Жанр: Фантастика
Героиня мира
...горло.
- Да, я понимаю, к чему вы клоните. Мы вооружимся, а потом вырвемся на волю.
- Разве я сказал об этом? - спросил Ретка.
- Вы никогда ни о чем не говорите прямо. Вы обходитесь намеками и
предположениями. Ретка, с меня хватит. Подобные идеи изрядно будоражат душу. А
теперь давайте вернемся к нашим дамам.
Губернатор встал.
И вдруг Ретка заявил:
- А дамы уже тут как тут, - и, снова подойдя к окну, резко распахнул его и застыл,
глядя на меня. - По крайней мере одна их них.
Никакие отговорки не помогут. Мне оставалось лишь вскинуть голову и посмотреть
ему в глаза. Вид у него был вполне дружелюбный. Похоже, происшедшее позабавило его.
В конце концов, разве может представлять собой угрозу девушка в густо-розовом платье,
залившаяся еще более густо-розовым румянцем.
- Арадия, - сказал Фенсер.
И тут я дрогнула, ведь, конечно же, я провинилась перед ним. Но Ретка повел меня в
комнату, и тогда мне показалось, что и Фенсеру тоже смешно, не более того.
- Видишь, как она по тебе скучает, - сказал Ретка. - Ох уж эти молоденькие
жены.
Мне следовало бы радоваться, что я так легко отделалась. Но что-то словно
подтолкнуло меня, и я проговорила:
- Прошу прощения, господа. Я пришла узнать, почему вы так громко кричите.
Ретка разразился громогласным хохотом.
- Что ж, вот нас и поставили на место. - Он отвесил поклон губернатору,
глядевшему на меня не то с сомнением, не то с досадой. - Сэр, прошу вашего позволения
вернуться к танцам. Пойдемте, Завион. Да, Оберис, прихватите Сидо, она там, верно,
вконец засиделась.
Таким образом нам удалось скрыться с глаз высокой особы. Губернатор жестом
отпустил нас, алмаз слегка дернулся.
Оберис вышел следом за нами на террасу и подхватил Ретку под локоть.
- Зулас, ты напрасно его сердишь.
- Знаю, он как осел в стойле. Стоит дать ему пинка, иначе он и с места не
сдвинется.
Оберис нахмурился. Он и был тем самым снисходительным супругом -
седовласый, с большим животом и странными, очень молодыми, как у мальчишки,
глазами.
- Хорошо бы нам поговорить на эту тему, - сказал он Ретке, - завтра утром.
- Прекрасно. В какое время вам удобнее?
- В десять часов. И еще... будьте любезны, составьте компанию моей жене. Мне
придется уйти. Сегодня вечером в суде слушается дело по вопросу о взяточничестве.
- Почту за честь и удовольствие, Оберис.
Тот кивнул, торопливо зашагал по террасе, обогнул угол стены и скрылся. В желтой
комнате продолжались дебаты. Мне удалось различить голос Цветника и заметить, как он,
рисуясь, остановился у окна, но потом губернатор велел ему задернуть занавеску.
- Мы несколько поспешили, - сказал Ретка Фен-серу, - и навлекли на себя
немилость.
- И что теперь?
- Завтра утром я приласкаю Обериса, и с его помощью мы добьемся своего. У Китэ
будет своя армия, и обучением бойцов займутся такие умелые воины, как ты. А на долю
губернатора останутся игра на скачках да марципаны. Он упустил свой шанс.
Я шла между ними; оказавшись у окна комнаты, где играли музыканты, я увидела,
что концерт закончился. Блистательная Луна словно по магическому сигналу повернула
голову, встала и сразу же подошла к Ретке.
- Он приносит свои извинения, работа в суде, - сказал Ретка. - Сидо, нам с тобой
придется утешать друг друга, чтобы смягчить потерю.
Они отправились прочь, ступая по плитам террасы. Последние лучи солнца заиграли
блестками на ее платье, словно никак не желая отрываться от нее.
- Дама у окна, - сказал Фенсер.
- Мне очень жаль, что я...
