Жанр: Фантастика
Викинг
...слишком скромно для короля, - но эта женщина сварит ее и сделает
вкусной. Слово викинга, оно не будет отравлено.
- Просто норманны не достаточно просвещенный народ, чтобы использовать яд, -
объяснил Алан Аэле. - Я никогда не слышал, чтобы они убивали вероломно. Но они
скажут, что лимон слаще меда, да еще уговорят попробовать. - Глаза его вдруг стали
большими и круглыми, словно он что-то увидел.
- Тогда скажи ей приготовить лучшее, что у нее есть, - сказал король.
Я оставил его, чтобы поужинать вместе с Рольфом и другими хёвдингами. Они
пытались шутить со мной, на я не отвечал, сохраняя спокойствие. События последнее
время разворачивались так быстро, что я не успевал осмысливать их. Я не мог понять,
почему дерусь с Аэлой, вместо того, чтобы просто убить его. Когда я был в его власти, он
дал мне шанс выжить, но шанс жестокий, и захватил он меня вероломно, тогда как я взял
его в честном бою. Думаю, это нельзя ни понять, ни объяснить. Я хотел выбить ему зуб и
отрубить палец, а не вешать его и смотреть, как он брыкается в предсмертных муках. Это
потому, что я был язычником.
Собравшись, я, насколько мог, спокойно, твердо рассказал Рольфу и остальным о
расстановке наших сил в этом деле, и о том, что и как они должны делать; и я приказал
ночью сняться с лагеря.
- Мы дали раненому воину выжить, как ты приказал, - сообщил мне один из
хёвдингов, - и прослышав, что ты собираешься драться с Аэлой, он просит поговорить с
тобой.
- Тогда, должно быть, в нем много сил.
- Думаю, хватит, чтобы прийти сюда.
Только тут я сообразил, что мое необдуманное замечание прозвучало как вопрос, на
который я и получил ответ. Это избавило меня от проявления заботы о раненом пленнике.
Я подошел к огню, возле которого он лежал, и склонился над ним. Он заговорил хриплым
шепотом:
- Если король попросит передышки - подтянуть пояс, подвязать обувь, или
смочить рот вином, или что-то в этом роде, - берегись его следующего движения.
Я поблагодарил его и отошел. Когда я вернулся к своему костру, Алан, Кулик и
Куола уже легли спать. Аэла лежал, завернутый в одеяло, у костра пленников, рядом со
своим телохранителем. Китти, сидевшая на корточках около тагана, подняла глаза.
- Для дана у тебя слишком добрые глаза, - сказала она, как всегда, загадочно, - и
ты очень похож на короля.
- Есть надежда, что это не просто сходство, - ответил я, обдумав ее слова. Мое
везение продолжалось, но от мыслей о судьбе дыхание мое участилось, что сразу же
подметила Китти.
- Ты выглядишь сильным и быстрым, но лучше тебе подождать до рассвета со
своим поединком, - сказала она.
- И что я буду делать? Я не могу уснуть.
Она засмеялась:
- Если мое дитя не может уснуть, я должна его убаюкать. Положи голову мне на
колени, как когда-то.
Следующие слова я произнес, зевая во весь рот:
- Если я буду убит, вернись в Лапландию по волшебной рыбке, потом привяжи ее к
черному камню и брось их в море.
- Зачем?
- Чтобы она не досталась христианам.
- Тебя будет волновать это, когда чудовища Хель примутся грызть твое тело?
- Я услышу их шаги над головой. Они правят почти всей землей. А я бы хотел
слышать, как кили наших кораблей режут волны, как длинные весла бьют по воде, и
снасти гудят от ветра, говоря, что норманны правят морем.
- Спи, мой сыночек, спи спокойно!
Когда я проснулся, уже пели птицы, и я подумал, как было бы трудно описать
человеку, рожденному глухим, их трели и донести до его сердца всю возвышенность этих
песен. Это столь же трудно, как объяснить слепому, что такое свет и тьма, описать
кружение теней и растолковать, что такое красочные, яркие цветы на весеннем лугу. Сам
я мог в свои двадцать пять лет, осязать, видеть, слышать, чувствовать запахи и вкус
множества вещей. Если я сейчас умру, то смогу сказать еще не родившимся душам, что
этот мир много лучше того, где они пребывают.
