Жанр: Фантастика
Война богов
... дочери, то — кто знает! --
может быть, она действительно перестала бы знакомым судорожным
движением расстегивать широкий солдатский ремень и кричать при
этом коротко и зло, будто отстреливаясь:
— Лечь! Юбку на голову! Живо!
Правда, в последний раз это случилось два года назад, к
самом начале седьмого класса. Искру тогда так мучительно долго
трясло, что мама отпаивала ее водой и даже просила прощения.
— Ненормальная! — кричала после собрания Зиночка.--
Нашла кого перевоспитывать! Да он же поколотит тебя. Или... Или
знаешь, что может сделать? То, что сделали с той девочкой. в
парке, про которую писали в газетах?
Искра гордо улыбалась, снисходительно выслушивая Зиночкины
запугивания. Она отлично знала, что делала: она испытывала
себя. Это было первое, робкое испытание ее личных
"комсомольских" качеств.
На другой день Стамескин в школу не явился, и Искра после
уроков пошла к нему домой. Зиночка мужественно вызвалась
сопровождать, но Искра пресекла этот порыв:
— Я обещала комсомольскому собранию, что сама справлюсь
со Стамескиным. Понимаешь, сама!
Она шла по длинному, темному, пронзительно пропахшему
кошками коридору, и сердце ее сжималось от страха. Но она ни на
мгновение не допустила мысли, что можно повернуться и уйти,
сказав, будто никого не застала дома. Она не умела лгать, даже
себе самой.
Стамескин рисовал самолеты. Немыслимые, сказочно гордые
самолеты, свечой взмывающие в безоблачное небо. Рисунками был
усеян весь стол, а то, что не умещалось, лежало на узкой
железной койке. Когда Искра вошла в крохотную комнату с
единственным окном, Саша ревниво прикрыл свои работы, но всего
прикрыть не мог и разозлился.
— Чего приперлась?
С чисто женской быстротой Искра оценила обстановку:
грязная посуда на табуретке, смятая, заваленная рисунками
кровать, кастрюлька на подоконнике, из которой торчала ложка,--
все свидетельствовало о том, что Сашкина мать во второй смене и
что первое свидание с подшефным состоится с глазу на глаз. Но
она не позволила себе струсить и сразу ринулась в атаку на
самое слабое Сашкино место, о котором в школе никто не
догадывался: на его романтическую влюбленность в авиацию.
— Таких самолетов не бывает.
— Что ты понимаешь! — закричал Сашка, но в тоне его явно
послышалась заинтересованность.
Искра невозмутимо сняла шапочку и пальтишко — оно было
тесновато, пуговки сдвинуты к самому краю, и это всегда смущало
ее — и, привычно оправив платье, пошла прямо к столу. Сашка
следил на нею исподлобья, недоверчиво и сердито. Но Искра не
желала замечать его взглядов.
— Интересная конструкция,-- сказала она.-- Но самолет не
взлетит.
— Почему это не взлетит? А если взлетит?
— "Если" в авиации понятие запрещенное,--строго
произнесла она.-- В авиации главное расчет. У тебя явно мала
подъемная сила.
— Что? — настороженно переспросил отстающий Стамескин.
— Подъемная сила крыла,--твердо повторила Искра, хотя
была совсем не. уверена в том, что говорила.--Ты знаешь, отчего
она зависит?
Сашка молчал, подавленный эрудицией. До сих пор авиация
существовала в его жизни, как существуют птицы: летают, потому
что должны летать. Он придумывал свои самолеты, исходя из
эстетики, а не из математики: ему нравились формы. которые сами
рвались в небо.
Все началось с самолетов, которые не могли взлетать,
потому чю опирались на фантазии, а не на науку. А Сашка хотел,
чтобы они летали, чтобы "горки", "бочки" и "иммельманы" были
покорны его самолетам, как его собственное тело было покорно
ему, Сашке Стамескину, футболисту и драчуну. А для этого
требовался сущий пустяк — расчет, И за этим пустяком Сашка
нехотя, криво усмехаясь, пошел в школу.
