Жанр: Фантастика
Лабух
...долгий подъем закончился. Перед Лабухом расстилалась просторная бетонная
площадка, на которой даже строительного мусора не было. Ветром, что ли, в небеса сдуло? В
центре площадки, под проросшей сквозь трещину в бетоне ольхой, на деревянном ящике
восседал дед Федя со своим неизменным баяном и приветливо махал Лабуху левой рукой.
Правой он наигрывал тот самый обрывок мелодии, с которого началось это безумное
восхождение. Ай да дед! И тут он поспел первым!
- Привет, Лабух, - заорал дед Федя, как будто Лабух находился не рядом, а где-то у
подножья башни. - Ты все-таки решился!
- Это не я решился, - пальцы, не переставая, теребили струны. - Это само. Я даже не
знаю, зачем он, этот Зов!
- Это ничего, что ты не знаешь. Никто не знает, важно, что это началось. Оглянись
вокруг, Лабух! Посмотри по сторонам, посмотри вниз, да и вверх посмотри - что, впечатляет?
Верхняя площадка башни теперь была заполнена звукарями - здесь были музыканты
всех направлений, всех мастей, даже самых экзотических, вроде Ордена Боевых Окарин или
братства Ситара. Звукари - и откуда их столько взялось - плотно заполняли пандусы и ярусы
огромной бетонной спирали. Лабух взглянул вниз и увидел уже затопленный вечерним
полумраком город, в переходах которого тоже застыли музыканты, готовые играть, и внизу, в
сумеречном мире слепых диггеров, темные фигуры подняли свои странные костяные флейты и
склонились над тихими барабанами. Настороженные филирики выбрались на улицы своего
городка-"ящика" и задрали головы к небу. Ченчеры выстроились около так и не созданного
ченчер-органа. Далеко на окраине водилы прекратили свое ритуальное хождение к барьеру и
приготовились слушать. Умолк рев дизелей на Старом Танковом, стих железный ветер в
Ржавых Землях! Подняли головы солдаты на Старых Путях, пытаясь наконец услышать не
прошлое, а настоящее. Лабух задрал голову вверх и там, в горних высях, увидел тысячи и
тысячи детей, стоящих в вертикальных столбах стремительного воздуха - все они смотрели на
деда Федю, ожидая знака - чтобы петь!
- Ну что, Лабух, пора начинать. - Дед Федя задрал голову к небу и крикнул: -
Начинайте, детишки, а то взрослые что-то стесняются!
На миг наступила полная тишина. Вот именно - полная. Тишина была подобна огромной
чаше, налитой всклень звуками, готовыми хлынуть на мир в любое мгновение. Внезапно чаша
слегка наклонилась вместе с небом, звезды чуть вздрогнули и поплыли там, в немыслимой
высоте, и тонкие чистые струи детских голосов полились на ночной город. Лабух постоял
несколько тактов под этим удивительным живым дождем, выбрал момент и включил звук.
Оранжевые, густые звуки электрогитары ровными плавными спиралями опускались на мокрые
городские улицы, на Полигон и Гнилую Свалку, на Старые Пути, на все, все, все...
И тут вступили остальные звукари. Наверное, каждый из них играл свое, но звуки их
подчас экзотических инструментов неожиданно находили место в том огромном и едином
музыкальном пространстве, в которое сейчас превратился мир Лабуха. Перламутровыми
прожилками засветились мостовые - это звучали костяные флейты слепых диггеров,
искорками костров взлетели в темное небо мелодии бардов. Ломаными фиолетовыми молниями
осветилась вершина Пальца Пейджа. Где-то далеко, в районе депо, Лабух невероятным своим
зрением, а может быть, слухом, различил бригадиршу уборщиков, выдувающую что-то нежнощемящее
из горлышка пустой пивной бутылки.
А бесконечная, уходящая краями во Вселенную Чаша все не пустела, изливая на мир
благодать, и звукари, каждый став струйкой, родником, источником, подпитывали ее своей
музыкой.
"Так вот, значит, как, - подумал Лабух. - Тысячи лет люди искали Грааль, а его,
оказывается, нельзя найти, его можно только призвать. Призвать и напитать своей жизнью, вот,
значит, как!"
