Жанр: Фантастика
Война богов
...ступательный пафос.-- Да, да. Коваленко много болтала
лишнего. Кто-то ушел из дома, кто-то в кого-то влюбился, кто-то
читал стихи. Она очень, очень несобранная, эта Коваленко! Ну
что же, тогда все понятно, и... и ничего страшного. Отец
Люберецкой — виднейший руководитель, гордость нашего города. И
Вика очень серьезная девушка.
— Я могу идти?
— Что? Да, конечно. Видишь, как все просто решается,
когда говорят правду. Твоя подруга Коваленко очень, очень
несерьезный человек.
— Я подумаю об этом,--сказала Искра и вышла. Она
торопилась к несерьезному человеку, зная, что любопытная
подружка непременно ждет ее во дворе школы. Ей необходимо было
объяснить кое-что про сплетни, длинный язык и легкомысленную
склонность к откровениям.
Зиночка весело щебетала в обществе двух десятиклассников
Юрия и Сергея, а вдали маячил Артем. Искра молча взяла подружку
за руку и повлекла за собой; Артем двинулся было за ними, но
одумался и исчез.
— Куда ты меня тащишь?
Искра завела Зину за угол школы, втиснула в закуток у
входа в котельную и спросила без предисловия:
— Ты кто--идиотка, сплетница или предатель? Вместо ответа
Зиночка тут же вызвала на помощь слезы. Она всегда прибегала к
ним в затруднительных случаях, но на сей раз это было ошибкой.
— Значит, ты предатель.
— Я? — Зина враз перестала плакать.
— Ты что наговорила Валендре?
— А я наговорила? Она поймала меня в уборной перед
зеркалом. Стала ругать, что верчусь и... кокетничаю. Это она
так говорит, а я вовсе не кокетничаю и даже не знаю, как это
делают. Ну, я стала оправдываться. Я стала оправдываться, а она
— расспрашивать, подлая. И я ничего не хотела говорить,
честное слово, но... все рассказала. Я не нарочно рассказала,
Искорка, я же совсем не нарочно.
Осторожно всхлипывая, Зиночка говорила что-то еще, но
Искра уже не слушала, а размышляла. Потом скомандовала:
— Утрись, и идем к Люберецким.
— Куда? — От удивления Зиночка мгновенно перестала
всхлипывать.
— Ты подвела человека. Завтра Вику начнет допрашивать
Валендра, и нужно, чтобы она была к этому готова.
— Но мы же никогда не были у Люберецких.
— Не были, так будем. Пошли!
Вика гордилась своим отцом не меньше, чем Искра мамой. Но
если Искра гордилась про себя, то Вика — открыто и
победоносно. Гордилась его наградами: орденом боевого Красного
Знамени за гражданскую войну и орденом за высокие достижения в
мирном строительстве. Гордилась его многочисленными именными
подарками от наркома, фотоаппаратами и часами, радиоприемниками
и патефонами. Гордилась его статьями, его боевыми заслугами в
прошлом и его прекрасными делами в настоящем.
Мать Вики давно умерла. Первое время с ними жила тетя --
сестра отца; позднее она вышла замуж, переехала в Москву и
навещала Люберецких нечасто. Хозяйство вела домработница, быт
был налажен, девочка росла и развивалась нормально, и тете не о
чем было особенно беспокоиться. Беспокоился всегда сам
Люберецкий. И с каждым годом беспокоился все больше именно
потому, что дочь нормально росла и нормально развивалась.
Беспокойство выражалось в крайностях. Страх за нее породил
машину, доставлявшую Вику в школу и из школы, в театр и из
театра, за город и домой. Желание видеть ее самой красивой
привело к заграничным нарядам, прическам и шубкам, которые были
бы впору молодой женщине, а не девочке, только-только
начинавшей взрослеть. Он сам невольно торопил ее развитие,
гордился, что развитие это обогнало ее сверстниц, и тревожился
замкнутостью дочери, не догадываясь, что замкнутость Вики и
есть результат его воспитания.