Я шел сражаться со смертельным врагом, и, быть может, он одолеет меня, но
никогда мне не бывать его рабом, и он отлично знал это.
Аэла встретил меня на том месте, которое выбрали Рольф и Рудольф, и я увидел по
его глазам, что он уверен в победе, как человек, привыкший побеждать, и эта привычка
сделала его королем: есть исключения, лишь подтверждающие правила.
- Если кто-либо из вас захочет остановить поединок, чтобы сказать что-нибудь, или
по какой иной причине, опустите оружие, - сказал нам Рудольф. - Другой должен
сделать то же. Вы не должны продолжать бой, пока оба не будете готовы, тогда Рольф
крикнет: "Бой!" Этот обычай распространен и среди христиан, и среди норманнов.
Первой моей мыслью было возразить против правил, по которым мой противник мог
остановить бой, чтобы поправить обувь, или глотнуть вина или сделать еще нечто
подобное. Но это значило лишить себя половины преимущества, которое я получил
благодаря Хью. Был ясный день, я хорошо выспался и чувствовал себя отменно, и потому
был готов в мгновение ока ответить ударом на удар и успеть заметить любое его
движение. Он был хорошим бойцом, но и для него у меня найдется уловка или
неизвестный ему прием.
Окруженные моими собратьями и его придворными, мы начали сходить. Едва
скрестив с ним меч, я понял, что Аэла гораздо опытней меня, и знает об этом. Но еще я
понял, что моя правая рука сильнее его руки, а глаз быстрее и зорче. Если он думал о
нашем поединке, то тоже знал это. Осознав все это, я придумал, как вести с ним бой. Я
решил сперва обороняться, противопоставив его искусству свою силу и быстроту, и не
давать ему задеть меня, пока он не устанет. А это означало, что мне предстоит долгий бой.
И вот поединок начался, - странный, по-своему красивый, союз двух людей, и в
этом единении я стал познавать человека, с которым бился. Это знание было предельно
важным для меня, и я впитывал его, не задумываясь, счастье оно мне несет или же горе.
Если ненавидеть он мог весь мир, то любил он только себя. Он любил даже не зло, а
его плоды, в отличие от Хастингса. Он не любил женщин, лишь их завоевание. Не он сам,
а его тщеславие наслаждалось их красотой, и потому его наложницей могла быть любая
красивая девушка, но сам он был плохим любовником. И оттого он казался жалким, но
тем не менее был очень опасным в бою. Его страстью был не сам бой, а дикое, жестокое и
холодное желание победить. Если бы это поле битвы было постелью, а он - прекрасной
девушкой, ждущей меня с распростертыми объятиями, и я бы знал, что единственное
желание, сжигающее ее, - желание утолить свою похоть, то я не сумел бы пересилить
своего отвращение к ней.
Наступил, наверное, один из величайших моментов в нашей жизни. Мы были почти
равны, и моя волчья быстрота едва ли уступала его мастерству. И смерть могла стать
наказанием за малейшую оплошность. Но у нас не было недостатка в решимости окончить
наш спор.
Когда мы начали поединок, сталь была бледной и блестящей, как луна. В лучах
восходящего солнца она стала алеть, отражая лучи. Но Аэлу не привлекала красота
рассвета и солнечные блики на клинках, которые он хотел окрасить кровью, его охватили
ярость и удивление, что ему до сих пор не удалось это сделать.
Его удивление становилось все более явным. От душившей его ярости он стал
мертвенно-бледным, но по-прежнему не мог пробить мою защиту и должен был
внимательно следить за собственной. И он стал все больше и больше подумывать о
хитрости, припасенной им для таких случаев. Этот бой стал испытанием всего мастерства,
ловкости и силы рук, но, в той же мере, и ловкости ума. Алан назвал бы это
вероломством, но хитрость не раз себя оправдывала. И потом это был не поединок чести
- король не может биться с шутом.