- Вот, значит как! - подтвердила Правь. - А что, разве плохо?
- Ты что, ожидал чего-нибудь другого? - засмеялась Явь, сморщив ручьи, речушки и
реки, пашни и овраги, дороги, улицы и переулки. - По-моему, ты должен быть доволен!
- Конечно, все правильно, просто мне придется подождать, но я привыкла и не в обиде,
- дохнула холодом Навь. - Я подожду тебя, Лабух, я всех подожду! Я привыкла ждать и
дожидаться. Но помните, сегодня вы берете взаймы...
Скоро грань между Городом и небом стерлась, как будто и не было ее никогда. Иссохшие
души живущих наполнились и расправились, подобно пребывающим до поры в спячке живым
клеткам, в мире ненадолго установилось некое чудесное равновесие, гармония, всегда
существовавшая в музыке, но, увы, не в жизни. И тут над всем этим великолепием, щедростью
и всеобщей любовью раздался хриплый голос деда Феди:
- Кода! Заканчивайте! Вы что, глухарями хотите стать! Не переигрывайте! Довольно.
Меру надо знать, меру!
И звукари поняли, что пора заканчивать, что музыка на то и музыка, чтобы завершиться
тишиной.
Сияющая музыкой ночь Чаши понемногу заканчивалась. Каждый из звукарей, вплетя
свою тему в пестрое, сотканное из тысяч звуковых нитей пространство мира, тихо кланялся и
уходил в свою собственную жизнь, которая уже не могла быть прежней. Пустела увитая
плющом и побегами дикого винограда бетонная спираль, растворялись в подсвеченном
первыми солнечными лучами небе детские хоры, оставляя после себя затихающие россыпи
смеха. Чудо свершилось и перестало быть чудом. Правь уступила место Яви, и та пришла и
спросила: "Разве я не хороша?"
Наступало утро. Мир обретал резкость, цвет и плоть, одновременно переставая быть
полупрозрачным и загадочным. Вообще утром пространство не то что сужается, вовсе нет,
просто оно кажется более доступным, чем ночью, особенно если смотришь откуда-нибудь с
высоты. Утро - оно явление исключительно земное, и это есть замечательно!
Утренний город был наполнен собственными звуками, которые, наверное, можно было бы
попробовать сыграть, - подумал опустевший Лабух, - только вот зачем, если Город и сам
прекрасно справляется. Но все-таки должно прозвучать что-то еще. Бывает же поутру какой-то
знак, с которого утро, собственно, и начинается. Для некоторых это первая сигарета, для других
- чашка кофе, а для кого-то - утренний поцелуй!
На верхней площадке недостроенного символа Великого Глухарства, так удачно
сыгравшего ночью роль постамента для Великой Чаши, теперь не осталось никого, кроме
Лабуха, Мышонка и Чапы. Даже дед Федя куда-то пропал, а ящик, на котором он сидел,
оказался наполнен яркими оранжевыми апельсинами. Музыканты взяли по апельсину и стали,
не торопясь, спускаться вниз, в обновленный, почти незнакомый и оттого немного зябкий
Город.
Чапа шел, тихонько ворча, что утренняя роса совершенно не полезна для боевых
барабанов, но вот если бы у него на барабанах стояла шкура хряпа, тогда на росу было бы
наплевать. Только на хряпов теперь не поохотишься, хотя, может быть, они линяют... Наверное,
они линяют, должна же быть в этом мире справедливость. И все-таки видно было, что Чапа
доволен, а ворчит просто так, от стеснительности.
- Наверное, мне придется все-таки подучиться хорошим манерам, - ни к селу, ни к
городу вздохнул Мышонок, небрежно разбрасывая вокруг себя апельсиновую кожуру, -
раньше-то все было понятно: раз - и "Хоффнером" по башке, а теперь, наверно, так просто
нельзя. Правда, Лабух?
Лабух не ответил, он все время к чему-то прислушивался и, наконец, услышал: тихо,
словно проводя над просыпающимся Городом рукой, в небесах на востоке кто-то наигрывал на
гитаре древнюю-предревнюю мелодию.
Here comes the sun,
Неге comes the sun and I say,
It's alright...
