь не подарок, и,
хотя она, прилипнув лопатками к стене, выставила перед собой зеркальце как щит, было ясно:
этому все зеркала мира - тьфу.
Отвратительное существо теперь само было каким-то зеркально-бронзовым. Стояло оно
на паре ощетиненных острыми серповидными наростами лап, двумя другими парами лап,
похожих на вешалки для колюще-режущих пыточных инструментов, существо медленно
помавало вокруг себя, словно пыталось осязать воздух. Мощное тулово напоминало покрытую
бронзовой краской и слегка сгоношенную спереди и сзади цистерну, вроде тех, в которых
раньше принято было развозить квас. Правда, на цистернах никогда не имелось экзоскелета,
отливающего темным металлом. И никогда не было у цистерн пугающего вида трапециевидной
головы, оснащенной несколькими парами челюстей, странного вида наростами на месте ушей и
блестящими, как начищенная медь, округлыми здоровенными рогами. Еще на этом подобии
головы имелось нечто аналогичное, ну, не глазам, а. скажем так, органам зрения. И эти органы
сейчас явно уставились на оцепеневшую и уже неспособную кричать Ларису.
Существо бодренько пошевелило жвалами, пощелкало челюстями и вдруг с противным
xpycтoм ломающегося хитина распустило за спиной плотные, масленно блестящие
непрозрачные крылья.
"Как у жука", - отстраненно подумала Лариса. Следующей мыслью было: "Да ведь это и
есть жук! Жук-монстр! Мало того что он меня оттрахал супротив моей воли, так теперь еще,
наверное, и сожрет. Тоже, не спрашивая согласия. Точно, сожрет. То-то он меня то с булочкой
сравнивал, то про варенье вспоминал да конфеты... Насекомые любят сладкое..."
И, словно защищая Ларисино сознание от полного помрачения, в мозгу у нее завертелась
старинная веселая детская песенка, правда, с незначительными изменениями в тексте:
Встаньте, дети, встаньте в круг!
Ты мой друг, я твой друг!
Нас сожрет здоровый жук -
Прямо сразу двух!
Никогда он не ворчал,
Не кричал,
Не рычал.
Только челюстью стучал -
Громко плакать запрещал!
Покормили мы жука,
Толстяка,
...лака!
Жрет он даже мужика
И электрика!
...К чему приплелся "электрик". Ларисино сознание не уяснило. Видимо, рифмы ради. Но
зато после песенки к Ларисе пришла здравая мысль перед лицом щелкающей челюстями
опасности:
"Живой не дамся. Раз уж так все вышло - у меня есть имплантат. Я знаю, как и куда надо
надавить себе на кожу, чтоб в кровь сразу проникла смерть. И - "прощайте, скалистые горы"!
Сдохну под неизвестным именем и не выполнив своего дела. И испугавшись какого-то жука!
Вот сволочь!"
Лариса швырнула в жука зеркальцем. Зеркальце разбилось об один из рогов. С этаким
медно-стеклянным звоном.
- Жрать меня будешь? Хрен с тобой! - зло сказала Лариса чудовищу. - Подавишься!
Изжога замучит! Le morceau puant de merde!
И потянулась ладонью к себе под грудь, куда была имплантирована смертоносная
капсула.
И застыла, не в силах больше сделать ни одного движения.
Сразу по двум причинам.
Первая: никакого имплантата у Ларисы в теле больше не было. И мелась только едва
ощути мая пальцем царапинка, мгновенно лишившая Ларису упования на собственное
могущество и взрывоопасность. Вынули из гранаты запал, отломили у стрелы наконечник, и
прошло это как-то чересчур незаметно. Только... Какое же она теперь оружие? Какая из нее
носительница смерти (знание боевых мозголомных искусств не в счет)?
Но это все мелочи по сравнению со второй причиной .
Вторая причина вышла (точнее, вышли ) из душевой комнаты. И хотя пришедшие
выглядели как вполне респектабельные мужчины (в одном Лариса опознала князя Жупаева, в
другом - барона Людвига фон Вымпеля, недавно приехавших гостей), женщину опять
пронизал страх, безотчетный и бесконтрольный. Даже насильника медведя-жука Лариса так не
боялась, как этих двух прилично одетых и деликатно старающихся не смотреть на ее наготу
джентльменов.
Князь и барон бесстрашно подошли к жукообразному чудищу и, не церемонясь, застучали
кулаками по его коряво-шипастому экзоскелету.
- Немедленно прекратите это безобразие, Ежинский! - требовал при этом князь
Жупаев.
- Дер фюрст Ежински, ви есть опять нарушайль наш правиль! Это недопустимо есть
нихт! Развратным похотливей - вот ви есть
...Закладка в соц.сетях
