Жанр: Фантастика
Лабух
...мал
Лабух. - Или хотя бы Густаву".
Рассчитывать на такое везенье, однако, не приходилось, поэтому Лабух просто плюнул
вслед канувшей в подернутую пеньюарной голубой дымкой бездну трубке. Настроение было
безнадежно испорчено, любая музыка ничего, кроме чувства здорового отвращения, не
вызывала. Лабух зло щелкнул переключателем, врубил звук и грязно выругался, чуть не порвав
при этом струны.
- Эй ты кончай баловать! - раздался откуда-то снизу мощный голос.
Дед Федя, понял Лабух, вот ведь! А ему-то чего надо?
- Ты-то как до меня докричался, ведь я трубку выкинул! - Лабух был в отчаянии.
Похоже, даже в отпуске его не собирались оставить в покое. - Я в отпуск собрался, не слыхал,
что ли?
- Нам никакие трубки не надобны, ни мобильные, ни клистирные, - серьезно сообщил
дед Федя. - А найти тебя не проблема. Сначала ты, не оправившись даже, не побрившись, не
перекрестившись, за серьезное дело берешься, потом плюешься и ругаешься почем зря, у меня
вон аж баян, и тот покраснел. Опять же, эфир штука нежная, а ты в него плюешь, словно в
сортирное очко. И после этого ты хочешь, чтобы я не вмешивался?
- Так я всего-навсего хотел дать имя этому городу, - принялся оправдываться Лабух. -
Только взялся за инструмент, как на меня навалились со всех сторон. Сыграй то, сыграй это...
Такой драйв сорвали, что я не выдержал, да и плюнул в сердцах!
- А кто это тебя уполномочивал имя городу давать? Тоже мне, демиург самозваный
выискался! - Дед Федя, похоже, не на шутку рассердился.
- А что, не демиург, по-твоему? - Лабуху стало обидно. - Вон мой портрет на десятке
хотят напечатать. Чем я тебе не демиург?
- Мало ли какую фигню на десятках печатают! - не унимался дед. - Никакой ты не
демиург, в лучшем случае - так, мизинец демиурга. Да и не мизинец даже, а другая часть тела,
сказал бы, какая, да при женщинах неудобно! Одно слово - Лабух.
- Ну, это тоже неплохо, - не унимался Лабух. - А кто, по-твоему, должен Городу имя
дать, уж не ты ли?
- Да есть у него имя, есть, просто оно забыто! Не вчера же этот Город возник, и не
позавчера. И не твоими стараниями. Дай время, все вспомнится, чего ты все лезешь, куда тебя
не просят! А теперь вот и жук, и жаба - все захотят в новом имени прозвучать. Подумай сам,
что из этого выйдет. Сплошное безобразие!
- Уже захотели, - сообщил Лабух. - И жук, и жаба, и даже революционный товарищ
Ерохимов.
- Вот видишь, - укоризненно сказал дед. - Чуть было не наделал делов. Хорошо, что я
вовремя поспел. А не то, как пить дать, наделал бы!
- Ну ладно, - Лабух опустил инструмент. - Есть у него имя, ну и хорошо. Но, вопервых,
оно устарело, а во вторых - мне-то теперь чем заняться?
- Ну, ежели ты считаешь себя демиургом или, - дед хмыкнул, - скажем, хотя бы его
мизинцем, то вспомни, чем демиурги занимаются, закончив работу. Правильно, отдыхают. Так
что скажи: "Это хорошо!" - и с чистой совестью отправляйся отдыхать. Мизинцу тоже отдых
потребен.
Лабух подумал, вдохнул прохладный утренний воздух, хотел было сказать: "Это хорошо",
но понял, что хитрый дед просто подтрунивает над ним, засмеялся и выключил звук.
- Честно говоря, я и сам не знаю, хорошо это или нет, - признался он. - Но ведь
хотелось как-то завершить работу, так сказать, черту подвести, точку поставить. Что, нельзя?
- Знаешь, - сказал дед, - если город часто переименовывать, то скоро от него ничего
не останется. Вот послушай-ка байку. Жил да был некогда один город. И было у него имя.