Вика очень гордилась отцом и очень тяготилась
одиночеством. Но была самолюбива, больше всего боялась, что
кто-нибудь вздумает ее жалеть, и поэтому внезапный визит
девочек был ей неприятен.
— Извини, мы по важному делу,-- сказала Искра.
— Какое зеркало! — ахнула Зина: зеркала были ее
слабостью.
— Старинное,-- не удержалась Вика.-- Папе подарил
знакомый академик.
Она хотела провести девочек к себе, но на голоса вышел
папа — Леонид Сергеевич Люберецкий.
— Здравствуйте, девочки. Ну, наконец-то и у моей Вики
появились подружки, а то все с книжками да с книжками. Очень
рад, очень! Проходите в столовую, я сейчас подам чай.
— Чай может подать Поля,-- с легким неудовольствием
сказала Вика.
— Может, но я лучше,-- улыбнулся отец и ушел на кухню. За
чаем Леонид Сергеевич ухаживал за девочками, угощал пирожными и
конфетами в нарядных коробках. Искру и Зину смущали пирожные:
они привыкли есть их только по великим праздникам. Но отец Вики
при этом шутил, улыбался, и ощущение чужого праздника, на
котором они оказались незваными гостями, постепенно оставило
девочек. Зиночка вскоре завертелась, с любопытством разглядывая
хрусталь за стеклами дубового буфета, а Искра неожиданно
разговорилась и тут же поведала о беседе с учительницей.
— Девочки, это все несерьезно.-- Отец Вики тем не менее
почему-то погрустнел и тяжело вздохнул,-- Никто Сергея Есенина
не запрещал, и в стихах его нет никакого криминала. Надеюсь,
что ваша учительница и сама все понимает, а разговор этот, что
называется, под горячую руку. Если хотите, я позвоню ей.
— Нет,-- сказала Искра.-- Извините, Леонид Сергеевич, но
в своих делах мы должны разбираться сами. Надо вырабатывать
характер.
— Молодец. Должен признаться, я давно хотел с вами
познакомиться, Искра. Я много наслышан о вас.
— Папа!
— А разве это тайна? Извини.-- Он снова обратился к
Искре: — Оказалось, что я знаком с вашей мамой. Как-то
случайно повстречались в горкоме и выяснили, что виделись еще в
гражданскую, воевали в одной дивизии. Удивительно отважная была
дама. Прямо Жанна д'Арк.
— Комиссар,-- тихо, но твердо поправила Искра. Она ничего
не имела против Жанны д'Арк, но комиссар был все же лучше.
— Комиссар,-- согласился Люберецкий.-- А что касается
поэзии в частности и искусства вообще, то мне больше по душе
то, где знаки вопросительные превалируют над знаками
восклицательными. Восклицательный знак есть перст указующий, а
вопросительный — крючок, вытаскивающий ответы из вашей головы.
Искусство должно будить мысли, а не убаюкивать их.
— Не-ет,-- недоверчиво протянула Зиночка.-- Искусство
должно будить чувства.
— Зинаида! — сквозь зубы процедила Искра.
— Зиночка абсолютно права,-- сказал Леонид Сергеевич.--
Искусство должно идти к мысли через чувства. Оно должно
тревожить человека, заставлять болеть чужими горестями, любить
и ненавидеть. А растревоженный человек пытлив и любознателен:
состояние покоя и довольства собой порождает леность души. Вот
почему мне так дороги Есенин и Блок, если брать поэтов
современных.
— А Маяковский? — тихо спросила Искра.-- Маяковский есть
и остается лучшим, талантливейшим поэтом нашей советской эпохи.
— В огромнейшем таланте Маяковского никто не
сомневается,-- улыбнулся Леонид Сергеевич.
— Папа был знаком с Владимиром Владимировичем,--
пояснила Вика.