- Стой! - закричал он, отскочив назад. Острие его широкого меча было низко
опущено.
- Ладно, - ответил я, скрещивая свой клинок с по-прежнему чистым клинком
Аэлы, и тоже опуская его к земле.
- Рольф, я нашел в твоем предводителе храброго врага и сильного воина. А у
христиан есть обычай: когда два лорда дерутся насмерть, каждый требует у другого
обещания позаботиться о теле в случае гибели. Теперь я прошу...
Он продолжал говорить, но я слышал лишь звук его голоса. Смысл слов едва
доходил до моего сознания. На мгновение от напряжения двух столкнувшихся клинков
мы словно окаменели, и в этот миг я понял, что едва клинки освободятся, он нанесет
внезапный смертельный удар. Я весь собрался и сосредоточился, мои глаза ловили
малейшее движение Аэлы. Он стоял ближе к перекрестью мечей, и потому мог направить
свой так, что клинки бы составили прямой крест. Кроме того, он держал меч как бы
подхватывая его, и пальцы, сжимавшие рукоять, смыкались сверху. У него была
прекрасная возможность оттолкнуть мой клинок и широким взмахом обрушить на меня
тяжелую свистящую сталь.
Этот круговой удар, стремительный и смертоносный, как молния, отшвырнет мой
меч и с сочным хрустом войдет в мое тело. Тот придворный мясник, что отрубил мне
руку, хорошо знал свое дело, но до Аэлы ему было далеко.
- Если король Аэла падет, - ответил я на вопрос Рольфа, - я не стану позорить
его тело, и предам его земле по христианскому обычаю.
- Благодарю тебя за эту благородную речь, - сказал Аэла, - и я готов продолжать
наш поединок, если ты согласен, - его голос слегка дрогнул от волнения, словно струны
арфы Алана.
- Я готов, - раздался мой собственный голос, и я едва узнал его. И я, и Аэла ждали
сигнала.
- Бой! - крикнул Рольф.
И я увидел, как вспыхнул Мститель. Клык Одина не метнулся вперед, но высоко
взлетел в широком размахе из-за моей головы. Две молнии ударились в небе. Но между
ними было мало общего. Мститель казался радугой, летящей к земле, а пламя Клыка
Одина пронзало небо. В тот же миг я оттолкнул меч Аэлы в сторону и нанес сильный
удар, нацеленный в голову. Но, несмотря на свой вес, Аэла отскочил, встретив мой меч
своим, и начал замахиваться, чтобы нанести удар по моему открытому боку. И он
обрушил свой меч:
- Ха!
Клинок с неотвратимой силой и скоростью понесся вперед. Пальцы, сжимавшие
рукоять, побелели от напряжения, а деревянное навершие треснуло и отскочило. И
промедли я хоть миг, этот удар оборвал бы мою жизнь. Но Клык Одина опередил
Мстителя в этой смертельной гонке. Хотя Аэла ушел из-под удара в голову, я сумел
дотянуться до его плеча. И клинок врубился в основание его шеи, раскроив наискось
грудь короля Нортумбрии.
Глаза Аэлы померкли, и в тот миг, когда он перестал видеть, вся его ярость и сила
ушли из него единым вздохом, и рука выпустила меч.
Я переводил взгляд с покрасневшей вдруг травы на еще красное солнце. Ему не
хватило лишь ширины ладони для того, чтобы первому обагрить свой меч, и секунды,
чтобы самому закончить счеты между королем Аэлой и Оге Даном.
В моей голове вертелись бессвязные мысли, а сердце отчаянно билось, словно желая
выскочить из груди. И я, подняв меч, лежавший на траве, повернулся, чтобы уйти.
- Оге, ты забыл свой новый меч, - дрожащим голосом сказал Алан.
- Зачем он мне? Мой собственный отлично мне служит.
- Нет. Ты выиграл его, и должен носить при себе.
- Почему я должен носить его?
- Он дан тебе судьбой и должен быть в моей песне.
- Возьми этот меч, Китти.
- Я твоя желтокожая кормилица, а не оруженосец. Почему ты не попросишь когонибудь
из своих храбрецов?