Но Искре было мало, что Сашка возлюбил математику с
физикой, терпел литературу, мыкался на истории и с видимым
отвращением зубрил немецкие слова. Она была трезвой девочкой и
ясно представляла срок, когда ее подопечному все надоест и
Стамескин вернется в подворотни, к подозрительным компаниям и
привычным "оч. плохо". И, не ожидая, пока это наступит,
отправилась в районный Дворец пионеров.
— Отстающих не беру,-- сказал ей строгий, в очках,
руководитель авиамодельного кружка.-- Вот пусть сперва...
— Он не простой отстающий,-- перебила Искра, хотя
перебивать старших было очень невежливо.--Думаете, из одних
отличников получаются хорошие люди? А Том Сойер? Так вот. Саша
— Том Сойер, правда, он еще не нашел своего клада. Но он
найдет его, честное комсомольское, найдет! Только чуть-чуть
помогите ему. Пожалуйста, помогите человеку.
— А знаешь, девочка, мне сдается, что он уже нашел свой
клад,-- улыбнулся руководитель кружка.
Однако Сашка поначалу наотрез отказался идти в заветный
авиамодельный кружок. Он боялся, как бы там ему в два счета не
доказали, что все его мечты — пустой звук и что он, Сашка
Стамескин, сын судомойки, с фабрики-кухни и неизвестного отца,
никогда в жизни своей не прикоснется к серебристому дюралю
настоящего самолета. Попросту говоря, Сашка не верил в
собственные возможности и отчаянно трусил, к Искре пришлось
потопать толстыми ножками.
— Ладно,-- обреченно вздохнул он.-- Только с тобой. А те
сбегу.
И они пошли вместе, хотя Искру интересовали совсем не
самолеты, а звучный Эдуард Багрицкий. И не просто
интересовал--Искра недавно сама начала писать поэму "Дума про
комиссара": "Над рядами полыхает багряное знамя. Комиссары,
комиссары, вся страна — за вами!.." Ну и так далее, еще две
страницы, а хотелось, чтоб получилось страниц двадцать. Но
сейчас главным было авиамоделирование, элероны, фюзеляжи и не
вполне понятные подъемные силы. И она не сожалела об отложенной
поэме, а гордилась, что наступает на горло собственной песне.
Вот об этом-то, о необходимости подчинения мелких личных
слабостей главной цели, о радости преодоления и говорила Искра,
когда они шли во Дворец пионеров. И Сашка молчал, терзаемый
сомнениями, надеждами и снова сомнениями.
— Человек не может рождаться на свет просто так, ради
удовольствий,-- втолковывала Искра, подразумевая под словом
"удовольствия" время будущее, а не прошедшее.-- Иначе мы должны
будем признать, что природа — просто какая-то свалка
случайностей, которые не поддаются научному анализу. А признать
это — значит, пойти на поводу у природы, стать ее покорными
слугами. Можем мы, советская молодежь, это признать? Я тебя
спрашиваю, Саша.
— Не можем,-- уныло сказал Стамескин.
— Правильно. А это означает, что каждый человек --
понимаешь, каждый! — рождается для какой-то определенной цели.
И нужно искать свою цель, свое призвание. Нужно научиться
отбрасывать все случайное, второстепенное, нужно определить
главную задачу жизни...
— Эй, Стамеска!
От подворотни отклеилось трое мальчишек; впрочем, одного
можно было бы уже назвать парнем. Двигались они лениво,
враскачку, загребая ногами.
— Куда топаешь, Стамеска?
— По делу.-- Сашка весь съежился, и Искра мгновенно
уловила это.
— Может, подумаешь сперва? — Старший говорил как-то
нехотя, будто с трудом отыскивая слова.-- Отшей девчонку,
разговор есть.