"Ну конечно, это хорошо, еще бы! - подумал Лабух. - Конечно, так и должно быть!"
И все время, пока они спускались, до них доносилось тихое, но совершенно внятное:
Sun, sun, sun, here it comes...
ДЕНЬ ШЕСТОЙ
Глава 20. He возвращайся, если не уверен!
Они вышли в Город и неторопливо, как и полагается утром, после трудной ночи, пошли
по улицам, ничего не опасаясь, не обращая внимания на глухарей - не было больше глухарей!
Хотя в это утро на некоторых музпехов стоило полюбоваться. Молодой то ли рокер, то ли
подворотник - он еще не оформился как боевой музыкант - собрал на углу сквера целую
толпу таких же желторотых юнцов, как он сам, только облаченных в музпеховское исподнее, и
давал свой первый в жизни сольный концерт. Он, почти не перевирая, играл старую Лабухову
балладу, и бывшие солдаты, сбросившие свои дурацкие доспехи, внимали ему, разинув
мягкогубые мальчишеские рты. Еще бы, это была первая рок-баллада, которую они услышали в
своей жизни!
Однажды в мире отыскав,
Объятий не разъять,
Ты так легка в моих руках,
Любимая моя.
Покой голубоватых век
Я украду, как вор,
Теплеет тьма, светлеет свет
От взгляда твоего...
"Ишь ты, - подумал Лабух, - а ведь слушают, и еще как! Вот я уже и немного известен,
пустячок, а приятно. Я безвестно известен. Все-таки интересно, кто это реанимировал мое, так
сказать, творческое наследие?" Приглядевшись, Лабух узнал в музыканте того самого юного
рокера, которого давеча пустил на постой.
Смотри, уже летит легко
По утренней росе
Дороги светлогривый конь
В серебряный рассвет.
Ты видишь, солнца ясный лик
Над миром воссиял!
Ты так легка в руках моих,
Любимая моя!
Рокер тоже узнал Лабуха и, доиграв балладу, радостно замахал своей самодельной
гитарой:
- Все просто супер, Лабух! Я уже успел сбегать покормить Шер. Она сожрала кило
печенки и теперь дрыхнет! Я прошлой ночью тоже играл вместе со всеми. Меня прямо-таки
вынесло на улицу, а там что творилось! Подворотники выползли из подворотен, девчонки их
стоят, в небо смотрят, и никто никого не убивает, вот что удивительно. А я стою и играю вместе
со всеми, и ведь получается! А сейчас вот прогуляться вышел, не спать же ложиться после
такого! Хорошее сегодня утро, правда?
- Вот испортишь мне кошку, - проворчал Лабух, - тогда узнаешь, какое оно хорошее!
- Как можно, Лабух, она же благородная Черная Шер! Благородную кошку нельзя
испортить каким-то килограммом печенки!
- Я, честно говоря, и сам не отказался бы от килограмма печенки, - сообщил Мышонок,
- что-то сегодня туговато с телесной пищей, сплошь одна духовная, а в меня она, честно
говоря, уже не лезет!
Они шли по отливающему мокрой асфальтовой синевой утреннему проспекту, по
бывшему Городу Глухарей, направляясь домой, к Лабуху. Хотя неясно все-таки было, остался
Лабухов дом именно Лабуховым домом или превратился во что-нибудь совершенно иное.
Город, омытый вечной и святой влагой Грааля, казался совершенно другим, словно близкий
родственник после тяжелой болезни, когда ясно уже, что кризис миновал, и еще неважно, что
для окончательного исцеления потребуется ох как много труда и времени. И все равно, они им
гордились. Чудо есть чудо, даже если оно является делом рук твоих. Как тут не гордиться?
- Лабух, а Лабух, - ехидно подъелдыкнул Мышонок, - вот мы сейчас пройдем через
дикий рынок, пожрать купим, выпить опять же, придем в твой двор, а там - мемориальная
квартира Лабуха со товарищи! И твой статуй, переделанный из пионера с выломанным горном,
чтобы, значит, на монументальном искусстве сэкономить! Ну а мы уж так, в виде графитти на
твоей гипсовой заднице, за полной нашей малостью и ничтожеством. Как тебе такая
перспектива, а?
