Жанр: Фантастика
Викинг
... них взглянула вниз и, из любопытства, спустилась на землю. Но
нет. Раб в ошейнике, умирающий от холода в грязной вонючей луже, - не герой. Что ему
делать в чертогах ее властелина Одина? Он никогда не приносил ему жертв и не молился
в священном лесу, никогда не танцевал в пляске мечей перед богом битв. Предоставьте
ему молиться Тору, богу рабов-земледельцев, который пробуждает громы и орошает
дождями жаждущую землю.
Валькирии пролетели, и их дикая песня стал стихать. Это были всего лишь лебеди,
как сообщила Китти.
- Я и не говорил, что это валькирии.
- А я думаю, что именно это ты и подумал. Ты уже начинаешь грезить, Оге, и я
боюсь, что тебе недолго осталось.
- Я вернусь обратно большим соколом. Я буду великим Драконом Длинного
Пролива. Стрела Одина, позволь мне присоединить твою душу к моей. Умру я, или
останусь в живых, дай мне остроту и силу твоих когтей и клюва, огонь твоих глаз и ярость
сердца!
И мой сокол приподнял голову и задрожал.
- Слушай меня, Стрела лука Одина, Крылья ветра, Стрела с девятью жалами. Ты
отметила своей печатью моего врага Хастингса, и он не забудет меня ни живого, ни
мертвого. Соедини свою душу с моей, чтобы я мог нанести и Рагнару девять кровавых
ран, глубоких, смертельных. Пусть твоя жизнь вольется в мою!
Я не понимал, что говорил до тех пор, пока Стрела Одина не забилась, вытягивая
шею и пытаясь взмахнуть крылом, в моих руках. Ее клюв широко раскрылся, и я знал, что
это позволение взять ее жизнь и присоединить к своей. Алая струйка крови потекла из
клюва - ее жизнь, и я поднес ее ко рту и поцеловал, и ее душа не улетела на небо, а
перешла ко мне в ту минуту, когда я ощутил вкус ее крови.
Великая соколица Стрела Одина была теперь бездыханной мертвой плотью и
перьями.
- Я Оге Кречет, - сказал я Китти.
- Ты сходишь с ума...
- Теперь я молюсь Одину, богу Битв!
- Боюсь, он пришлет огромного Волка сожрать нас обоих.
Но я закричал так, как кричат в бою воины, призывая его:
- Один! Один!! !
После моего крика повисла глубокая тишина.
- Слушай! Он скачет на своем восьминогом коне.
Сперва я не слышал ничего, кроме шума прилива. Но затем издалека, с холма,
поросшего лесом, послышался звук, напоминающий гул, с которым волны медленно
катятся на берег.
Воздух ожил, и в нем почувствовалось какое-то движение. Повсюду слышались
стоны, вздохи и рыдания, вода забурлила, и в ней появились неясные тени,
стремительные, точно охотящиеся лососи. Шелест сосен слился с шуршанием волн.
Из поднебесья доносился пронзительный свист, словно огромный скакун несся
быстрее, чем нападающий сокол.
А над землей разносился вой, будто гигантский волк разевал на луну свою пасть.
- Это северный ветер, - сказала Китти, - он гонит прилив назад.
Высокий человек в развевающихся одеждах бежал по берегу. Эгберт поглядел на
меня и на воду, доходившую мне до подмышек, а затем обратился к Китти:
- Я спал у окна и услышал, как кто-то зовет Одина.
- Это был Оге Кречет и прилив повернул вспять.
- Это невозможно. Он всего-навсего раб, который может взывать лишь к Тору.
Юный Хастингс был тоже разбужен этим криком, он отправился поглядеть в лес.
- Одина звал Оге Кречет, и мы оба еще живы. Вытаскивай его поскорее.
- Его разум помутился от холодной воды.
- Вытаскивай его побыстрее. Вон Хастингс бежит сюда.
- Клянусь Христом, распятым за меня, я его вытащу.
Протянув длинную руку, он вытащил меня на берег. И я свалился к его ногам,
довольный, что могу расслабиться. Эгберт повернулся к подоспевшему Хастингсу.