— Назад! — звонко выкрикнула Искра.-- Сами катитесь в
свои подворотни!
— Что такое? — насмешливо протянул парень.
— Прочь с дороги! — Искра обеими руками толкнула парня в
грудь.
От толчка парень лишь чуть покачнулся, но тут же отступил
в сторону. Искра схватила растерянного Стамескина за руку и
потащила за собой.
— Ну, гляди, бомбовоз! Попадешься нам — наплачешься!
— Не оглядывайся! — прикрикнула Искра, волоча
Стамескина.-- Они все трусы несчастные.
— Знала бы ты,-- вздохнул Сашка.
— Знаю! — отрезала она.-- Смел только тот, у кого
правда. А у кого нет правды, тот просто нахален, вот и все.
Несмотря на победу, Искра была в большом,огорчении. Она
каждый день, по строгой системе делала зарядку, с упоением
играла в баскетбол, очень любила бегать, но пуговки на
кофточках приходилось расставлять все чаще, платья трещали по
всем швам, а юбки из года в год наливались такой полнотой, что
Искра впадала в отчаяние. И глупое словечко "бомбовоз" — да
еще сказанное при Сашке! — было для нее во сто крат обиднее
любого ругательства.
Сашка враз влюбился и в строгого руководителя, и в
легкокрылые планеры, и в само название "авиамодельный кружок".
Искра рассчитала точно: теперь Сашке было что терять, и он
цеплялся за школу с упорством утопающего. Наступил второй этап,
и Искра каждый день ходила к Стамескину не просто делать уроки,
но и учить то, что утерялось во дни безмятежной Сашкиной
свободы. Это было уже, так сказать, сверх обещанного, сверх
программы: Искра последовательно лепила из Сашки Стамескина
умозрительно сочиненный идеал.
Через полмесяца после встречи с прежними Сашкиными
друзьями Искра вновь столкнулась с ними — уже без Саши, без
поддержки и помощи и даже не на улице, где, в конце концов,
можно было бы просто заорать, хотя Искра скорее умерла бы, чем
позвала на помощь. Она вбежала в темный и гулко пустой подъезд,
когда ее вдруг схватили, стиснули, поволокли под лестницу и
швырнули на заплеванный цементный пол. Это было так внезапно,
стремительно, и беззвучно, что Искра успела только скорчиться,
согнуться дугой, прижав коленки к груди. Сердечко ее замерло, а
спина напряглась в ожидании ударов. Но ее почему-то не били, а
мяли, тискали, толкали, сопя и мешая друг другу. Чьи-то руки
стащили шапочку, тянули за косы, стараясь оторвать лицо от
коленок, кто-то грубо лез под юбку, щипая за бедра, кто-то
протискивался за пазуху. И все это вертелось, сталкивалось,
громко дышало, пыхтело, спешило...
Нет, ее совсем не собирались бить, ее намеревались просто
ощупать, обмять, обтискать, "полапать", как это называлось у
мальчишек. И когда Искра это сообразила, страх ее мгновенно
улетучился, а гнев был столь яростен, что она задохнулась от
этого гнева. Вонзилась руками в чью-то руку, ногами отбросила
того, что лез под юбку, сумела вскочить и через три ступеньки
взлететь по лестнице в длинный Сашкин коридор.
Она ворвалась в комнату без стука: красная, растрепанная,
в пальтишке с выдранными пуговицами, все еще двумя руками
прижимая к груди сумку с учебниками. Ворвалась, закрыла дверь и
привалилась к ней спиной, чувствуя, что вот-вот, еще мгновение
— и рухнет на пол от безостановочной дрожи в коленках.
Сашкина мать, унылая и худая, жарила картошку на
керосинке, а сам Сашка сидел за столом и честно пытался решить
задачу. Они молча уставились на Искру, а Искра, старательно
улыбаясь, пояснила:
— Меня задержали. Там, внизу. Извините, пожалуйста. Всем
телом оттолкнулась от двери; сделала два шага и рухнула на
табурет, отчаянно заплакав от страха, обиды и унижения.