— Знаком? — Зина живо развернулась на стуле.-- Не может
быть!
— Почему же? — сказал отец.-- Я хорошо знал его, когда
учился в Москве. Признаться, мы с ним отчаянно спорили, и не
только о поэзии. То было время споров, девочки. Мы не
довольствовались абсолютными истинами, мы искали и спорили.
Спорили ночи напролет, до одури.
— А разве можно спорить с...-- Искра хотела сказать "с
гением", но удержалась.
— Спорить не только можно, но и необходимо. Истина не
должна превращаться в догму, она обязана все время испытываться
на прочность и целесообразность. Этому учил Ленин, девочки. И
очень сердился, когда узнавал, что кто-то стремится перелить
живую истину в чугунный абсолют.
В дверь заглянула пожилая домработрица:
— Машина пришла, Леонид Сергеевич.
— Спасибо, Поля.-- Леонид Сергеевич встал, задвинул на
место стул.-- Всего доброго, девочки. Пейте чай, болтайте,
слушайте музыку, читайте хорошие стихи. И, пожалуйста, не
забывайте о нас с Викой.
— Ты надолго, папа?
— Раньше трех с совещаний не отпускают,-- улыбнулся отец
и вышел.
Искра долго вспоминала и случайную встречу, и возникший
вдруг разговор. Но тогда, слушая немолодого (как ей казалось)
человека с молодыми глазами, она со многим не соглашалась,
многое пыталась оспорить, над многим намеревалась поразмыслить,
потому что была человеком основательным, любившим докапываться
до корней. И шла домой, раскладывая по полочкам услышанное, а
Зиночка щебетала рядом:
— Я же говорила, что Вика золотая девчонка, ведь говорила
же, говорила! Господи, восемь лет из-за тебя потеряли. Какая
посуда! Нет, ты видела, какая посуда? Как в музее! Наверное, из
такой посуды Потемкин пил.
— Истина,-- вдруг неторопливо, точно вслушиваясь,
произнесла Искра.-- Зачем же с ней спорить, если она — истина?
— "В образе Печорина Лермонтов отразил типичные черты
лишнего человека..." — Зина очень похоже передразнила
Валентину Андроновну и рассмеялась.-- Попробуй, поспорь с этой
истиной, а Валендра тебе "оч. плохо" вкатит.
— Может, это не истина? — продолжала размышлять Искра.--
Кто объявляет, что истина — это и есть истина? Ну, кто? Кто?
— Старшие, — сказала Зиночка.-- А старшим — их
начальники... А мне налево, и дай я тебя поцелую.
Искра молча подставила щеку, дернула подружку за
светло-русую прядку, и они расстались. Зина бежала, нарочно
цокая каблучками, а Искра шла хоть и быстро, но степенно и
тихо, старательно продолжала думать.
Мама была дома и, как обычно, с папиросой: после той
страшной ночи, когда за нею случайно подсмотрела Искра, мама
стала курить. Много курить, разбрасывая по всей комнате пустые
и начатые пачки "Дели".
— Где ты была?
— У Люберецких.
Мама чуть приподняла брови, но промолчала. Искра прошла в
свой угол, за шкаф, где стояли маленький столик и этажерка с ее
книгами. Пыталась заниматься, что-то решала, переписывала, но
разговор не выходил из головы.
— Мама, что такое истина?
Мать отложила книгу, которую читала внимательно, с
выписками и закладками, сунула папиросу в пепельницу, подумала,
достала ее оттуда и прикурила снова.
— По-моему, ты небрежно сформулировала вопрос. Уточни,
пожалуйста.
— Тогда скажи: существуют ли бесспорные истины. Истины,
которые не требуют доказательства.
— Конечно. Если бы не было таких истин, человек остался
бы зверем. А ему нужно знать, во имя чего он живет.
— Значит, человек живет во имя истины?