- Я заявляю, что этот человек - мой раб, - сказал своим тихим голосом Хастингс.
- Нет, он был еще жив, когда прилив обратился вспять, я вытащил его, и теперь он
мой.
- Я оспариваю твое право на него. Ведь ты не ярл Рагнара.
- Рагнар не запрещает рыбалку даже своим собственным ярлам, а я - ярл Осберта,
короля Нортумбрии. Прошу тебя, уйди с миром. Иначе я встречу твой вызов мечом.
Хастингс постоял несколько мгновений, а затем произнес своим мелодичным
голосом:
- Видно, мне придется уступить.
Я с трудом понимал, что они говорили. Мне казалось, что Эгберт был рад миром
закончить встречу с Хастингсом, сыном вождя викингов. Мне казалось, он уже жалеет о
том, что спас меня, и я, раб, должен противостоять ненависти Хастингса и мести Рагнара.
- Я могу поклясться, что кто-то совсем недавно звал Одина.
- Это был крик лисицы или другого зверя, - ответил мой новый хозяин.
Затем он велел Китти снять с меня мокрую одежду и усадить к костру. Очередная
чашка бульона укрепила тело и вернула сознание, когда группа викингов, разбуженных
воем ветра и светом огромного костра, пошатываясь, прибрела по песчаному берегу.
Отвечая на вопросы, Эгберт рассказал, что его сюда привело любопытство и он успел как
раз вовремя, чтобы выудить меня, едва живого, из воды уходившего прилива.
- Хастингс Девичье Личико почти не пил, но ты-то надрался как следует, -
заметил седой ярл Эгберту. - Почему же ты не оказался под скамьями вместе со всеми
нами?
- Когда датчанин перепьет англичанина, король Осберт поцелует Рагнару ноги.
- Я полагаю, что он все равно это сделает, и очень скоро, - лениво заметил
Хастингс.
Большинство ярлов были слишком пьяны, чтобы расслышать его, а Эгберт слишком
умен, чтобы отвечать.
- Я бы охотно поцеловал задницу хорька, - пробормотал какой-то упившийся
викинг.
Это вызвало дружный взрыв смеха, и ярлы пустились в пляс и принялись играть в
кнаррлейк*. [Игра типа лапты.]
Они были могучими воинами, размышлял я, обсыхая у костра. А я слаб и гол, как
только что вылупившийся птенец. Но они уже не казались мне огромными словно горы.
Я был жив. Жизнь, едва не покинувшая меня, возвращалась. И я чувствовал первые
слабые толчки крови в венах. Я повернул голову, чтобы взглянуть на Китти в отблесках
костра, и подумал, что это самая великая ведьма из всех жриц Священной Рощи.
Но возможно, это были лишь сны, каких прежде я не осмеливался видеть.
Двое рабов Эгберта принесли мне сухую одежду. Она была сильно поношена. Мне
сказали, что я должен добраться до сарая рабов сам или спать на земле. С легким сердцем
и страшной тяжестью в ногах, я двинулся в путь. Я заметил, что мой новый хозяин тайком
переговорил с Китти, и знал, что она по-прежнему рядом со мной.
Глава вторая
БРАТ РАГНАРА
Утром управляющий Эгберта отправил меня чистить скот. И я провел целый день на
скотном дворе, а затем он приказал мне вымыться с головы до ног и проводил меня в
покои хозяина. Эта была необычная для нас - датчан - комната, выходившая в
огромный зал, и с отдельным очагом, обнесенным каменной стеной и с надстроенной
башенкой, которая называлась дымоходом. Никто из его нахлебников не захаживал к
нему, и зал был заброшен, пуст и холоден. Но хозяин был одет так же роскошно, как и на
вчерашнем пиру.
В тени стояла Китти, и с трудом верилось, что прошлой ночью я видел две узкие
щелочки на ее желтом лице, блестящем от слез.
- В моем присутствии ты должен стоять на коленях и не вставать, пока я не
прикажу тебе.
Хоть я и видел, как рабы делают это, я опустился на колени очень неуклюже. Китти
не смогла удержаться и раздался ее смех, резкий, точно крик чайки. Я был рад, что никого
из данов не было рядом. Они бы лопнули от смеха. Никогда не мог похвастаться, что
видел коленопреклоненного норманна, неважно какого звания.