- Мне подумалось вдруг, что ты храбрее любого из них. Но разум мой помутился, и
я не соображал уже, что говорю.
- Как называется этот меч? - спросила Китти, подняв его.
- Мститель.
- А я думала - Клык Дракона...
- Клык того дракона, который должен был пожрать меня заживо?
- Такова нить жизни. Значит, мое видение не сбылось.
Вытерев Клык Одина, я убрал его в ножны, а затем снял пояс, на котором он висел, и
отдал его Кулику. Потом расстегнул пояс Аэлы, и вместе с ножнами, отделанными
серебром, надел на себя.
- Зовут ли этот меч Мстителем или Клыком Дракона, защитит ли он меня или
убьет, я принимаю его в уплату за мою мертвую руку.
Китти что-то прошептала над мечом, направив его острие себе в грудь, и только
после этого подала его мне. Я засмеялся было над ней, но отсутствие навершия показалось
таким странным, что я тут же замолчал.
- Как может лапландская женщина заклинать королевский меч? - спросил я. -
Ты бы могла найти себе другое занятие - сделать новое навершие из моржового клыка.
- Оге, ты проклят, - ответила она.
- Может, ты просто сошла с ума?
- Все, что ты говоришь - признак твоего проклятия. Моржовый клык, тот,
сломанный, из которого можно было бы сделать это навершие, Рагнар отдал ютскому
работорговцу.
- Китти, пойдем на берег реки. Посмотрим на наши отражения в воде и, может
быть, снова станем рассуждать здраво.
У широкой реки она опомнилась первой.
- На мой взгляд, Аэла умер слишком легко. Если бы ты видел свое лицо, когда ты
сунул свою обрубленную руку в огонь, то и тебе его смерть показалась бы слишком
легкой.
- Это правда. Он не успел почувствовать боли, да и испугался лишь чуть-чуть.
- Он съел хорошее мясо на ужин, хоть и жаловался, что оно без соли и жесткое, а
затем крепко уснул. Оге, скажи, мог христианский Бог смилостивиться над ним?
- Почему нет? Ведь женский монастырь сжег не Аэла, а норманны. Но я жив, а он
мертв. Это должно показать христианам, что их Бог не может изменить судьбу викинга.
- Оге, бесполезно пытаться понять поступки христианского Бога. У тебя лишь
голова заболит. Но ты и вправду веришь, что души с небес видят все, что происходит на
земле, и от них ничто не укроется, как тебе говорила Моргана?
- Откуда мне знать? И какое это имеет значение?
- Шутят ли друг над другом души в Раю, как души героев Вальгалле?
- Ты у меня уже спрашивала об этом. Ты забыла? Какая разница для старой
желтокожей лапландки?
- Очень маленькая разница, - ответила она после долгого раздумья, - мне
пришло в голову, что христиане, должно быть, смеются даже над тем, что делаем мы, и
маленькая черноволосая девушка, которую мы нашли мертвой, тоже может получить
удовольствие от шутки над Аэлой - шутки похлеще, чем та, которую сыграл с ней он.
Сейчас нам лучше пойти и отдать тело Аэлы христианам, которые похоронят его по
своему обычаю, как ты и обещал. Очень скоро ты будешь занят только новым мечом.
- Я сказал, что взял этот меч в уплату за свою левую руку, так что теперь можешь
выбросить ее в реку.
- У меня больше ее нет, Оге, - отвечала она.
- И что же ты с ней сделала, ведьма?
- Я отдала ее Аэле, прежде чем он уснул, чтобы твоя сделка была полной и
честной.
И ее глаза заблестели, а губы слегка дрогнули в улыбке.
- Как ты могла ее отдать Аэле? Он бы не взял! Что ты говоришь?
- Это было нетрудно, - отдать ее, - ведь он не знал, что это. И довольно было
посмотреть на него, когда он жалел об отсутствии соли и жесткости мяса, чтобы
черноволосая девушка на небесах схватилась за бока от смеха.