— Да что вы, Искра? — Сашкина мама из уважения
обращалась к ней, как ко взрослой.-- Да господи, что сделали-то
с вами?
— Шапочку стащили,-- жалко и растерянно бормотала Искра,
упорно улыбаясь и размазывая слезы по крутым щекам.-- Мама
расстроится, заругает меня за шапочку.
— Да как же это, господи? — плачуще выкрикнула
женщина.-- Водички выпейте, Искра, водички.
Сашка вылез из-за стола, молча отодвинул суетившуюся мать
и вышел.
Вернулся он через полчаса. Положил перед Искрой ее голубую
вязаную шапочку, выплюнул в таз вместе с кровью два передних
зуба, долго мыл разбитое лицо. Искра уже не плакала, а
испуганно следила за ним; он встретил ее взгляд, с трудом
улыбнулся:
— Будем заниматься, что ли?
С того дня они всюду ходили вдвоем. В школу и на каток, в
кино и на концерты, в читальню и просто так. По улицам. Только
вдвоем. Но ни у кого и мысли не возникало позубоскалить на этот
счет. Все в школе знали, как Искра умела дружить, но никто, ни
один человек — даже Сашка — не знал, как она умела любить.
Впрочем, и сама Искра тоже не знала. Все пока называлось
дружбой, и ей вполне хватало того, что содержалось в этом
слове.
А теперь Сашка Стамескин, положивший столько сил и
упорства, чтобы поверить в реальность собственной мечты,
догнавший, а кое в чем и перегнавший многих из класса,
расставался со школой. И это было не просто несправедливостью
— это было крушением всех Искриных надежд. Осознанных и еще не
осознанных.
— Может быть, мы соберем ему эти деньги?
— Вот ты — то умная-умная, а то — дура дурой! — Зина
всплеснула руками.-- Собрать деньги — это ты подумала. А вот
возьмет ли он их?
— Возьмет,-- не задумываясь, сказала Искра.
— Да, потому что ты заставишь. Ты даже меня можешь
заставить съесть пенки от молока, хотя я наверняка знаю, что
умру от этих пенок.-- Зиночка с отвращением передернула
плечами.-- Это же милостынька какая-то, и поэтому ты дура.
Дура, вот и все. В смысле неумная женщина.
Искра не любила слово "женщина", и Зиночка сейчас слегка
поддразнивала ее. Ситуация была редкой: Искра не знала выхода.
А Зина нашла выход и поэтому тихонечко торжествовала. Но долго
торжествовать не могла. Она была порывистой и щедрой и всегда
выкладывала все, что было на душе.
— Ему нужно устроиться на авиационный завод!
— Ему нужно учиться,-- неуверенно сказала Искра. Но
сопротивлялась она уже по инерции, по привычному ощущению, что
до сих пор была всегда и во всем права. Решение звонкой
подружки оказалось таким простым, что спорить было невозможно.
Учиться? Он будет учиться в вечерней школе. Кружок? Смешно: там
завод, там не играют в модели, там строят настоящие самолеты,
прекрасные, лучшие в мире самолеты, не раз ставившие
невероятные рекорды дальности, высоты и скорости. Но сдаться
сразу Искра не могла, потому что решение — то решение, при
известии о котором Сашины глаза вновь вспыхнут огоньком,-- на
этот раз принадлежало не ей.
— Думаешь, это так просто? Это совершенно секретный
завод, и туда принимают только очень проверенных людей.
— Сашка шпион?
— Глупая, там же анкеты. А что он напишет в графе "отец"?
Что? Даже его собственная мама не знает, кто его отец.
— Что ты говоришь? — В глазах у Зиночки вспыхнуло
преступное любопытство.
— Нет, знает, конечно, но не говорит. И Саша напишет в
анкете — "не знаю", а там что могут подумать, представляешь?
— Ну, что? Что там могут подумать?