— Мы--да. Мы, советский народ, открыли непреложную
истину, которой учит нас партия. За нее пролито столько крови и
принято столько мук, что спорить с нею, а тем более сомневаться
— значит предавать тех, кто погиб и... и еще погибнет. Эта
истина — наша сила и наша гордость. Искра. Я правильно поняла
твой вопрос?
— Да, да, спасибо,-- задумчиво сказала Искра.--
Понимаешь, мне кажется, что у нас в школе не учат спорить.
— С друзьями спорить не о чем, а с врагами надо драться.
— Но ведь надо уметь спорить?
— Надо учить самой истине, а не способам ее
доказательства. Это казуистика. Человек, преданный нашей
истине, будет, если понадобится, защищать ее с оружием в руках.
Вот чему надо учить. А болтовня не наше занятие. Мы строим
новое общество, нам не до болтовни.-- Мать бросила в пепельницу
окурок, вопросительно поглядела на Искру.-- Почему ты спросила
об этом?
Искра хотела рассказать о разговоре, который ее
растревожил, о восклицательных и вопросительных знаках, по
которым Леонид Сергеевич оценивал искусство, но посмотрела в
привычно суровые материнские глаза и сказал:
— Просто так.
— Не читай пустопорожних книг, Искра. Я хочу проверить
твой библиотечный формуляр, да все никак не соберусь, а мне
завтра предстоит серьезное выступление.
Формуляр Искры был в полном порядке, но Искра читала и
помимо формуляра. Обмен книгами в школе существовал, вероятно,
еще с гимназических времен, и Искра уже знала Гамсуна и
Келлермана, придя от "Виктории" и "Ингеборг" в странное
состояние тревоги и ожидания. Тревога и ожидание не отпускали
даже по ночам, и сны ей снились совсем не формулярного
свойства. Но об этом она не говорила никому, даже Зиночке, хотя
Зиночка о подобных снах частенько говорила ей. Тогда Искра
очень сердилась, и Зина не понимала, что сердится она за
угаданные сны.
Разговор с матерью укрепил Искру в мысли о существовании
непреложных истин, но кроме них существовали и истины спорные,
так сказать, истины второго порядка. Такой истиной, в
частности, было отношение к Есенину, которого Искра все эти дни
читала, учила наизусть и кое-что из которого переписывала в
тетрадь, поскольку книга подлежала скорому возврату. Она
переписывала тайком от матери, потому что запрет, хоть и не
гласный, все же действовал, и Искра впервые спорила с
официальным положением, а значит, и с истиной.
— А я давно все понял,-- сказал Сашка, когда она поведала
ему о своих сомнениях.-- Есенину просто завидуют, вот и все. И
хотят, чтобы мы его забыли.
Такое простое объяснение Искру устроить не могло. А
посоветоваться было не с кем, и она, основательно подумав,
решила расспросить при случае Леонида Сергеевича.
В школе царила тишина, словно не было неприятного
разговора среди парт первоклашек, не было чтения крамольных
стихов, да и самого вечера у Артема тоже вроде бы не было.
Валентина Андроновна никого больше не вызывала, при встречах
милостиво улыбалась, и Искра решила, что Леонид Сергеевич прав:
случилось под горячую руку. Никто не путал порядок вещей,
истины оставались истинами--такими же чистыми, недоступными и
манящими, как восьмитысячники Гималаев. Искра по-прежнему
усердно занималась, читала стихи и неформулярные романы, играла
в баскетбол, ходила с Сашей в кино или просто так и регулярно
выпускала стенгазету, поскольку была ее главным редактором.
Глава четвертая
Строго говоря, Зиночка постоянно жила в сладком состоянии
легкой влюбленности. Влюбленность являлась насущной
необходимостью, без нее просто невозможно было бы существовать,
и каждое первое сентября, заново возвращаясь в класс, Зиночка
срочно определяла, в кого она будет влюблена в данном учебном
году. Выбранный ею объект и не подозревал, что стал таковым:
Зиночка не усложняла свою жизнь задачей кому-то
понравиться — ей вполне хватало того, что сама она считала
себя влюбленной, мечтала о взаимности и страдала от ревности.