Может быть, не очень красивое, но все-таки свое, исконное. Так он и жил с этим именем, в
столицы не стремился, но уважения к себе требовал. Прорастал улицами, понемногу растворял
в себе окрестные деревеньки и хутора. Понемногу рос, иногда расцветал праздниками, терпел
юношеские прыщи кабаков, как мог лечился от воров да бандитов - в общем, все как
полагается. Но однажды отдельным шибко умным жителям надоело жить в городе, который
даже столицей стать не стремится, они взяли да и придумали ему новое имя. Сначала, правда,
переименовали улицы и переулки, потом площади, а потом и весь город целиком. Ну, город от
такого обращения, конечно же, занемог. Путаться начал в себе самом, несуразицы в нем стало
много. Растерялся. Следить за собой перестал, чуть ли не в запой ушел. Воры и бандиты,
почуяв слабину, размножились сверх всякой меры. В общем, потерял город веру в себя. Ведь
переименовать город, это все равно что человеку насильно пол изменить. Представляешь,
засыпаешь ты мужиком, а просыпаешься бабой! Долго город болел, наконец переболел, что-то
прежнее в нем отмерло, что-то новое появилось. Приспособился, пообвыкся, воров и жуликов
частью повывел, частью к порядку призвал, оклемался и опять понемногу в рост пошел.
Умники, что сбежали было, снова понаехали, права принялись качать. Опять все не так, опять
не по-ихнему. И добились-таки своего, снова город переименовали, потому как ничего другого
от большого ума не придумали. На этот раз город и вовсе расклеился. Долго не мог прийти в
себя, а когда наконец пришел, то это был уже совсем другой город. Опустился вконец, весь
бурьяном зарос так, что перед иным поселком стыдно. А умники все не унимаются. Вместо
того чтобы образумиться, решили город опять, в который раз уже, переименовать. Думали, не
так, так эдак лучше будет. И переименовали. Так они его переименовывали, переименовывали и
допереименовывались до того, что уже сами не понимали, где живут. Некоторые спились, а
другие, те, кто умом покрепче, прочь подались, другие города уму-разуму учить. А уж город,
бедняга, и подавно забыл, каким был когда-то, и даже не понимал, существует ли он на самом
деле. Может быть, он просто табличка на въезде. Да и то все исчерканная. В него и новые
люди-то перестали приезжать, потому что ехали в один город, а попадали в другой. Тут и
простые жители, которым умничать по пустякам некогда было, понемногу начали разбегаться
кто куда. И со смычкой с деревней перестало получаться, потому что деревня, она баба строгая
и всяких там транссексуалов на дух не переносит. В конце концов нашлись добрые люди со
стороны и предложили вернуть несчастному городу старое имя. Только вот, беда, никто его,
этого имени, уже давным-давно не помнил. Поэтому все и вылилось в очередное
переименование. Тут уж город совсем озверел. Весь чапками да малинами зачервивел, смотреть
тошно, не то что жить. Порядочные люди давно все поуезжали, остались только те, кому ехать
некуда, да еще те, кто сумел приспособиться, то есть жулье, ворье да бандюганы, да и тем
солоно пришлось, потому что и грабить-то стало некого. Так и мается теперь на белом свете
город-отморозок, которому все по фигу. Ни на одной карте ты его не отыщешь, ни один поезд
туда не ходит, ни один самолет не летает, ни в одном расписании и ни в одном справочнике он
не значится. И не дай бог туда ненароком попасть, потому что в городе-отморозке человек и
свое собственное имя теряет.
- Печальная история и весьма поучительная к тому же, - Лабух задумчиво посмотрел на
расстилающуюся под гондолой зеленую, с прожилками рек долину. - А к чему ты мне ее
рассказал, а, дед? И как этот город назывался?
- Да так... - дед, казалось, смутился. - Захотелось поболтать на прощание. Сам не
знаю, что на меня нашло. А то все подвиги да свершения, поговорить-то толком некогда было.
- А что, разве мы не увидимся больше? - Лабух понял, что будет скучать по деду, по
Мышонку, по Чапу и даже, наверное, по Густаву. - Ты-то ведь бессмертный, правильно?
- Кажись, бессмертный, да только когда ты вернешься, заново знакомиться придется, -
сказал дед. - Завсегда с хорошими людьми приходится заново знакомиться. Только дерьмо и
вчера и сегодня пахнет одинаково, хотя и выглядеть может по-разному. А хорошие люди
меняются. Так что, может быть, при новой встрече ты меня и не признаешь.
- А Чапу? А Мышонка? - спросил Лабух. - Что, их я тоже не узнаю?
- Может, тебе повезет, и ты догадаешься, что старый слепой диггер, выращивающий
тихие барабаны в самой тихой и глубокой штольне под Городом - это и есть Чапа. Может
быть, даже вы и найдете о чем поговорить. Только вот играть вам вместе уже не придется. У
него будет другая музыка, и у тебя тоже. И Мышонок с удовольствием покажет тебе дюжину
ребятишек, которым он столько рассказывал о великом боевом гитаристе, дяде Лабухе. И его
жена сделает вид, что обрадовалась, накроет на стол и выставит бутылку. Только вот будет
внимательно следить, чтобы ее Саша не выпил лишнего и не вздумал взяться за прежнее.