Глава семнадцатая
СЫН РАГНАРА
Несколько священников с белым флагом переправились через реку на барже с
величественным бронзовым гербом. Они с торжественными церемониями уложили
королевское тело в гроб. Мои люди наблюдали за их действиями, вытаращив глаза и
разинув рты, когда поднялся крик. Ко мне подбежал один из разведчиков, шатаясь от
изнеможения. Задыхаясь, он рассказал мне новости, заставившие окаменеть всех наших
людей. Пыль, поднятая армией Осберта, была видна по всей долине.
Из того, что мы не знали о его передвижениях, можно было предположить, что он
сумел оторваться от Хастингса на Тайне, сделал быстрый переход от Тиса, переправился
через реку, возможно, у Олдтауна на Римскую дорогу, и появился у стен Йорка на
двенадцать часов раньше, чем предполагали наши самые нетерпеливые часовые. Но
пришел он не затем, чтобы заковать убийц Аэлы, своего врага, или заплатить выкуп за то,
чтобы пощадили его столицу. Если бы он вошел в город, то смог бы разбить наши отряды
и завладеть всей долиной Йорка. Нам ничего не оставалось, кроме как переправиться как
можно скорее через реку и занять самую сильную позицию, какую только можно было
найти, чтобы встретить его достойно.
Священники тем временем не обращали на тревогу никакого внимания. Я уверен,
что они бы продолжили свой обряд и в самой гуще сражения. Как бы то ни было, мне
нужна была их посудина, чтобы перевезти припасы на другой берег, а тело короля могло и
подождать. Десять наших драккаров и все лодки, какие мы смогли найти, перевезли
викингов, почти шесть тысяч человек, считая гребцов, на другой берег реки пол стены
Йорка. Мы быстро вышли на дорогу и построились. Мы едва перевели дух, когда
разразился ураган сражения.
Грохот смыкающихся щитов возвестил о начале ливня стрел и града копий. Смерть
уже зашагала по нашим рядам, выбирая людей, так же как хёвдинги выбирают себе
воинов - полнокровных, хороших едоков, умевших любить и веселиться, людей, еще
недавно думавших лишь о шутках товарищей, или страстных красавицах. Враги
бросились на нас сплошной стеной, плечом к плечу, сталь против стали. И мы вдруг
оказались в самой гуще всего, что называют резней, где приказывает Смерть, а не Жизнь,
и души друзей и врагов взлетали над полем, как стаи вспугнутых охотником птиц.
И люди бились с противником, которого никогда раньше не видели, и на которого
надо было обрушить всю свою ярость, потому что убить врага - значит выжить самому.
И хёвдинги, узнавая лордов по дорогому оружию, дрались, пробиваясь сквозь вражеские
ряды, чтобы сразиться с ними. Люди падали к их ногам, мертвые, раненые, оглушенные,
кто молча, кто с криком или предсмертным хрипом. Звенела сталь сталкивающихся мечей
и гулко гремели щиты. Но самыми страшными были звуки ударов боевых топоров по
железным шлемам, хруст разрубленных костей и плоти.
Я мельком увидел громадного Рольфа, который бился своей секирой с английским
гвардейцем, вооруженным мечом, и еще каким-то ратником, а у его ног уже лежали
мертвые тела врагов, но когда мне удалось посмотреть на них еще раз, все трое уже были
мертвы. Я увидал, как враг отрубил кисть Эрику Шутнику, и подумал, что ему уже не до
веселья. Но даже теперь у него нашлась шутка. Он направил обрубок в лицо своему
противнику, а когда фонтан крови ослепил его, Эрик подхватил свой меч левой рукой,
разразился диким хохотом и проткнул англичанина. Еще двое врагов отшатнулись от
неистового воина, но Эрик успел зарубить их прежде, чем сам пал мертвым.
Натиск врагов разорвал наши ряды, но мы сомкнулись вокруг них, словно волки
вкруг овечьего стада, и из этого стального кольца ни один из них не вышел живым. Но вся
дружина с "Хельги", первого корабля, который последовал за мной в этот поход, была
отрезана от нас. Но еще до того, как мы пробили строй копейщиков, пытаясь выручить их,
они упали мертвыми на вал из убитых ими врагов. Павел, которому я дал щит и копье,
человек, выживший когда-то в сарацинском плену, проколол вражеского воина с тяжелой
секирой, который хотел взять меня в плен сзади, но и сам упал, пробитый, с мечом,
застрявшим в ребрах. И пока владелец меча пытался вытащить свое оружие, я свершил
скорую месть.