- Англичане просто невежественные пахари по сравнению с франками. Франки и в
подметки не годятся римлянам. Но датчане - просто свиньи, - вызывающе обронил
Эгберт.
- Хорошо бы уничтожить Англию, - процедил я, стиснув зубы.
- Это невежливо, но очень умно. Если бы ты пошутил так год назад, ты бы получил
двадцать ударов. Но теперь я поступлю так, как поступил бы римлянин. Клянусь небом, я
дам тебе еще одну попытку. По сравнению с нами, цивилизованными людьми, датчане -
шелудивые псы.
Я почесал голову, поймал и раздавил вошь, а тем временем придумал ответ:
- В таком случае, было бы неплохо забраться в какую-нибудь кладовую и стащить
окорок.
Китти завизжала от восторга, а Эгберт слабо улыбнулся:
- Интересно, кто же крал мясо у твоей матери, если ты и впрямь ублюдок, каковым
я тебя считаю. Ты высок и довольно силен. Китти, что ты имела в виду, когда называла
этого борова сыном ярла?
Китти затараторила шепотом:
- Господин, я впервые увидела его, когда работорговец в Дорстаде пришел в мою
хибару и увел меня. В моей груди еще было молоко после недавно умершего ребенка. Но
по тому, как он шумно сосал, уткнувшись в грудь, будто поросенок, я поняла, что его отец
- великий вождь и любимец женщин.
- Хм. Это не доказательство. Как он был одет?
Взгляд Китти окаменел:
- Как я могу вспомнить? Ведь прошло столько времени. Но одежда была из
отличной шерсти.
- Торговец не сказал, как он попал к нему?
- Ютский торговец получил его вместе с грузом в Шлезвиге. Кроме всякой
всячины - рабы и дети, проданные родителями с равнины, где в том году был неурожай.
- Безусловно, он язычник, но что, кроме твоего сердца, может доказать его
благородное происхождение?
- Он был толстым и хорошеньким и привык больно сосать грудь до того, как его
привез в Шлезвиг датский торговец. Его корабль проделал долгое путешествие. У ребенка
была срезана прядь волос, видно, на память.
- Любая кормилица могла сделать это.
- Датский торговец очень спешил отплыть, словно боялся преследования. Еще он
купил новые паруса и снасти, в которых не нуждался. Он явно хотел изменить вид своего
корабля. И если ребенка продали бедные родители с равнины, то почему никто из других
детей не знал его? Вот доказательство того, что его принесли на корабль тайно.
- Ха, теперь я не сомневаюсь, что это - пропавший внук Карла Великого! -
сказал Эгберт со смехом. - Который теперь пасет свиней на севере.
- Высокорожденный я, или нет, господин, но я - датчанин, - сказал я горячо и
быстро.
- Датский или ирландский свинопас, ты - мой раб. Как это случилось, я и сам не
очень понимаю, я не был таким трезвым, как хвастался перед этим дубоголовым. И мне
бы очень хотелось узнать, почему Меера подстроила все так, чтобы отдать тебя
Хастингсу. Китти, она любит Хастингса как сына, но позволит ли она ему расквитаться за
утерянную красоту?
- Она любила что-то давным-давно, - ответила Китти.
- Это то, что она ищет по торговым городам от Готланда до Тулузы?
- Она ходит по кораблям Рагнара, торгуя для него. Часто серебряную статуэтку
можно продать на вес золота. Она знает цену каждой вещи, которая продается и
покупается, и в каком городе выгоднее это сделать. И если есть у алмаза малейший изъян,
а мех соболя слишком блестит на солнце, то глуп тот торговец, что попытается скрыть
недостаток. У Рагнара имущества больше, чем у Хоринга, и он может купить сколько
угодно мечей, кораблей и людей.
Тем временем я таращился на Китти, едва не разинув рот. В моем животе было
пусто, и меня пробирала дрожь.
- Что с тобой, Оге? Ты выглядишь так, будто проглотил живую змею, - удивился
Эгберт.