Это была прекрасная жизнь в мечтах, но в этом году старый
способ себя почему-то не оправдал, и Зиночка пребывала в
состоянии страшного желания куда-то все время бежать и в то же
время оставаться на месте и ждать, ждать нетерпеливо и
отчаянно, а чего ждать, она не знала.
В пятом классе Артем вовсе не был предметом ее тайной
любви (он был предметом в третьем, но не знал этого). Зиночка
тогда спасла его от возмездия по страсти к сильным ощущениям: у
нее была такая тяга к страшному — ляпнуть что-то, а потом
посмотреть, что из этого выйдет. Из того опыта ничего доброго
не вышло, но зато Зина всласть наревелась и долгое время ходила
в героинях, даже за косы ее дергали сильнее и чаще, чем
остальных девочек. И этого было достаточно, и она не обращала
на Артема ровно никакого внимания еще целых три года, успев
заменить косички короткой стрижкой. А на дне рождения вдруг
открыла, что сама, оказывается, стала объектом, что нравится
Артему, что он совершенно особенно смотрит на нее и совершенно
особенно с ней говорит.
Это было великое открытие. Зиночка невероятно
возгордилась, стала пуще прежнего вертеться перед встречными
зеркалами и испытывать острую потребность в разговорах о том
вечере, о любви, тоске и страданиях. Вот тут-то на нее и
наткнулась Валентина Андроновна и легко выпытала все, правда,
все настолько запутанное, что запуталась сама и оставила это
бесперспективное дело.
Все шло просто замечательно, если бы не два
десятиклассника, проявившие энергичный интерес. Один был просто
самый красивый парень в школе, которого за красоту девичье
большинство регулярно выбирало старостой класса и который с
завидным постоянством ничего не делал на этом высоком посту.
Второй тоже был ничего, и Зиночка вдруг с ужасом поняла, что на
нее свалилось слишком много счастья. Надо было что-то решать, а
решать Зиночка не любила, страдала, убивалась и никогда ничего
не решала.
Все всегда решала Искра. Зина выкладывала проблемы, Искра
на мгновение сдвигала брови и выдавала программу. Точную,
завершенную, не подлежащую сомнениям. И все было просто и ясно,
но идти к подруге с вопросом, в кого влюбляться, казалось
немыслимым. Искра строго осудила бы прежде всего саму
постановку вопроса как явно скороспелую и отчасти
мелкобуржуазную (все, что не было направлено на служение
обществу, Искра считала мелкобуржуазным). А затем последовал бы
логичный анализ собственного Зиночкиного существа, и тут
выяснилась бы такая бездна недостатков, которые Зине предстояло
изжить до того, как влюбляться, что сама возможность любви
откатилась бы лет этак на сорок. И Зиночке тогда оставалось бы
только плакать, потому что иных аргументов, кроме слез и
полного отсутствия логики, у нее не было.
Дома на совет рассчитывать не приходилось. Зина появилась
на свет, когда ее уже не ждали: через восемь лет после рождения
Александры, а старшая, Мария, была совсем уже взрослой, с двумя
детьми, и жила с мужем на Дальнем Востоке. У Александры тоже
была семья, она заходила редко, и Зиночке в ее присутствии было
всегда немного не по себе: она считалась маленькой на все
времена. Оставалась мама, вечно занятая своей больницей, в
которой работала старшей операционной сестрой. Но мама — так
уж получилось — была настолько старше, что уже не могла
советовать, забыв те времена, когда влюбляются сразу в троих. С
отцом, занятым по горло работой, совещаниями и собраниями, о
таких вопросах говорить было бесполезно, и Зиночка оказалась
предоставленной самой себе в ситуации сложной и непривычной.