— Что этот отец — враг народа, вот что могут подумать.
— Это Стамескин — враг народа? — Зина весело
рассмеялась.-- Где это, интересно, ты встречала врагов народа
по фамилии Стамескин?
Тут Искре пришлось замолчать. Но, сдав и этот пункт, она
по-прежнему уверяла, что устроиться на авиазавод будет очень
трудно. Она нарочно пугала, ибо в запасе у нее уже имелся
выход: райком комсомола. Всемогущий райком комсомола. И выход
этот должен был компенсировать тот укол самолюбию, который
нанесла Зина своим предложением.
Но Зиночка мыслила конкретно и беспланово, опираясь лишь
на интуицию. И эта природная интуиция мгновенно подсказала ей
решение:
— А Вика Люберецкая?
Папа Вики Люберецкой был главным инженером авиационного
завода. А сама Вика восемь лет просидела с Зиночкой за одной
партой. Правда, Искра сторонилась Вики. И потому, что Вика тоже
была круглой отличницей, и потому, что немного ревновала ее к
Зиночке, и, главное, потому, что Вика держалась всегда чуть
покровительственно со всеми девочками и надменно со всеми
мальчишками, точно вдовствующая королева. Только Вику подвозила
служебная машина; правда, останавливалась она не у школы, а за
квартал, и дальше Вика шла пешком, но все равно об этом знали
все. Только Вика могла продемонстрировать девочкам шелковое
белье из Парижа — предмет мучительной зависти Зиночки и
горделивого презрения Искры. Только у Вики была шубка из
настоящей сибирской белки, швейцарские часы со светящимся
циферблатом и вечная ручка с золотым пером. И все это вместе
определяло Вику как существо из другого мира, к которому Искра
с детства питала ироническое сожаление.
Они соперничали даже в прическах. И если Искра упорно
носила две косячки за ушами, а Зина — короткую стрижку, как
большинство девочек их класса, то у Вики была самая настоящая
прическа, какую делают в парикмахерских.
И еще Вика была красивой. Не миленькой толстушкой, как
Искорка, не хорошеньким бесенком, как Зиночка, а вполне
сложившейся, спокойной, уверенной в себе и своем обаянии
девушкой с большими серыми глазами. И взгляд этих глаз был
необычен: он словно проникал сквозь собеседника в какую-то
видимую только Вике даль, и даль эта была прекрасна, потому что
Вика всегда ей улыбалась.
У Искры и Зины были разные точки зрения на красоту. Искра
признавала красоту, запечатленную раз и навсегда на полотнах, в
книгах, в музыке или в скульптуре, а от жизни требовала лишь
красоту души, подразумевая, что всякая иная красота сама по
себе уже подозрительна. Зиночка же поклонялась красоте, как
таковой, завидовала этой красоте до слез и служила ей как
святыне. Красота была для нее божеством, живым и всемогущим. А
красота для Искры была лишь результатом, торжеством ума и
таланта, очередным доказательством победы воли и разума над
непостоянным и слабым человеческим естеством. И поэтому просить
о чем-либо Вику Искра не могла.
— Я сама попрошу! — горячо заверяла Зина.-- Вика --
золотая девчонка, честное комсомольское!
— У тебя все золотые.
— Ну хоть раз, хоть разочек доверь мне. Хоть
единственный, Искорка!
— Хорошо.-- милостиво согласилась Искра после некоторого
колебания,--Но не откладывать. Первое сентября--послезавтра.
— Вот спасибо! — засмеялась Зина.-- Увидишь сама, как
замечательно все получится. Дай я тебя поцелую за это.
— Не можешь ты без глупостей,-- со вздохом сказала Искря,
подставляя тем не менее тугую щеку подруге.--Я — к Саше, как
бы он чего-нибудь от растерянности не наделал.
Первого сентября черная "эмка" притормозила за квартал до
школы. Вика выпорхнула из нее, дошла до школьных ворот и, как
всегда, никого не замечая, направилась прямо к Искре.