- Губернатор подумает, что ты состоишь на службе у кронианцев.
- Вполне возможно, если ему известно мое прошлое.
- В той мере, в какой это касается губернатора, у нас с тобой нет прошлого. Давай
спустимся вниз и потанцуем.
Мы принялись танцевать в зале, ярко освещенном люстрами. Он больше не отпускал
меня ни на миг, даже когда явился Цветник, чтобы пригласить меня на обещанный тур,
Фенсер сказал, ему хочется, чтобы я все время оставалась рядом.
Ретка и его лунная богиня куда-то запропастились.
Лишь наутро, уже вернувшись в комнаты, снятые в Эбондисе, Фенсер объявил мне,
что станет жить в городе. Он получил должность на службе у Ретки. Ему необходимо
оставаться поблизости. А мне будет куда веселей в стороне от всего этого, возле моря,
столь благотворного для меня, помогающего сохранить мою красоту.
Я было подумала, не закатить ли сцену, по-женски, с плачем, воплями и
расшвыриванием вещей вроде обездоленной возлюбленной из какой-нибудь театральной
пьесы. Но я сочла это бессмысленным. Подобная сцена лишь оставит в душе темное пятно
и неприятный привкус перед разлукой, которая, похоже, неизбежна.
Между городом и местом, расположенным дальше по побережью, курсирует
пассажирский дилижанс, на котором я смогу добраться до старой проселочной дороги,
ведущей в Ступени, оттуда несколько часов ходьбы до дома. Мы с Фенсером частенько
забредали туда во время прогулок. На дворе лето, и две крестьянки, с которыми я
познакомилась возле печей, когда готовила еду, отправятся той же дорогой. Я сама
решила, что лучше всего мне добираться таким способом. Раз уж я в тягость Фенсеру,
надо мне с ним распрощаться как можно скорей.
Выйдя из дилижанса, я избавилась от попутчиц, сказав крестьянкам, что мне хочется
заглянуть к известной по всей деревне знахарке, которая жила на склоне вздымавшегося у
дороги холма.
Похоже, они ничуть не удивились. Я догадалась по их понимающему виду: они
решили, будто я беременна и хочу либо убедиться в этом, либо избавиться от плода.
Но на самом деле у меня не было такой причины, да и вообще ни малейшего повода
для посещения знахарки. Она не в силах мне помочь. Я уже ломала над этим голову. И
ответа не нашла.
Я хотела его любви и, вероятно, добилась ее. Но мы существовали раздельно. Его
тело утоляло мой голод. Но ум и сердце оставались за прикрытым ставнями окном. Мне
удавалось посмотреть сквозь щелочку на свет и кое-что заметить мельком, но стать
частью происходящего внутри него я не могла.
Так было всегда. Ничто из виденного мной не убедило меня в обратном. Даже моя
мама, которая последовала за папой в украшенную башнями клетку для смертников, даже
ей приходилось разлучаться с отцом и жить со мной, хотя - о, я ничуть не сомневалась в
этом! - она всей душой желала лишь одного: остаться с ним. Она стойко переносила
испытания, не теряя обаяния. Научусь ли я вести себя так же?
Я напрасно задержалась в дороге, позабыв о вероятной опасности, а может, мне
было все равно.
День сгустился, на всем вокруг лежала позолота. В траве пробегали зайцы. В какойто
момент мне показалось, будто я вижу на одном из высоких уступов козерога,
застывшего среди прозрачного золота. Дикая мята, лаванда и шафран окутали холмы
дымкой; я слышала, как журчит речная вода. В небе, подобно божеству, парил орел. От
всей этой красоты у меня еще сильнее сжалось сердце. Стоило моей душе потянуться к
радости, как тут же являлось напоминание, жгучая боль утраты, а возможно, и
предчувствие.
Но тем не менее все, что когда-либо принадлежало мне, еще не потеряно. Я и
раньше знала, что нынешних событий не миновать, и они не могут вызывать у меня
страха.
Деревня показалась перед закатом. Я обрадовалась этому, поскольку понимала, что
мне не следует в одиночку бродить в темноте среди холмов.