- Ты мой господин, и я должен говорить с тобой на одном языке. Кожа Китти
отличается от нашей, и она молится другим богам. Мне уже приходилось слышать, как
она рассказывает тайны своей госпожи.
- Ой, я сейчас умру от смеха! Раб в железном ошейнике, невесть от кого
рожденный, читает нам проповедь похлеще какого-нибудь пикардийского епископа!
Датчанин, как ты себя величаешь, это самое верное название грабителя, убийцы и
насильника. И ты еще придираешься к болтовне какой-то служанки.
- Мы, даны, не предаем своих хозяев и слуг, я подумал, что следует сделать
исключение для Рагнара и его сыновей, не прогневив наших рабов. - Затем я продолжил
спокойнее: - И мы не убиваем мужчин и не насилуем женщин.
- Если вам платят хороший выкуп, - вставил Эгберт.
- Оге, Меера мне больше не госпожа, - воспользовавшись наступившей паузой,
сказала Китти, - Эгберт сегодня купил меня.
- Ну что ж, я рад, - сказал я, утирая пот со лба.
- Этот рыжий варвар Рагнар думает иначе, - задумчиво заметил Эгберт. - Он
сказал мне, что раз работорговец из Дорстада продал вас с Китти за сломанный моржовый
клык, то он уступит вас за медвежью шкуру. Не сомневаюсь, что он был рад отделаться от
вас. Теперь, Оге, если ты в порядке, я допрошу ее. Скажи, желтокожая, как хочет Рагнар
распорядиться своим богатством?
- Соберет войско, ограбит Англию и приумножит его в десять раз.
- Еврейские, армянские и греческие купцы вместе взятые и в подметки не годятся
одному датчанину. Англичанам нужна земля, и воля одного народа стоит воли другого. Я
буду править Нортумбрией! Зачем говорить об этом с датским шутом и желтокожей
ведьмой! Китти, Меера сообщает Рагнару все, о чем узнает?
- Моряки говорят, будто она покупает что-то, что нельзя положить в сундук. Но
цена не велика, и Рагнар ей не запрещает.
- Что же это? Сплетни?
- Людская молва, рыночные слухи и тайны конунгов. Она платит серебром за
новости о неурожае в Аквитании, о громадном улове сельди у Фризского побережья или о
любовнике невесты какого-нибудь принца при христианском дворе. Много или мало она
рассказывает Рагнару, я не знаю. Но мне известно, что она славится своей
осведомленностью и заправляет всем в доме Рагнара.
- Я уже окупил свою медвежью шкуру. Тебя, Оге, я выудил как леща, но ты
можешь принести мне прибыль еще до того, как я получу трон. - И он громко захохотал.
- Ловля лещей всегда была выгодной, - сказал я ему.
- Предупреждаю, если англичанин будет говорить со своим королем так же прямо,
как датский раб со своим господином, то его могут убить - я-то уж знаю. Я дал волю
твоему языку, но не ради твоей грубой откровенности и жестоких насмешек, и даже не
ради того, чтобы увидеть испуг на лице Хастингса, а ради собственной выгоды. Ты
знаешь толк в соколиной охоте, и я назначаю тебя сокольничим, а если будешь
зазнаваться, то опять вернешься в хлев.
Да, имей в виду, я не уверен, что ты не нищенское отродье. Но довольно болтать.
Тебе еще далеко до воина, хоть ты призывал бога Войны, которого, - Эгберт быстро
перекрестился, - мы, христиане, называем дьяволом.
Затем он заставил меня вновь встать на колено и взял мои руки в свои. Так
англичане клянутся в верности. Если бы он приказал мне поцеловать его босую ногу,
пахнувшую ничуть не лучше, чем у пахаря, то я, без сомнения, сделал бы и это, потому
что иначе я бы попал к Хастингсу.
Затем я приступил к своим обязанностям, и для меня началась новая жизнь.
У Эгберта было право охотиться на большой территории, граничащей с землями
Рагнара, и достаточно места, чтобы натаскивать соколов. И более чем достаточно
возможностей для состязания в остроумии за столом.