Потому что у Саши-Мышонка семья, и семье этой нужен нормальный папа, а не какой-то там,
пусть и знаменитый, боевой музыкант. А потом они будут ждать, когда ты, наконец, уйдешь,
облегченно вздохнут, провожая тебя до двери, и станут приглашать непременно заходить еще.
И, конечно же, ты, торопливо надевая куртку, пообещаешь. А сам направишься в ближайший
кабак, чтобы там хоть ненадолго почувствовать себя прежним Лабухом. Прошлое легче всего
отыскать в мусоре. Так-то вот!
- Так, может быть, мне никуда не уезжать? - спросил Лабух. - Если нельзя вернуться,
то зачем уезжать?
- По-оздно! - донесся снизу затихающий голос деда Феди. Казалось, дед только что
был рядом и вот сорвался вниз и теперь падает, возвращаясь в город. - По-оздно! Ты уже уеехал!
Проща-ай!
Лабух взглянул вниз на простирающуюся под днищем голубовато-зеленую равнину,
понемногу затягивающуюся белой дымкой облаков. Город пропал, пространство смыло его, и
теперь неведомый небесный художник заново грунтовал холст, чтобы написать на нем новую
картину. Какую? Лабух не знал, но на всякий случай решил считать, что эта картина будет
прекрасна. Ни с того ни с сего он вспомнил одного художника, который однажды загрунтовал
холст не белым, а черным. Художник ушел в запой, а холст по ошибке попал на выставку, где
знатоки пришли в восторг от гениального прозрения мастера, подарившего миру бездонный
черный квадрат. Хотя большинство художников, грунтуя холсты, создают бесчисленное
множество белых квадратов и прямоугольников, чтобы затем положить на них все краски мира.
Лабух никак не мог отойти от перил. Неслышно подошла Дайана и встала рядом.
- Красиво! - сказала она. - Слушай, Авель, ты на меня не сердишься?
- Не сержусь! - честно ответил Лабух, а потом все-таки поинтересовался: - А за что?
- Я тебе соврала, никакой я не официальный представитель, я сама по себе приехала.
Узнала, что ты улетать собрался, бросила все к джагговой матери и приехала. Надеюсь, ты не
выбросишь меня за борт, как тот мобильник?
- Не выброшу, если звенеть не будешь попусту, - улыбнулся Лабух. - Хорошо, что
хоть кого-то можно взять с собой!
- Ну и чем ты намерен теперь заняться, - спросила Дайана. - Вообще-то у меня есть
предложение...
Лабух не ответил. Дайана обиженно пожала плечами и ушла в каюту.
Становилось все прохладней, хотя дирипар перестал набирать высоту и теперь плавно
скользил над миром, иногда ныряя во влажную белизну небольших облаков. Город со всеми
своими голосами остался далеко внизу и позади, его уже не было слышно, уже не было видно.
Мир поворачивался под Лабухом, словно гигантское блюдо, наполненное разноцветными
чудесами. Выбирайте, господа, только не забудьте заплатить!
"Чем заняться? - подумал Лабух. - Я двигаюсь, это само по себе занятие. Я
перемещаюсь в пространстве, пусть от точки А до точки Б, но жизненный путь - это и есть
ожерелье из таких вот точек. Четки, костяшки счетов, бусинки... И где-то должен быть замочек,
удерживающий бусины вместе. Если замок сломан - оно рассыпается, и бусинки событий, не
связанные между собой, разлетаются в разные стороны. Но, с другой стороны, для того, чтобы
можно было добавить к ожерелью новую бусину, ожерелье непременно должно быть
расстегнуто. Так что когда человек добирается до замочка, запирает его и завершает, наконец,
свое ожерелье, это значит, что он перестает жить. А вообще, как сказала мне одна цыганка,
чтобы куда-то приехать, надо для начала стронуться с места. Вот приедем куда-нибудь, а там
посмотрим..."
Лабух постоял еще немного, слушая тихое фырканье винтов, в котором угадывалась некая
музыкальная тема. Подумал, не сыграть ли ему концерт для Лабуха и паровых турбин, но потом
решил, что времени в перелете будет предостаточно, и оставил эту идею на будущее.
В каюте тихонько зазвучала лютня, и Лабух, вспомнив про Дайану, пошел на музыку.