- Сходим на экскурсию, познакомимся с жизнью великих людей, - пожал плечами
Лабух. - Это всегда полезно, особенно таким охламонам, как вы с Чапой.
- Кому тут на дикий рынок? - возле музыкантов с лихим скрежетом остановилась уже
знакомая им Машка, из окна высунулась веселая утренняя рожа продувного Кольки-водилы. -
А ну, садитесь, мигом домчу! Я ведь как езжу, я езжу не вдоль, а поперек, вот и получается
быстро!
- У тебя цены, того, кусаются, - Мышонок покосился на нетерпеливо вздрагивающее
механическое чудовище. - А мы хоть и трудились всю ночь, да бабок не натрудили, сегодня
утром счастье даром, а дальше - видно будет!
- Я бы, конечно, и бесплатно вас довез, но как хотите, - водила ухмыльнулся. - Да
только прав ты оказался, артист, Машка-то теперь опять бензина требует. А бензин нынче
знаете почем? Ну ничего, заработаем, тем более что дороги открылись.
- Что значит "дороги открылись?" - заинтересовался Лабух.
- А это значит, что вчера ни я, ни Машка, никто из этого города никуда выехать не мог.
Кроме, может, некоторых глухарей. А теперь - кати себе куда хочешь! Мир открылся, поняли,
звукари? Мир! Ну, бывайте!
Экипаж жизнерадостно мумукнул и укатил.
Музыканты прошли мимо спуска в переход-стежок, заметив, что здесь-то как раз не
изменилось почти ничего - хабуши вяло переругивались, занимая насиженные места,
торопливо подкрашивались невыспавшиеся телки, негромко базарили о чем-то своем низшие
деловые. С ними здоровались, но не более того, особого ликования в стежковцах не
наблюдалось. Наконец они свернули к дикому рынку. Здесь тоже не было особых перемен.
Разве что товар, доселе спрятанный под прилавком, переместился наверх и теперь лежал
открыто. Знакомый торговец - Греб-Шлеп - деловито раскладывал по калибрам на дощатом
столе, застеленном полиэтиленовой пленкой, разнообразные огнестрелы. От мощных
противотанковых гранатометов до малокалиберных винтов и помповых обрезов. В отдельном
ящике грудой лежали стальные трубки-недосверки для начинающих подворотников. Похоже,
бизнес Греб-Шлепа стремительно выходил на новую орбиту. Вот вам и хабуш с ржавыми
ключами.
В пивнушке со славным названием "Сквозняк", как всегда, похмелялись и обсуждали
дела, у кого они были, и мировые проблемы, у кого дел не было. У входа на своем обычном
месте, похоже, уже слегка подвыпивший, восседал дед Федя и, как всегда, играл нечто
героическое. Появление деда на рынке говорило о том, что ветер перемен дунул, плюнул, и на
время затих, видимо спрятавшись до поры в мехах старого баяна. И все-таки музыканты
обрадовались.
- Ну что, ребятушки, доигрались? - ласково спросил дед Федя и сам же ответил: -
Доигрались! А неплохо получилось, правда ведь?
- Слушай, дед, а ты ведь, вроде того... опять вознесся? - Мышонок с сомнением
посмотрел на пыльные дедовы сапоги. - Чего же ты опять на старом месте, с тем же баяном? И
куда подевались детишки?
- Снесся, вознесся... Я, может быть, и сейчас немного вознесенный. У меня, между
прочим, дом есть, и я, куда бы меня ни возносило, завсегда домой возвращаюсь. А потом,
должен же кто-то играть на рынке? Это ж такое место, что негоже ему пусту быть. Да и старуха
моя ругается, когда я надолго возношусь. А детишки-то? Дома детишки. Кто в школе, кто
играет в догонялки там всякие, кто с мамкой и папкой в зоопарк пошел. Чего детишкам на
небесах делать? Их здесь, на земле не хватает, на небе-то детишек полным-полно... - Дед
вздохнул. - Так что на месте детишки, растут, как им и полагается. А вот вы что собираетесь
дальше делать?