После захода солнца познается своеобычность острова. Словно где-то в
глубочайшей впадине под тобой шевелится многовековая змея - древность этой земли. И
тогда воздух начинает дрожать, появляются маленькие расплывчатые вспышки
остаточного свечения среди облаков, а на поверхность моря ложится фосфоресцирующий
след. Восходит Веспаль, звезда Исибри, ослепительная жидкая жемчужина.
Я прилегла на склоне холма и плакала до тех пор, пока не прилетел ветер, не
погладил меня по волосам и не сказал, что мне пора уходить, пора отправляться домой,
ведь у меня есть дом и есть любимый. И я должна быть довольна.
Но когда я добралась до дома и зашла внутрь, наши комнаты показались мне
пустыми и заброшенными, как будто мы уезжали на целый год, и я никак не могла понять,
что же мне тут делать среди сгущающейся ночи, не могла вспомнить, как надо жить. Я
присела у стола и стала слушать, как шумит море, а пальцы мои все двигались, ощупывая
то контуры кольца с дельфинами, то сучок в дереве столешницы.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Лето было в разгаре, стало так засушливо и жарко, что даже море казалось сухим.
Весь день напролет щелкали огнивом сверчки, а ночью к их трескотне добавлялись вздохи
океана. Я завела привычку ночевать на террасе, подкладывая под себя несколько одеял, и
пока я спала, какие-то незримые злодеи-насекомые вдоволь напивались моей кровушки -
до тех пор, пока я не раздобыла в деревне мазь, которая пришлась им не по вкусу.
Теперь я снова стала спать днем. Вернувшаяся привычка казалась мне
отвратительной. Я понимала, что в ней выражается мое состояние летаргии и
беспомощности, никудышные перспективы моей жизни. Сны, видевшиеся мне днем,
зачастую бывали странными и страшными. Все дурные воспоминания приползли обратно.
Иногда мне снилось, будто ночью мы с Фенсером врозь оказались в городе с высокими
домами. Меня затолкали в толпе и отмели в сторону. И никто не хотел сказать мне, куда
он ушел, а я знала, что найти его необходимо. Но мне так и не удалось этого сделать.
Я заставляла себя выходить на прогулки и слонялась по округе. Я собирала цветы,
плоды, а иногда росшие на холмах дикие травы, которые приносила домой и сушила для
приправ. Я часто радовалась, гуляя на солнышке, когда за дымкой из пыли и света все
окружающее виделось мне не совсем ясно. При мысли о Фенсере радость как рукой
снимало.
Теперь он появлялся у меня в качестве гостя. Он приезжал на мыс раза два в месяц
на ухоженном коне из городской конюшни, который теперь перешел в его владение, а
если связанные со службой дела не позволяли ему навестить меня, я всякий раз получала
письмо. Он привозил мне подарки: бусы, браслеты, прозрачные шарфы, расшитые золотой
нитью. Прибиравшая у нас в комнатах девушка готовила что-нибудь необычное на ужин.
Она чуть ли не добела выскребала столешницу, обмахивала метлой потолки, а когда мы с
ней застилали кровать, подолгу глядела на подушку, на которой, по ее мнению, спал
Фенсер. Она завидовала тому, что у меня такой молодой красивый супруг. Конечно, ведь
если у нее и был свой муж, он уходил в море на рыболовном судне и отсутствовал по
нескольку месяцев, а мог и вовсе не вернуться, если море пожелает призвать его к себе.
Первые проявления жадного желания после воздержания смущали меня, но Фенсер
относился к ним положительно. Я так жаждала его, что теряла всякий разум, а он вел меня
сквозь слабость и стоны к исполненным восторга небесам, откуда я падала обратно на
землю, утратив всякую надежду. А потом не могла найти покоя до конца его визита,
который приходился на утро. Дольше Фенсер никогда не задерживался. К приходу
полудня я вновь оставалась одна.