— Здравствуй. Кажется, ты хотела, чтобы Стамескин работал
у папы на авиационном заводе? Можешь ему передать:
пусть завтра приходит в отдел кадров.
— Спасибо, Вика,-- сказала Искра, изо всех сил стараясь
не обращать внимания на ее торжественную надменность.
Но настроение было испорчено, и в класс она вошла совсем
не такой сияющей, какой полчаса назад вбежала на школьный двор.
Глава вторая
Летом Артем устроился разнорабочим: копал канавы под
водопровод, обмазывал трубы, помогал слесарям. Он не чурался
никакого труда, одинаково весело спешил и за гаечным ключом и
за пачкой "Беломора", держал, где просили, долбил, где
приказывали, но принципов своих не нарушал. И с самого начала
поставил в известность бригаду:
— Только я, это... Не курю. Вот. Лучше не предлагайте.
— Чахотка, что ли?--участливо спросил старший.
— Спортом занимаюсь. Это. Легкая атлетика. Говорил Артем
всегда скверно и хмуро стеснялся. Ему мучительно не хватало
слов, и спасительное "это" звучало в его речах чаще всего
остального. Тут была какая-то странность, потому что читал
Артем много и жадно, письменные писал не хуже других, а с
устным выходила одна неприятность. И поэтому Артем еще с
четвертого класса преданно возлюбил науки точные и люто
возненавидел все предметы, где надо много говорить. Приглашение
его к доске всегда вызывало приступ веселья в классе. Остряки
изощрялись в подсказках, зануды подсчитывали, сколько раз
прозвучало "это", а самолюбивый Артем страдал не только
морально, но и физически, до натуральной боли в животе.
— Ну, я же с тобой нормально говорю? — жаловался он
лучшему другу Жорке Ландысу.-- И ничего у меня не болит, и пот
не прошибает, и про этого... про Рахметова могу рассказать. А в
классе не могу.
— Ну, еще бы. Ты у доски помираешь, а она гляделки пялит.
— Кто она? Кто она?--сердился Артем.--Ты, это... Знаешь,
кончай эти штучки.
Но она была. Она появилась в конце пятого класса, когда в
стеклах плавилось солнце, орали воробьи, а хмурый Григорий
Андреевич — классный руководитель, имеющий скверную привычку
по всем поводам вызывать родителей,-- принес микроскоп.
Собственно, она существовала и раньше. Существовала где-то
впереди, в противном мире девчонок и отличников, и Артем ее не
видел. Не видел самым естественным образом, будто взгляд его
проходил сквозь все ее косички и бантики. И ему жилось хорошо,
и ей, наверное, тоже.
До конца мая в пятом классе. До того дня, когда Григ
принес микроскоп и забыл предметные стекла.
— Не трогать,-- сказал он и ушел.
А Артем остался у доски, поскольку был дежурным и не
получил разрешения сесть на место. Григ задерживался, класс
развлекался, как мог, и скоро с "Камчатки" к доске стала летать
пустая сумка тихого отличника Вовика Храмова. Вовик не
протестовал, увлеченный берроузовским "Тарзаном", сумку швыряли
через весь класс, Артем картинно ловил ее и кидал обратно. И
так шло до поры, пока он не сплоховал, и не угодил сумкой в
микроскоп.
Григ вошел, когда микроскоп грохнулся на пол. Класс замер,
"Камчатка" пригнулась к партам, отличники съежились, а
остальное население в бесстрашном любопытстве вытянуло шеи.
Пауза была длинной; Григ поднял микроскоп, и в нем что-то
зазвенело, как в пустой бутылке.
— Кто? — шепотом спросил Григ.
Если б он закричал, все было бы проще, но тогда Артем так
бы и не узнал, кто такая она. Но Григ спросил тем самым
шепотом, от которого в жилах пятиклассников вся кровь
свернулась в трусливый комочек.