- Так жизнь надо обустраивать, город-то вон как изменился! - Чапа посмотрел вокруг
- особых изменений, по правде говоря, заметно не было, кроме Греб-Шлепа с его арсеналом,
но, тем не менее, барабанщик с гордостью произнес: - Что, скажешь, мы здесь ни при чем?
- Ну, город, конечно, изменился, это правда. Удивительный у нас получился Город, не
похожий ни на какой другой. Да так и должно быть! Только, сдается, теперь здесь и без вас
справятся. Славные вы ребята, только вот без шума и всяких штучек не можете! Тут эволюция
начинается, а она баба жестокая, что твоя прокурорша, и в чудеса не верит. Так что, думаю, вам
здесь скоро надоест.
- Ну и что ты нам посоветуешь, дед? - серьезно сказал Лабух. - Вразумил бы ты нас, а
то мы, того и гляди, войдем в легенду, а оттуда, знаешь ли, так просто не выберешься.
- А вы просто так, без моих советов, уже и решить ничего не можете? В легенду вы так и
так войдете, только ведь от вас не убудет. Но легенда легендой, а жизнь - жизнью. Жизнь -
она, как вода, дырочку найдет куда течь. Так что, все само собой разложится по мастям, и очень
скоро. Единственный мой совет - ступайте-ка домой, выспитесь, а потом уж решайте, как вам
дальше быть. И помните, герои - они существа эпические и эволюции не подвержены, так что
думайте! - Дед наклонился к баяну, подмигнул Лабуху, и дурашливо протянул: - А таперича
- покедова! Я еще старуху с прошлого вознесения не видал, заждалась, поди, истомилася!
Музыканты поплелись по утреннему рынку, соображая, что можно купить на те гроши,
которые нашлись в чехлах их инструментов. Получалось, что выбор невелик и традиционен.
Что-либо, кроме пива и воблы, покупать было бессмысленно, да и не хотелось. Так что
пришлось купить пива и воблы, после чего направиться в Лабухов двор, расположиться за
дощатым столиком и, наплевав на дедов совет, предаться размышлениям о будущем, как и
положено отвергнутым эволюцией героям.
Мемориальных досок на облупленной стене дома у входа в Лабухов подвальчик пока что
не наблюдалось, толп туристов с фотоаппаратами и телекамерами - тоже. Да и бессмертного
пионера, известного у аборигенов под ласковым именем Павлик, никто не пытался
скоропалительно переделать в монумент Лабуху-освободителю. Словом, было тихо и спокойно,
как и должно быть теплым летним утром.
После того как были выпиты первые бутылки и разделаны первые три воблины, безумная
ночь, наконец, оставила музыкантов. Банальное пиво не погасило в них ощущения
свершившегося чуда, но сделало его привычным и обыденным - состоявшимся. Ну, чудо и
чудо. А что дальше?
- Слушай, Лабух, тебе не кажется, что это как-то уж чересчур обычно? - Чапа
задумчиво обсасывал рыбий хвост. - Вот, что-то свершилось, наверное, нечто великое, а мы
сидим, пиво пьем. Словно и не было Ночи Чаши, а случилась обыкновенная ночь граненого
стакана. Только без похмелья. Обидно как-то!
- Да уж! Так что же дальше, а, Лабух? - спросил Мышонок, меланхолично обгладывая
рыбьи ребрышки. - Что нам, так всю оставшуюся жизнь и пить пиво с воблой? Может,
бутылки сдать, добежать до рынка и лаврушки купить для матрацев? Будем почивать на лаврах.
- Действительно, если всю жизнь пить пиво, пусть даже с воблой, то это не дело, -
согласился Чапа. - Да и запаха лаврушки я не переношу, голова болит. Нужно что-то
придумать.
- А чего тут придумывать, - Мышонок подергал себя за ухо. - Лабух какой-нибудь
музыкальный мемуар напишет, а мы с тобой на детских утренниках выступать будем с
воспоминаниями. Так и проживем.
- Ничего не надо придумывать, - Лабух грустно потрогал гитару, просто так,
машинально. - Что у нас, больше дел никаких нет, кроме как чудеса да подвиги совершать?
Музыканты опять притихли и задумались. Вообще-то, по правде говоря, не было.