Он говорил мне, что я красива. И как хорошо, что я живу не в Эбондисе, ведь там у
него всего одна комната, а так он знает, что места у меня вдоволь, и девушка мне
прислуживает, и воздух у моря свежий. Город накалился, как печка, там нечем дышать. Не
стоит тратить время на то, чтобы там обосноваться, ведь ситуация все время меняется.
Я спросила, удалось ли могущественному Ретке добиться своего.
- А мысль о том, что он мог бы потерпеть поражение, не кажется тебе
невероятной?
Да, такая мысль не укладывалась у меня в голове.
Фенсер рассказал мне о деталях разработанной ими схемы действий. Все это так
далеко, и кажется, колесики и шестеренки задуманного крутятся довольно гладко.
Губернатор, однажды выразив свое мнение, вроде бы стал смотреть на происходящее
сквозь пальцы. Он побаивается Ретки, который действительно добился на Китэ такого
финансового и политического могущества, что никто не в силах ему перечить. Губернатор
не вдавался в споры, а отправился в другое укромное место для летнего
времяпрепровождения, в один из провинциальных городков на острове. Тем не менее он
санкционировал, хоть и не без опасений, программу обучения молодых людей методам
обороны на случай, если в ней когда-нибудь возникнет необходимость... Впрочем, с
каждым днем из деревень и с ферм прибывают все новые люди, и из Кирении тоже, ведь
независимость является кровным интересом для Кирении.
В северной столице Кронии на голову Кристена Карулана возложили
императорскую корону.
Окружающий нас мир по-прежнему весь бурлил.
- Что ты станешь делать? - спросила я Фенсера, сидя с ним в сумерках на террасе
и попивая вино.
- Видишь горы, там, в глубине Китэ? Для обучения военному ремеслу лучше места
не отыскать. По вершинам рассыпаны старинные крепости. Орлиная твердыня.
Когда-то в городе он состоял в полку Орлов. И навсегда остался воином, который
привык командовать солдатами, проводить дни по определенному распорядку; ему
недоставало лишь руководителя, который заслуженно пользовался бы почетом и
доверием. Как и любой солдат, участвующий в бою, он хотел знать, кому присягнул на
верность, и, отправляясь на битву, чувствовать за спиной надежную скалу.
Мне хотелось бы побольше услышать от него о Ретке, о его гордости за этого
человека, но он говорил: "Подойди, поцелуй меня", и только.
Когда-то прежде я пожелала его любви. И кроме нее, ничего не добилась. Я -
хрупкая тростинка, он не станет на меня опираться. Он пытается защитить меня от всего,
что рождает во мне страх.
Летом в деревнях Китэ отмечают праздник Дорнойя. Я не знала, как именно это
делают, но предвидела некоторый разгул, ведь он связан с легендой о бракосочетании
бога с какой-то принцессой, обитавшей на острове. За час до рассвета я услышала пение
женщин, странный плач со множеством отголосков; с восходом солнца его сменили
хвалебные возгласы, крики и удары в гонг. Спать при этом было невозможно. Я оделась и
вышла на террасу посмотреть. Вверх по лестнице, проходившей через деревню, бежали
молодые люди, чью кожу летнее солнце уподобило меди гонгов, и вылепленные из меда
девушки с вплетенными в волосы кистями винограда; они держали в руках посохи,
увитые виноградными лозами и лентами, украшенные цветами и сосновыми шишками.
Душе этого бога угодно все, что по форме напоминает кисть винограда: шишки,
гиацинты, пчелиные соты. Вместе с ними по лестнице поднимался и сам бог; завитки его
волос напоминали по цвету черно-фиолетовый виноград. Он ехал верхом на деревянной
пантере, установленной на колесах, которая взбрыкивала на каждой ступеньке. Потом все
запели гимн, в мелодике которого чувствовалось нечто восточное. Следом шли люди с
тачками, нагруженными вином, рыбой и хлебом, а за ними бежала чуть ли не половина
собак деревни. Народ устремился к холмам, и через некоторое время я заметила в воздухе
над рощами деревьев синие струйки дыма - на каменных алтарях, которые встречались
мне во время прогулок, курились жертвоприношения. Порой до меня долетали звуки
музыки, а то и дикие крики, похожие на исступленные вопли одного из творений
природы, птицы, а может, и ветра.