На контрольной по алгебре ее осенило, и она написала три
письма. Текст их отличался только обращением: "Юра, друг мой!",
"Друг мой Сережа!" и "Уважаемый друг и товарищ Артем!" Далее
туманно говорилось о чувствах, об одиноком страдающем девичьем
сердце, о страшной тайне, которая мешает их дружбе в настоящее
время, но, возможно, все еще обернется к лучшему, и ей, Зине,
удастся совладать со своими страстями, и тогда она, одинокая и
несчастная, попросит снова дружбы, которую сейчас — временно!
— вынуждена была отвергнуть. Сочинив послания, в которых
дальнобойные обещания ловко затуманивались роковыми
случайностями настоящего периода, Зиночка очень обрадовалась и
подумала даже, что она ужасно хитрая и прозорливая. Правда,
вопрос, кому их посылать, остался без ответа, но с этим Зина
решила пока не спешить: хватит и того, что она самостоятельно
нашла выход, до которого никто на свете — даже Искра! --
никогда бы не додумался. Поэтому она положила письма в учебник
и немного повеселела. Контрольную при этом она, естественно,
сделать не успела, но выдала математику Семену Исаковичу такого
ревака, что старенький и очень добрый учитель поставил ей
"посредственно".
Три дня она решала вопрос, кому — двоим! — отправлять
письма, а кому — одному! — не отправлять. Но тут выяснилось,
что два письма она куда-то подевала и осталось всего одно:
"Уважаемый друг и товарищ Артем!" И поскольку выбора не
было, она его и сунула Артему, когда рассаживались по партам
после большой перемены.
Артем весь урок читал и перечитывал письмо, отказался
выйти к доске, получил "плохо" и попросил запиской свидания.
Зиночка не рассчитывала на свидание, но очень обрадовалась.
— Я, это, не понял,-- честно признался Артем, когда они
уединились в школьном дворе после уроков.--У тебя это...
неприятности?
— Да,-- кротко вздохнула Зина.
Артем тоже завздыхал, затоптался и засопел. Потом спросил:
— Может, помощь нужна?
— Помощь? — Она горько усмехнулась.-- Женщине может
помочь только слепой случай или смерть.
Артем в таких категориях не разбирался и не очень им
доверял. Но она почему-то страдала; он никак не мог взять в
толк, почему она страдает, но искренне страдал сам.
— Может, это... Морду кому-нибудь надо набить? Ты это...
Ты говори, не стесняйся. Я для тебя...
Тут он замолчал, не в силах признаться, что для нее он и
вправду может сделать все, что только она пожелает. А Зиночка
по легкомыслию и женской неопытности пропустила эти три слова.
Три произнесенных Артемом слова из той клятвы, которую он носил
в себе. Три слова, которые для любой женщины значат куда
больше, чем признание в любви, ибо говорят о том, что человек
хочет отдать, а не о том, что он надеется получить. А она
испугалась.
— Нет, нет, что ты! Не надо мне ничего, я сама справлюсь
со своим пороком.
— С каким пороком?
— Я не свободна,-- таинственно сказала она, лихорадочно
припоминая, что говорят героини романов в подобных случаях.--
Мне не нравится тот человек, я даже ненавижу его, но я дала ему
слово.
Артем смотрел очень подозрительно, и Зиночка замолчала,
сообразив, что переигрывает.
— Этот человек — Юрка из десятого "А"? — спросил он.
— Что ты, что ты! — всполошилась Зина.-- Юрка — это
было бы просто. Нет, Артем, это не он.
— А кто?
Зиночка догадывалась, что Артем просто так не отстанет.
Надо было выкручиваться.
— Ты никому не скажешь? Никому-никому! Артем молчал,
очень серьезно глядя на нее.
— Это такая тайна, что, если ты меня выдашь, я утоплюсь.