Битва продолжалась, я уже начал чувствовать жар, возникший сперва в затылке, а
потом распространившийся по всей спине. Этот жар заполнил все мое тело и душу
чувством наслаждения, какое бывает от любви, и я начал драться с такой яростью, что мои
противники дрогнули.
Я услышал свой собственный крик: "Один! Один!", и прорубаясь к могучему эрлу
со щитом, обитым золотыми гвоздями. Он командовал крылом вражеского войска, и я так
и не понял, как и когда он упал. Когда же я вновь пришел в себя, меня укрывал щит, а
солнце уже село.
Тогда я понял, что нашел дорогу берсерка.
Из шести тысяч викингов, вступивших в бой, пало около трех тысяч, вдвое
уменьшив наше войско. Хотя мы перебили больше половины, их ряды пополнялись
вооруженными отрядами из города. Наши боги были бы рады, если б мы дрались и
погибли все, и валькирии бы спустились унести души героев, но душу мою отягчал вес
трех тысяч оставшихся, и я должен был выбирать между двумя страшными решениями.
Первое - испить горькую чашу и бежать. Тогда за нами погонятся кровавые пчелы
и будут жалить нас; многие наши воины падут, мы заплатим кровавую плату, и в конце
концов я тоже лягу среди убитых. Второе - попытаться прорваться сквозь вражеские
ряды, бросив драккары. Те, кому суждено пасть, не будут убиты в спину, но зато ран
будет гораздо больше. Те, кто должен прикрывать наши спины, не останутся на берегу
драться и сдерживать врага, зная, что корабли уйдут и с ними не будет их хёвдинга.
Напротив, они будут биться с большей яростью, видя, что их вожди дерутся в их рядах.
Мои мысли о выборе были внезапно прерваны. Из облаков пыли за рекой показалось
свежее войско, набранное, бесспорно, Осбертом на севере. Оно опоздало к битве, но
пришло вовремя, чтобы довершить наш разгром. Мысли о позорном отступлении были
забыты, хотя гибель была неотвратима. И даже самый большой тугодум среди норманнов
почесал свою голову, беспокоясь о том, что его вши скоро станут бездомными. Он мог ни
о чем не думать и драться, драться, драться, пока не будет убит.
Но прежде, чем мы воззвали к Одину в жарком порыве, ободрение и радость в
английском войске куда-то исчезли. Вновь прибывшие, одетые и вооруженные, как
англичане, почему-то вдруг выкликнули имя Одина и, ступив на поле, принялись на
каждом шагу лить английскую кровь. Из-за щитов раздалась грозная песня Северного
ветра, а сталь воинов была северной холодной сталью.
- Нет нужды убивать их дальше, - перекрывая грохот боя, проревел Оффа. -
Этот лик напутает их до смерти!
В синем небе поднялось солнце и маленькие облачка засверкали, как раковины
только что выловленных устриц. Птичьи горла зазвенели песнями, пчелы собрали уже
половину своего нектара, летний ветерок шелестел листьями дубрав.
Я спал на палубе, среди соратников и старых друзей. Большинство моих снов было о
Моргане, которая спала на носу корабля, порученная опеке Китти. Она собиралась уйти
вместе с братом Годвином, когда он сможет исполнить все положенные похоронные
обряды над королем Аэлой. Они должны были вернуться в Уэльс ко двору ее отца под
охраной Хастингса. Когда я удивился этому, Китти сказала, что он уже отдал приказ. И
это было лишь одним из напоминаний о том, что он - главный.
Сотня кораблей, которые он привел вверх по реке, стояли вокруг моих десяти. Около
семидесяти из них были старыми товарищами "Гримхильды" по походу на Рим. И в хаосе
страхов и надежд, теснившихся в моем мозгу, было одно поистине радостное зрелище.