Я вспомнила праздник, Вульмартию в Гурце. Сегодня мне не стоит выходить из
дома.
Казалось, деревня совершенно обезлюдела, и, поглядев на нее, я спустилась в
гостиную, самую прохладную из комнат, намереваясь снова погрузиться в
бессмысленную праздность.
Около полудня, когда я лежала в дреме, весь дом заходил ходуном от невероятно
громкого стука. Я испугалась и вскочила с кресла, не успев как следует прийти в себя...
затем услышала, что по коридору, ворча и позвякивая ключами, идет домоправительница.
Двадцать лет тому назад в особняке проживала лишь одна семья, которой требовались ее
услуги, да и целая толпа слуг выполняла ее указания. Теперь же всякое вторжение
посетителей, так же как и залетных постояльцев, которым приходилось открывать
лимонного цвета двери (в прежние времена людям такого ранжира пришлось бы
пользоваться черным ходом), наносило удар по ее самолюбию.
Посетители и вправду редко появлялись у парадного крыльца. Те немногие, кому
приходило в голову нарушить уединение жильцов, знали наперечет все боковые двери и
наружные лесенки.
Спустя некоторое время домоправительница тяжелым шагом прошла обратно по
коридору и постучалась ко мне:
- К вам посетитель, господин из города.
Я ответила на это обвинение тупоумным взглядом. Я не поняла, о чем речь.
Но все тут же прояснилось. Следом за ней в коридоре появился фантастический
персонаж, упакованный в раззолоченные шелка, с шевелюрой, похожей на хризантему, и
рядом цветочных усиков над верхней губой.
- Дражайшая Арадия, - промолвил он. - Я всегда держал за правило праздновать
Дорнойи в сельской местности. На этот раз меня занесло не куда-нибудь, а сюда...
Домоправительница отошла в сторону, пропуская его. Он вторгся в мое скромное
обиталище, за ним явился слуга, несший корзину с едой и бутылки с вином.
- Ах, что за буколический у них уголок. Именно так я все себе и представлял.
Вести столь простой образ жизни... до чего я вам завидую.
В поисках поддержки я повернулась к домоправительнице, но она бросила на меня
исполненный неодобрения и зависти взгляд, а затем отправилась восвояси.
- Я не ждала вас, сударь, - сказала я.
- Сюрприз, не так ли? Но как божественно вы выглядите. На лице совсем нет
краски, и волосы распущены... - Он повернулся как на шарнирах, махнул слуге рукой. -
Поди займись лошадьми. Да смотри не сбеги с какой-нибудь деревенской шлюшкой. У
них тут у всех зудит в одном месте.
Слуга удалился, закрыв за собой дверь, и мы остались вдвоем, Цветник и я. Мне и
теперь не удалось вспомнить, как его на самом деле зовут.
- У вас такой удивленный вид, - сказал он. - Вам интересно, каким образом я
разузнал дорогу сюда? Я наводил справки крайне осторожно.
- Мой муж сейчас в Эбондисе, - сказала я.
- Разумеется, - ответил он, - мне об этом известно.
Он подошел к столу, выдвинул стул и уселся на него.
- Прошу вас, принесите тарелки и бокалы, - сказал он. - Я умираю от голода.
Я не заметила ни малейших признаков ума в его лице. Казалось, нет никаких
оснований его бояться. Я достала тарелку с бокалом и поставила их перед Цветником.
- И себе тоже, - сказал он. - Пожалуйста, не надо капризничать.
Все это было просто смешно. Я поставила на другой стороне стола еще тарелку и
бокал. Затем он попросил меня вынуть из корзины еду, а сам откупорил бутылку и
спросил:
- Ну разве не чудесно? Выпейте капельку вина. У вас сразу приподнимется
настроение. Вам тут, должно быть, чертовски одиноко. Его все нет и нет. Да к тому же
сегодня Дорнойя. Знаете, эти ваши крестьяне вовсю предаются плотским наслаждениям
среди холмов.