Дайана, умница и серебряная лютнистка, прощалась с городом. И за себя, и за Лабуха,
который, конечно же, так и недопрощался. Одетая в серебряное платье, она сидела на покрытой
лиловым атласом кровати с витыми столбиками балдахина. Солнце играло витражами
стрельчатого окна каюты, в золотой чаше - чаше Лабуха - матово и спело светились тяжелые
виноградные грозди. Массивные кубки, всклень наполненные густым вином, отбрасывали
земляничные блики на перепоясанный дубовыми балками потолок. Черная Шер восседала на
обтянутой бархатом табуретке, четкая и изящная, словно иероглиф, обозначающий тайну.
Дайана негромко напевала балладу, сочиненную некогда Лабухом. Сам Лабух не очень любил
эту песню и редко исполнял ее, но сейчас он тихо, так, чтобы не спугнуть прощание, присел на
краешек кровати и слушал.
Прощай, мой город, позади
Твои удачи и препоны.
Окурок тлеет, как гвоздика
На черном лацкане перрона.
Простимся без обид и споров,
Чтоб вспоминалось хорошо.
Так тихо, чтоб никто не понял,
Не понял, кто из нас ушел.
Ты иногда, в сезон бессонниц,
Мне свет латунный в душу лей,
Сквозь меховые капюшоны
Твоих январских фонарей.
И где б тебя я ни увидел,
И с чьих бы ни кричал ты губ,
Я буду рад, как на чужбине
Рад даже старому врагу.
Так изначала судьбы наши
Единой сколоты звездой,
Что нам уже не обозначить
Грань между дружбой и враждой.
Песня закончилась. Тоненький звук лютневой струны-певуньи еще некоторое время висел
в пространстве, связывая Лабуха и Дайану с городом, но понемногу и он истаял. И осталась
только дорога, и это было здорово, ибо сказано: "Много музыки на дорогах".
В дверь деликатно постучали.
- Ну что, - деловито осведомился мистер Фриман, возникая в проеме. - Попрощались?
Лабух с Дайаной оторопело кивнули.
- Ну, если попрощались, то самое время выпить пива! - мистер Фриман произнес это
таким тоном, словно только что откупорил бочонок столетнего амонтильядо. - Никогда не
поверю, что боевые музыканты с утра не хотят пива.
Лабух засмеялся, Дайана фыркнула, отложила лютню, но потом тоже улыбнулась. Черная
Шер грациозно перетекла из египетской позы в обыкновенную и облизнулась.
И они пошли пить пиво.
Тем более что из распахнутого под и над ними пространства доносилось:
Drink To Me, Drink To My Health
You Know I Can't Drink Any More
Drink To Me, Drink To My Health
You Know I Can't Drink Any More...
Нижний Новгород - Ковров,
апрель 2004 - апрель 2005 г.
Паровоз - заброшенное железнодорожное депо, в котором часто проводятся музыкальные тусовки и рокконцерты.
Старый Танковый - сборочный цех старого танкового завода.
Атлантида - аквапарк, в котором обвалилась часть кровли. Находится на окраине города. Место проведения
нелегальных фестивалей рок- и поп-музыки.
Боевая семиструнка - традиционное оружие подворотников. Самые дешевые оснащены самопалом
нестандартного калибра, обычно 22-30 мм. Заряжаются с дульной стороны. Замок сделан из дешевой газовой
зажигалки. В гитары классом повыше вмонтирован обрез двустволки, как правило, 12-го калибра. Непременной
принадлежностью является финка с наборной рукоятью, раскладывающаяся на конце грифа наподобие штык-ножа.
Финка может использоваться и без гитары.
Пастухи - низшие деловые. Основное занятие - пасти телок. Одеты в красные и желтые тренировочные
костюмы и кроссовки. Вооружение - бейсбольные биты, ножи, кастеты. У некоторых могут быть разрядники.
Звукари - пренебрежительная кличка всех музыкантов: рокеров, эстов (попсы), джемов (джазовиков), за
исключением бардов.
Хабуши - нищие, попрошайки. В большом количестве опасны. Вооружены костылями и палками со
стальными наконечниками. От них можно откупиться, бросив горсть мелочи.
Клятые - обитатели вокзала и привокзалья. Облик - самый разнообразный. Вооружение тоже. Не совсем
люди, но еще и не призраки.
Пастырь - низший деловой, присматривает за хабушами, отбирает у них выручку. Пастырь одет в
относительно приличный костюм. Вооружен тростью-стилетом.
Файл из библиотеки Фензина http://www.fenzin.org
Любишь фантастику? Давай на Фензин!
Закладка в соц.сетях