Конечно, они со временем появятся, но вот сейчас - не было. Потом Мышонок сказал:
- Вообще-то, Лабух, помнишь, я тебе про нашу компанию в Доме железнодорожников
рассказывал? Так вот, была там одна флейтисточка, рыженькая... У нас с ней только-только
начало что-то получаться, а тут эта джаггова облава. Может быть, она жива еще? Так что я вот
сейчас допью пиво и пойду, поищу ее. В самом деле, не всё подвиги совершать, иногда и жить
надо, а, Лабух?
Лабух промолчал, хотя Мышонок был, наверное, прав.
- А я, знаешь, Лабух, когда у слепых диггеров был, слышал, есть там у них такие тихие
барабаны. Помнишь, Сеня рассказывал? Больно уж мне хочется научиться на этих тихих
барабанах играть. Представляешь, звука, вроде, и нет никакого, а ритм прямо внутри тебя.
Здорово! Они меня приглашали погостить, да вот все было недосуг. А сейчас свободного
времени навалом, так что я, пожалуй, поживу немного в Нижнем Городе. А когда научусь -
вернусь. Ей Полу, вернусь! Выращу себе самый большой тихий барабан и вылезу с ним на свет
Божий. Вот будет здорово!
- Да ладно вам, - Лабух отхлебнул пиво, - конечно, ступайте, если есть куда. Жизнь,
она поважнее всяких там подвигов и чудес.
- А сам-то ты что собираешься делать? Может, тебе снова с Дайанкой сойтись? А,
Лабух? - Мышонок заботливо посмотрел на товарища. Он уже твердо решил отыскать свою
рыженькую флейтистку и теперь беспокоился, как бы Лабух не остался один.
- Сойтись можно на узенькой дорожке или еще где-нибудь. С женщиной, по-моему,
нужно срастись, а я как-то к этому пока не готов. Да ты не беспокойся, у меня вон для души
Черная Шер есть, а для тела всегда кто-нибудь найдется.
Лабух замолчал, потом встал, аккуратно поставил пустые бутылки рядком около столика,
чтобы тот, кому это нужно, мог их найти. Надо было прощаться.
- Ну ладно, мне пора Шер проведать! Да надо посмотреть, не натворил ли чего давешний
постоялец в моей берлоге. Вдруг он там порядок навел? Как я тогда жить буду! До встречи,
бойцы!
Лабух подхватил гитару и, не оборачиваясь, пошел к дому.
Ну вот и разошлись, разбежались по своим жизням. Лабуху было немного грустно, но
только немного, словно они только что выполнили некую важную работу. С одной стороны,
конечно, жаль, что все закончилось, а с другой - понимаешь, что так и должно быть.
Кстати, постоялец оказался вполне порядочным чуваком - особого беспорядка не было,
но и попыток радикально улучшить и облагородить среду обитания не наблюдалось. В общем,
констатировал Лабух, свой человек. Шер, бессовестно обожравшаяся печенки, лениво валялась
на диване. Кормить ее явно не требовалось. На появление хозяина кошка отреагировала сытым
мурчаньем, после чего принялась вылизывать округлившееся пузечко.
"Пойти, что ли, водки взять? - подумал Лабух. - В долг дадут, наверное! Нажрусь,
отмечу, так сказать, полдень гордыни своей".
Он совсем уже было собрался исполнить задуманное, впасть, так сказать, в алкогольную
спячку до того времени, когда опять кому-нибудь понадобится Лабух с его гитарой, если,
конечно, потребуется. Это было бы самым простым, хотя и трусливым решением проблемы
будущего. Лабух уже прикидывал, к кому их спиртуозных кредиторов обратиться за помощью,
но ему помешали.
Снаружи зашуршали шины, потом внезапно что-то заревело - громко и требовательно,
хотя и довольно музыкально.
"Это что еще такое", - подумал Лабух, подходя к окну и задирая голову, чтобы
посмотреть во двор.
Это было то еще такое! Это был Густав собственной персоной, на своем любимом,
отремонтированном и отполированном до сапожного блеска джипе. А рев издавали они оба -
джип и Густав, причем ревели в терцию, и джип, может быть, из вежливости, слегка уступал
Густаву в громкости и выразительности звука.