Он станцевал со мной один раз. Во второй ему отказали. А теперь он явился,
претендуя на участие в иных плясках.
Я не стала пить его вина. И сказала:
- Видимо, вы что-то недопоняли.
- Да? Что именно?
- Я не знаю, как вас зовут, - сказала я в надежде, что он воспримет эту фразу как
эвфемизм, но он лишь улыбнулся, растопорщив лепестки усов.
- Меня зовут Фирью. Принц Фирью. Я состою на службе при губернаторе. Но
Ретка ценит мои услуги куда выше. Можно сказать, что Завион и я - два героя в его
колеснице. А впрочем, Завион-то вскоре отправится в горы. Вместе с оловянными
солдатиками. И вы станете видеться с ним еще реже. А я... если вы приветливо ко мне
отнесетесь, может случиться, что я нередко буду заезжать сюда по пути.
Фирью принялся за еду. Он назвался принцем, а ел как прожорливый дворник,
хватая куски и чавкая, а ведь в отличие от бедных людей голод не мог послужить ему
извинением. Вероятно, он и в постели ведет себя так же.
Я не могла понять, с чего он взял, будто доступ ко мне открыт. Скорей всего, просто
потому, что я живу тут одна, а сам он настолько неотразим, что любая женщина сочтет его
подарком небес.
Впрочем, я не разволновалась и даже не разозлилась именно из-за его идиотизма. Я
совершенно спокойно села и посмотрела на него поверх печеной снеди и жареных цыплят.
- Разумеется, вы можете поесть у меня за столом, - сказала я, - если вы это
понимаете под "приветливым отношением". А что до ваших частых появлений здесь, я
нахожу их неуместными и неприемлемыми.
- Вы чересчур осторожны, - сказал он. - Мы и в городе могли бы все устроить.
Если два члена одного братства делят женщину друг с другом, в этом нет ничего дурного.
Если лилия прекрасна, - проговорил он, бросив на меня до нелепости восторженный
телячий взгляд, - необходимо, чтобы всякий мог вдыхать ее аромат.
- Всякий?
- А кое-кому из небольшого числа избранных разрешается ее потрогать. - Он
залпом допил вино. - Посмотрите на Ретку с Оберисом. Оберис почел за честь
предоставить ему в пользование Сидо. А ведь какая женщина... - (Восхваление
достоинств других женщин, по его мнению, является частью ухаживания.) - Я готов
променять десять лет жизни на возможность попробовать, какова на вкус Сидо.
- Тогда лучше бы вам этим и заняться, - отвечала я.
- Я задел чувствительное место? Вы ревнуете, при всей вашей холодности?
Я поднялась на ноги, Фирью тоже; он потянулся ко мне, толчком уронил меня
навзничь и прижал к столу. С плотоядным видом он изогнулся надо мной и запустил руку
ко мне в корсаж.
- А как вам такое? - ликующе вскричал он.
Я схватила его бокал и выплеснула ему в лицо все, что там оставалось. Он
выпрямился и, отплевываясь, что-то жалобно заговорил про свои глаза. Я бросила ему
тряпку, которой пользовалась при рисовании, и стала смотреть, как он растирает по лбу
ярко-синее пятно. Но мне было не до смеха: он оказался сильней, чем я предполагала, и
действовал весьма активно на свой придурковатый лад.
- Я ввела вас в заблуждение, сама того не желая, - проговорила я, стараясь
держаться как можно хладнокровнее. - Прошу вас, поверьте, кроме мужа я никого не
хочу.
- В таком случае вам остается только хотеть, не правда ли? Где же он?
- Вам известно, где. Извините, что облила вас вином. Позвольте, я наполню ваш
бокал. А потом вам придется уйти. Само собой разумеется, мы навсегда позабудем о
случившемся.
Но он опять потянулся ко мне, ухватился за запястье левой руки и попытался
укусить меня в шею, а при этом все твердил, какая же я сука, загубила ему рубашку, ведь
винные пятна ничем не выведешь.