— Кто это сделал?
— Я! — звонко сказала Зиночка.-- Честное-пречестное, но
не нарочно.
Именно в тот миг Артем понял, что она — это Зина
Коваленко. Понял сразу и на всю жизнь. Это было великое
открытие, и Артем свято хранил его в тайне. Это было нечто
чрезвычайно серьезное и радостное, но радость Артем не спешил
реализовать ни сегодня, ни завтра, ни вообще в обозримые
времена. Он знал теперь, что радость эта существует, и твердо
был убежден, что она найдет его, нужно лишь терпеливо ждать.
Артем был младшим: два брата уже слесарили, а Роза --
самая красивая и самая непутевая — как раз в это лето ушла из
отчего дома. Артем в тот день собирался па работу: он только
что устроился копать канавы и очень важничал. Отец с братьями
уже ушли на завод, мать кормила Артема на кухне; Артем считал,
что он один на один с мамой, и капризничал:
— Мам. я не хочу с маслом. Мам, я хочу с сахаром. И тут
вошла Роза. Взъерошенная, невыспавшаяся, в детском халатике, из
которого давно уже торчали обе коленки, локти и клочок живота.
Она была всего на три года старше Артема, училась в
строительном техникуме, носила челку и туфли на высоком
каблуке, и Артем был чуточку влюблен в жгучее сочетание черных
волос, красных губ и белых улыбок. А тут никаких улыбок не
было, а была какая-то невыспавшаяся косматость.
— Роза, где ты была ночью? — тихо спросила мама. Роза
выразительно повела насильно втиснутым в старенький халатик
плечом.
— Роза, здесь мальчик, а то бы я спросила не так,-- опять
сказала мама и вздохнула.--Тебя один раз нахлестал по щекам
отец, и тебе это, кажется, не понравилось.
— Оставьте вы меня! — вдруг выкрикнула Роза.-- Хватит,
хватит и хватит!
Мама спокойно и внимательно посмотрела на нее, долила
чайник, поставила на примус и еще раз посмотрела. Потом
заговорила:
— Я сажала тебя на горшочек и чинила твои чулочки.
Неужели же сейчас мне нельзя сказать всей правды?
— А мне надоело, вот и все! — громко, но все же потише,
чем прежде, заявила Роза.-- Я люблю парня, и он меня любит, и
мы распишемся. И если надо уйти из дома, то я уйду из дома, но
мы все равно распишемся, вот и все.
Так Артем узнал о любви, из-за которой бегут из родного
дома. И любовь эта была не в бальном наряде, а в стареньком
халатике, выпирала из него бедрами, плечами, грудью, и халатик
трещал по всем швам. А в том, что это любовь, у Артема не было
никаких сомнений, поскольку уйти из дома от сурового, но такого
справедливого отца и от мамы, добрее и мудрее которой вообще не
могло быть, уйти из этого дома можно было только из-за безумной
любви. И гордился, что любовь эта нашла Розу, к немного
беспокоился, что его-то она как раз обойдет стороной.
Отец категорически запретил упоминать имя дочери в своем
доме. Он был суров и никогда не изменял даже нечаянно
сорвавшемуся слову. Все молчаливо согласились с изгнанием
блудной дочери, но через неделю, когда взрослые ушли на работу,
мама сказала, старательно пряча глаза:
— Мальчик мой, тебе придется обмануть своего отца.
— Как обмануть? — от удивления Артем перестал жевать.
— Это большой грех, но я возьму его на свою душу,--
вздохнула мама.-- Завтра Розочка празднует свою свадьбу с
Петром, и ей будет очень горько, если рядом не окажется никого
из родных. Может быть, ты сходишь к ней на полчасика, а дома
скажем, что ты смотришь какое-нибудь кино.
— А какое? — спросил Артем.
Мама пожала плечами. Она была в кино два раза до
замужества и знала только Веру Холодн
...Поділитися у соцмережах