После моей клятвы Эгберт никогда не разговаривал со мной по-датски. Вместо этого
он использовал наречие Нортумбрии, поясняя его знаками, а если я чего-нибудь не
понимал, то добрыми пинками и затрещинами.
Сперва его речь была понятной не более, чем блеянье овцы. И только после
нескольких болезненных уроков я обнаружил, что больше половины слов очень похожи
на наши, только произносились по-другому. Гадание над смыслом непонятных слов
превратилось из тяжелого труда в забаву. И через полгода я мог разговаривать с ним не
хуже, чем с Китти по-лапландски, чему я научился еще в детстве.
Другие рабы с удивлением прислушивались к нашему разговору: я говорил им, что
мы беседуем по-латыни.
Когда я поблагодарил его за науку, он хлопнул меня плашмя мечом: "Если все мои
труды пропали даром, то я глупец, но все же надеюсь, что они окупятся. Это может
пригодиться, если я возьму тебя в Нортумбрию. Там соколы, собаки и скот понимают
лишь по-английски".
Тем временем я кое-что узнал о ветрах и течениях. Чтобы найти хорошие места для
охоты на побережье и вблизи соленых ручьев я экономил время и силы, исследуя
местность на лодке. Сперва это был одновесельный холкер, и я со своими птицами
походил скорее на торговца дичью. Затем Эгберт выделил мне лодку побольше - с
парусами, и Китти была моим помощником. Эгберт не знал, как иначе использовать эту
посудину, которую он назвал "Женевьева" в честь христианской святой. Я же называл ее
"Игрушкой Одина". Но он не разрешил бы нам взять ее, если бы узнал, как Один играет с
ней на пастбище морских коней.
На самом деле мы рисковали перевернуться, отправляясь в море. Она была
шестивесельной и вмещала двенадцать человек. Поэтому мы с Китти могли управлять ей
лишь при попутном ветре, а он нам удивительно благоприятствовал.
Если мы не могли добраться до устья ручья до начала шторма, нас относило в
какую-нибудь бухту на острове, и мы оставались там. Мы натягивали парус над палубой
и, когда на огне жарился жирный береговой гусь, а нам было тепло и сухо, чувствовали
себя не хуже, чем на обеде у Эгберта.
Частенько мы возвращались после пятидневной отлучки, дрожа от ужаса перед
гневом Эгберта. Однако он всегда равнодушно относился к таким поездкам.
Как он нам и приказывал, мы не выходили за пределы голубых прибрежных вод и
нас могли видеть с лодок, снующих между поселениями, так что мы были не так одиноки,
как в лесной чаще. Корабли виднелись со всех сторон и уплывали неведомо куда. Китти
родилась на побережье Ледового моря и оттого не выносила темного цвета, поэтому я
обычно доверял ей управление лодкой, а сам стоял на носу. Мое тело и ум охотника
привыкли не нарушать тишину.
Мое тело окрепло, а чувства обострились. Я научился незаметно подкрадываться к
любой дичи на какой угодно местности. Если дичь была слишком велика для ястребов
Эгберта, то даже матерый олень не чувствовал себя в безопасности от моего Тисового
Сокола с его длинными когтями - моим луком и стрелами.
Как они у меня оказались? По правде сказать, длинный тисовый лук, великолепно
сработанный английским умельцем, висел в зале Эгберта. Но нам, рабам, было запрещено
трогать его под страхом смерти. Это не помешало мне измерить его взглядом и запомнить
форму до мелочей, и в глухой чаще я сделал такой же. Мои стрелы из ясеня я снабдил
орлиными перьями и железными наконечниками. И после тысячи промахов по разным
мишеням первая стрела, пролившая настоящую кровь, пропела победную песню.
У моего Тисового Сокола был приятель - Железный Орел. Его клюв длиною в фут,
был остер, словно клык змея, и блестел, как серебро. Никто не узнал бы в нем грязный
ржавый наконечник копья, когда-то найденный мною в лесу. Стрелы, правда, летели
дальше, чем копье, но оно могло ударить стремительнее рыси. После тысячи
тренировочных бросков оно вонзилось точно в сердце чернобокого лося.