- Ну, чего надо, - недовольно спросил Лабух, выходя во двор. - Как только человек
надраться собрался в гордом одиночестве, как вон они - мигом на хвост садятся!
На самом деле Лабух был даже рад Густаву.. Унижение, связанное с выпрашиванием
паленой водки в кредит, похоже, откладывалось на неопределенное время. Уж лучше у Густава
занять, все-таки вместе сражались, да и дуэли - они, случается, сближают соперников.
- Ты кончай пылить, - Густав важно полез из машины, - я, между прочим, к тебе не
просто так, а по делу. И по поручению братвы. В общем, так, Авель, город теперь наш -
только руку протяни, дороги открылись, сейчас такие дела пойдут - только успевай
поворачиваться! Короче, все деловые единогласно решили, что ты в бизнесе. Ни один не возник
против. Все правильно, все по понятиям. Если бы не ты, мы все бы так и сидели в глухой
заднице! А сейчас мы тут такое устроим - весь мир ахнет!
- Не сомневаюсь, - Лабух посмотрел на сияющего, очень довольного собой Густава. -
Только не деловой я, Густав, вот беда. Я - Лабух, и все.
- И такой вариант мы учли, я так им и сказал - нет, говорю, не полезет Авель в наши
дела, нет в нем настоящего азарта и куража, вкуса к бизнесу, а значит, и толку от него - чуть.
У настоящего делового должны быть длинные руки, чистая совесть и крепкая голова. Ну, с
руками и головой все и так понятно. А вот чистая совесть у деловых потому и чистая, что они
ею редко пользуются. В общем, братва посовещалась и решила выкупить твой пай, в случае
если ты не хочешь войти в бизнес. Филя, - позвал он, - ну чего ты копаешься! Вылазьте там,
и тащите все, что надо, нечего прятаться. Лабух сегодня усталый, добрый и одинокий, он
никого не тронет. Его самого приласкать надо!
Лабух хотел было обидеться, но вспомнил, что только что хотел занимать у Густова на
выпивку, и махнул рукой и решил, что не стоит.
Распахнулись двери, и из кремового кожаного нутра джипа вывалился Филя в
сопровождении пары девиц. Девицы были очень даже ничего себе - герлы высокого класса,
одеты со вкусом и умело - вроде и не одеты даже. В. общем, картина радовала глаз любого
человека с мало-мальски развитым чувством прекрасного. А у Лабуха чувство прекрасного
было очень даже развито. В руках одной девицы был аккуратный подносик с бутылкой текилы
и тарелкой с разнообразными бутербродами, другая грациозно опиралась на некий предмет,
упрятанный в бархатный кофр. Изгиб бедра герлы в негативе повторял изгиб кофра, так что
получилась некая музыкально-эротическая композиция. "Батюшки, что это у нее, неужто
гитара? - подумал Лабух. - Может быть, она еще и играть будет?"
Сам Филя бережно, на вытянутых руках, нес небольшой серебристый чемоданчик - явно
не из дешевых.
- Вот, Лабух, это тебе от нашей братвы, от деловых, и, пожалуйста, не думай о нас
плохо, помни, откуда сам вычесался! - со значением сказал, Густав, отступил в сторону и
сделал знак своей свите.
Филя сунул чемоданчик под нос Лабуху и эффектно щелкнул замками. Крышка плавно
откинулась. В чемоданчике плотными рядами лежали аккуратные пачки мировых кредиток -
их, да еще в таком количестве, Лабух видел только в старых гангстерских фильмах.
- Держи крепко, трать щедро, - гордо произнес Густав, - все по понятиям, без обиды!
Лабух оторопело принял деньги, аккуратно закрыл чемоданчик и поставил его около
столика, туда, где стояли прибранные уже кем-то остро нуждающимся пивные бутылки.
Девица уже раскрыла обтянутый бархатом чехол и теперь держала на вытянутых руках
потрясающего вида боевую семиструнку. С инкрустированным перламутром кузовом,
классическим шестигранным стволом букетной стали и явно булатной, покрытой
замысловатым зо
...Закладка в соц.сетях