Это был "Огненный Дракон". Он приближался. И когда драккар подошел на расстояние
полета копья, мы услышали чистый, далеко разносящийся голос Хастингса, который
приказал гребцам браться за весла, а затем обратился ко мне.
- Оге Кречет! - позвал он.
- Да, Хастингс Девичье Личико.
- Прикажи своим людям взять гроб Аэлы и пустить его по реке вслед за мной.
Он говорил так, словно отдавал приказ. Это было его право с самого начала. Он и
его братья Ивар, Хальдван и Бьёрн стояли во главе всех викингов, вторгнувшихся в
Англию, тогда как я был лишь проводником. И это знали все.
- Да, - ответил я.
- Если Голдвин, монах, хочет отправиться с тобой присмотреть за душой Аэлы,
можешь позволить ему, - продолжал Хастингс.
- Мы заберем его тело в город для Эгберта.
- Я не знал, что Эгберт здесь.
- Он встретил нас возле Тайна и приплыл сюда с нами. Он поможет стране
утихомириться, а мы сделаем его игрушечным королем. Я встречусь с тобой на его
корабле.
- Ладно.
- Захвати с собой Алана, свою Вёльву и, конечно, Моргану. Есть дело, касающееся
их всех. Да, и прихвати своего глухого.
Он отдал приказ гребцам, и мокрые лопасти засверкали в скором беге. Я спустился
на берег, куда уже дюжина моих людей вытаскивала гроб. Священники, которые со
вчерашнего утра ждали возможности забрать тело в храм, спокойно наблюдали за
происходящим, лишь изредка касаясь своих серебряных распятий, но зато многие викинги
хватались за обереги и амулеты. Брат Годвин окликнул меня.
- Оге Дан!
- Да.
- Я слышал слова Хастингса, и я иду с вами.
Пока мы поднимались вверх по реке, я не пытался оценить события, грянувшие так
быстро. Поскольку они не были мне подвластны, мой разум предпочел выбрать и
остановиться на событиях прошлого, многие из которых были чудесными, и все привели
прямо сюда, к сегодняшнему дню, избавив меня от объяснений сожалений. Мое сердце
билось легко, не чувствуя тяжести. Но из моих друзей лишь Куола не терял присутствия
духа, он явился свое любимое место - на нос, - откуда все прекрасно видел. Моргана
была бледна, и глаза ее запали. Глаза же Алана ярко горели, словно он настраивал свою
арфу, Кулик выглядел так, будто начал вдруг говорить и слышать. И лишь на глазах Китти
лежала, словно смертельная пелена.
У берега, в тени крон нескольких дубов, стоял корабль Эгберта, а борт о борт с ним
- "Огненный Дракон". Мы встали напротив. Люди Эгберта, многие из которых были
моими старыми друзьями, теснились в основном посреди корабля. Хастингс стоял за
навесом вместе со своим кормщиком, Эгбертом, двумя женщинами в черных платках и
еще одним юношей с острым лицом, чье имя я никак не мог вспомнить.
- Оге, поднимитесь все к нам на борт.
- Иду. Я привел всех, кто еще со мной, - ответил я. - Берта обручена и ее увозят.
- Может статься, увезут кого-то другого - хорошего спутника в долгой поездке.
Но сомневаюсь, что он обручен.
- Кто бы это мог быть? - спросил я.
Остролицый парень ответил высоким пронзительным голосом:
- Оге, ты прекрасно знаешь...
- Придержи язык, шут! - приказал Хастингс. - Пока я не велел вырвать его.
Только тогда я узнал в парне дурака Аэлы, которого видел смешно одетым в тот
день, когда привез Рагнара на его встречу со смертью. Тогда он был разряжен как лорд.
Я еще мог далеко прыгнуть, нырнуть поглубже и уплыть подальше под водой. И
тогда бы я смог сбежать, или утонуть. И казалось, что я волен совершить это, но душа моя
смеялась над столь глупой фантазией, а вот Китти чуть не плакала. Не в этом было мое
предназначение. И Алан знал это - по его глаз
...Закладка в соц.сетях