— Зина, это,-- строго сказал он.-- Не веришь, лучше не
говори. Я вообще не трепло, а для тебя...
Опять выскочили эти три слова, и опять он замолчал, и
опять Зиночка ничего не услышала.
— Это взрослый человек,-- призналась она.-- Он женат и
уже бросил из-за меня жену. И двоих детей. То есть одного,
второй еще не родился...
— Ты же еще маленькая.
— А что делать? — отчаянным шепотом спросила Зиночка.--
Ну что делать, ну что? Конечно, я не пойду за него замуж, ни за
что не пойду, но пока — пока, понимаешь? — мы с тобой будем
кок будто мы просто товарищи.
— А мы и так просто товарищи.
— Да, к сожалению.-- Она тряхнула головой.-- Я поздно
разобралась в ситуации, если хочешь знать. Но теперь пока будет
так, хорошо? Пока, понимаешь?
— А ты маме очень понравилась,-- сказал Артем, помолчав.
— Неужели? — Зиночка заулыбалась, забыв о своих
несчастьях с женатым человеком.-- У тебя замечательная мама, и
я в нее влюбилась. Я почему-то быстро влюбляюсь. Привет!
И убежала, стараясь казаться трагической даже со спины,
хотя ей очень хотелось петь и скакать. Артем понимал, что она
наврала ему с три короба, но не сердился. Главное было не то,
что она наврала, а то, что он ей был не нужен. Артем впервые в
жизни открыл, где находится сердце, и уныло — скакать ему не
хотелось — поплелся домой. И как раз в это время в
директорский кабинет вошла Валентина Андроновна.
— Полюбуйтесь,-- сказала она и положила на стол два
исписанных листка, вырванных из тетради в линейку.
В тоне ее звучала печально-торжественная нота, но Николай
Григорьевич внимания на эту ноту не обратил, поскольку был
заинтригован началом: "Юра, друг мой!" и "Друг мой Сережа!"
Далее шло нечто маловразумительное, но директор дочитал и
весело рассмеялся:
— Вот дуреха! Ну до чего же милая дурешка писала!
— А мне не до смеха. Извините, Николай Григорьевич, но
это все ваши зеркала.
— Да будет вам,--отмахнулся директор.--Девочки играют в
любовь, ну и пусть себе играют. Все естественное разумно. С
вашего разрешения.
Он скомкал письмо и полез в карман. Валентина Андроновна
рванулась к столу:
— Что вы делаете?
— Возвращать неудобно, значит, надо прятать концы в воду,
то бишь в огонь.
— Я категорически протестую. Вы слышите, категорически!
Это документ...
Она пыталась через стол дотянуться до бумажки, но руки у
директора были длиннее.
— Никакой это не документ, Валентина Андроновна.
— Я знаю, кто это писал. Знаю, понимаете? Это писала
Коваленко: она забыла хрестоматию...
— Мне это неинтересно. И вам тоже неинтересно. Должно
быть неинтересно, я имею в виду... Сесть!
По его команде когда-то шел в атаку эскадрон. И, услышав
металл, Валентина Андроновна поспешно опустилась на стул. А
директор достал наконец-то спички и сжег оба письма.
— И запомните: не было никаких писем. Самое страшное --
это подозрение. Оно калечит людей, вырабатывая из них подлецов
и шкурников.
— Я уважаю ваши боевые заслуги, Николай Григорьевич, но
считаю ваши методы воспитания не только упрощенными, но и
порочными. Да, порочными! Я заявляю откровенно, что буду
жаловаться.
Директор вздохнул, горестно покачал головой и указал
пальцем на дверь:
— Идите и пишите. Скорее, пока пыл не прошел.
Валентина Андроновна остервенело хлопнула дверью. Терпение
ее лопнуло, отныне она шла в открытый бой за то, что было
смыслом ее жизни: за советскую школу. И отважно сжигала за
собой
...Поділитися у соцмережах