Была середина зимы, и, когда я освежевал его и повесил мясо на дерево, у меня
появилась собственная кладовая. Китти и я с тех пор были сыты, потому что мой Тисовый
Сокол и Железный Орел не отлынивали от работы. Одного лишь обладания оружием
было достаточно, чтобы повесить меня, а за убийство оленей или лосей у меня вырвали
бы внутренности. Но я не думал об этом, радуясь тому, что обрел жизнь вместо смерти.
Кроме того, я частенько утаивал от Эгберта добычу, подбитую его ястребами.
Мне было всего двадцать лет, и я еще не омывал руки в волчьей крови. Демон тьмы
не подходит близко к человеку и редко являет ему свой ужасный лик в надежде выманить
человека из круга костра. Из медведей мне удалось убить лишь медвежонка в жаркий
летний день.
А вот первого матерого медведя я повалил в преддверии зимы, когда большинство
его сородичей нашли уже пристанище на зиму.
Наверное, он теперь принимал лесной сумрак за сон, предвещающий смерть. И я
нашел его следы, ведущие к пещерам в холмах. Я уже знал, на что способен шатун. Он
двигался, прокладывая путь сквозь сугробы. За ним тянулась глубокая борозда, я скользил
через это белое море на лыжах, похожих на маленькие корабли с высокими носами.
И вскоре я подобрался на расстояние выстрела к его огромной чудовищной туше. Он
шествовал среди белого безмолвия величаво, словно бог. Мое сердце зашлось от радости,
ибо я думал, что он в моих руках. Преследуя шатуна по оголенному ветром склону холма,
я кружил вокруг него, как волк вокруг загнанного оленя, и всаживал в него стрелу за
стрелой и уворачивался от его яростных бросков.
Медвежий рев разбудил лес. И снег срывался с деревьев, и в конце концов среди
белого моря появился красный остров. И тогда медведь бросился на меня.
И я увидел его морду и словно окаменел: лед и пламя пронзили мое сердце. Он
недавно потерял глаз в какой-то схватке, и это делало его еще ужаснее. Я подумал об
Одине, который бродит по миру в образе одноглазого человека в длинном сером плаще.
Никогда я не был в таком молчаливом лесу, и таком высоком. Здесь росли сосны с
яркой длинной хвоей. Их ветви сгибались под тяжестью снега. Меня осенило, что это одна
из Рощ Одина, и возможно, я был первым человеком, посетившим ее, и моя встреча с этим
медведем была предначертана судьбой. И вдруг я придумал для него имя - Брат Рагнара.
Он был темен, как Рагнар, и его космы, даром их было в сотни раз больше, напоминали
гриву Рагнара. Он стоял, согнувшись и вытянув лапы.
И я вспомнил Рагнара, стоявшего так же, когда он приказал бросить меня в тот
заливчик.
Я отступил в тень, зверь постоял, глядя на меня, опустился на четыре лапы и
продолжил свой путь в пещеру на плоском гребне холма. Он будет спать там до тех пор,
пока его не разбудят крики лебединых стай, возвращающихся по весне домой.
Тогда и я повернул домой и, войдя в дом Эгберта, попросил позволения поговорить
с ним.
Он в это время рисовал картинку на пергаменте, что мне уже не раз доводилось
видеть. Это было изображение не человека и не животного, понятное любому, а
чередующиеся прямые и волнистые линии. Позднее он призовет своего управляющего
англичанина Генри, и они примутся рассматривать и чесать затылки. Как я понял по их
разговору, такие знаки стояли в Нортумбрии на дорогах, мостах и в городах. Когда я
опустился на колени, он как раз грунтовал пергамент.
- Встань, - сказал он ворчливо.
Я поднялся на ноги одним прыжком.
- Англ может встать на колени изящно, - продолжил он, - но если это делает
датчанин, он похож на чурбан. Ну да ладно. Я вижу, ты стал тяжелее фунтов на
пятнадцать. Что же ты ешь, приятель? Не иначе, что-то еще, кроме той пищи, что
получаешь здесь. Смотри! Я уже отдал за тебя шкуру медведя и не хочу платить еще и за
веревку, на которой тебя повесят за то, что ты бьешь дичь. Я об этом не должен знать.
- И не узнаешь, господин.
- Так чего же ты хочешь? Говори, но покороче, у меня не так много времени.
- Ты можешь добыть медвежью шкуру побольше, чем та, которую ты дал за Китти.
Я думаю, тебе захочется возместить потери.
И я рассказал ему о Брате Рагнара. Конечно, я не говорил ни об имени, ни о размерах
матерого зверя, но охотничий азарт охватил Эгберта, и он твердо решил выйти на охоту
завтра же.
- Ты можешь попытаться выманить его, а затем утыкать его боевыми стрелами с
сотни шагов, - сказал я, - но было бы куда лучше, если бы трое-четверо охотников
взяли его рогатинами.
- И впрямь, так будет лучше. Мы не возьмем собак, чтобы они не подняли его
раньше времени. Генри это как раз подойдет. Еще пару вольноотпущенников...
- У меня нет сомнений, что Рагнар и его сын Хастингс Девичье Личико захотели
бы принять участие в этой игре.
- Но я бы не хотел этого. Я и не подозревал, что тебе нравится их компания.
- Я хочу увидеть, как твое мастерство посрамит их. Но у меня были и другие
надежды.
В предвкушении завтрашней забавы он был добрее, чем обычно:
- А как велик медведь?
- Даже издалека было видно, что он средних размеров, но с отличным мехом.
Мне было трудно лгать ему, и потому я выпалил это единым духом.
- Тогда я отправлю к Рагнару трелля сейчас же.
- Господин, позволь мне нести еще одно копье для тебя на всякий случай.
- Можешь взять и рогатину, а когда придем на место, воткнешь ее в снег гденибудь
на виду. Но я не возражаю, если и ты захочешь принять участие в схватке.
Можешь взять кистень или секиру.
Мы отправились утром. Я показывал дорогу, старательно пряча гордость, не
присущую рабу. На плече я нес копье, и оно лежало, словно мотыга.
Рагнар верховодил, а я внимательно следил за его ногами. К моему величайшему
удовольствию, оказалось, что на лыжах он беспомощен как ребенок. Все его движения
были сильны и резки, тогда как лыжи требуют мягкости и едва ли не нежности, словно
невинные девушки при первых любовных объятиях. Правда, о последних я знал меньше,
чем о лыжах.
Над тем, как ходил на лыжах Рагнар, долго посмеивались вольноотпущенники, про
себя, разумеется. Эгберт владел этой наукой не лучше. Они с Рагнаром составили
отличную пару. Ведь Эгберт у себя на родине и в глаза не видывал никаких лыж.
Зато Хастингс скользил на лыжах не хуже, чем скользят утки по водной глади.
- В первый раз за долгое время мы охотимся вместе, - заметил Хастингс,
обращаясь ко мне.
Голос его был все так же тих. На мгновение я пожалел, что мне уже никогда не
найти Стрелы Одина, замерзающей на дереве. Но теперь я был должен быть дважды
рабом - душой и телом. В глазах - лишь пустота, мысли настолько скудны, что не
родится и мечта о свободе, подобно тому, как слепой от рождения не ведает о сиянии
солнца.
Затем мое сердце наполнилось горячей благодарностью Судьбе. Если бы я
попытался свернуть сегодня с этой тропинки, она бы удержала меня за руку, ибо в этот
день была за меня.
Затем Хастингс улыбнулся мне в лицо. Так как один из когтей Стрелы Одина впился
ему в уголок губы и оставил бесформенный шрам, улыбка вышла отвратительной. У меня
сложилось странное ощущение, что своей улыбкой Хастингс хотел показать, каким он
стал уродом, - так некоторые шуты строят безобразные рожи. Я понимал, что он
запугивает меня, но я испытывал странный страх: я не мог полностью расслышать шепот
Судьбы, и я знал лишь, что душа Хастингса изменилась вместе с лицом.
- Я горжусь оказанной мне честью и тем, что ты помнишь тот случай. - Мой язык
произнес ответ раньше, чем я опомнился.
- Что делать рабу с честью? Хотя на твоем месте я возблагодарил бы Тора.
- За что?
- За
...Закладка в соц.сетях