Вероятно, на этом пришел конец моему терпению. Мне стало несколько
страшновато: разумные доводы на него не действуют. Я выбросила вперед кулак и
угодила в помеченную синей краской мишень. Он резко отпрянул, издав странный звук,
похожий на мяуканье, и неожиданно шлепнулся на стул.
Он выпустил из рук мое запястье. Покачал головой, обругал меня и налил себе еще
вина.
- Мне бы хотелось, чтобы вы ушли, - сказала я.
- Вам нравится борьба, - сказал он. - Что ж, давайте поборемся.
Я тоже, не торопясь, присела на стул. Накрывая на стол, я положила ему нож, а
теперь схватила его. Этот поступок вызвал у Фирью раздражение.
- Принц Фирью, - сказала я.
- Ох, да положите вы его на место. И не вздумайте размахивать этой тупой
штуковиной. Вы меня поцарапаете.
- Нож достаточно острый, - ответила я. - И мне известно, как им пользоваться.
Тут его взгляд, обращенный на меня поверх бокала, несколько изменился. Но он
вытер рот рукой.
- Вам не удастся меня одурачить. Я знаю, чего вам надо.
- Как-то раз, - сказала я, стараясь сохранить ровность голоса, - меня изнасиловал
один человек.
- Правда? Вам это понравилось?
- Нет. Но ему это понравилось еще меньше. Я его убила.
- Вы? - Он опять расплылся в улыбке. И принялся тщательно выковыривать из
зубов остатки пищи. Но взгляд его переменился окончательно.
- Это произошло во время войны, - сказала я, - в глухом местечке. Он упорно
меня добивался. Но пока он занимался своим делом, я перерезала ему горло... - Что-то
подтолкнуло меня, я метнулась вперед и прикоснулась кончиком ножа к шее Фирью под
ухом, а он отскочил, уронив стул. - Как раз вот тут. Знаете ли, это, как правило,
безотказно действует. Жизненно важная артерия. Это был сильный человек, Фирью, куда
сильнее вас. Но он умер, беспомощно захлебываясь кровью.
Фирью в растерянности остановился между столом и стеной, он испугался, а его
глаза уже ничем не напоминали снедаемого любовью теленка. В это мгновение я ощутила
в себе какую-то невероятную силу. Видимо, мне надоело выступать в роли жертвы. И
захотелось самой за себя постоять.
Не выпуская ножа из рук, я двинулась в обход стола, а Фирью отступал, семеня
ногами.
- Вы мне отвратительны, - громко сказала я. - Ну на кой пес мне такая тварь, как
вы? Пошел вон! - Я сорвалась на крик. Это была не истерика, а яростная ненависть. -
Пошел вон, грязный мешок с требухой... - Я принялась шарить рукой по столу, схватила
тарелку, на которой все еще лежал цыпленок, и запустила ею в Фирью. Тарелка со
свистом пролетела у него над головой, а он развернулся и с криком кинулся прочь. Я
бросилась следом, словно героиня какой-нибудь скабрезной пьесы, и, все не унимаясь,
швыряла в него куски еды, корзину, бутылки с вином, а когда он выскочил за дверь и
оказался в коридоре, с воплями погналась за ним; к этому времени я успела обронить нож,
но окажись он у меня в руках, мне кажется, я покалечила бы Фирью. Я была готова
разорвать его на куски.
И вот этот самый принц Фирью покинул мой дом, призывая визгливым голосом
слугу и улепетывая что было мочи. Он вылетел через парадное крыльцо, оставив дверь
распахнутой настежь; добежав до двери, я тут же с громким стуком захлопнула ее и,
внезапно ощутив полное изнеможение, прислонилась к ней. Пока я там стояла, на
центральную лестницу дома, прихрамывая, вышел пожилой человек, мой сосед; в руках
он держал огромную заржавленную кавалерийскую пику, провалявшуюся несколько
десятков лет со времен какой-то военной кампании, в которой участвовали тулийцы. Мы
оба не проронили ни слова и лишь с опаской поглядели друг на друга. Через некоторое
время, все так же молча, мой сосед вместе с пикой направился обратно вверх по лестнице,
шаркая
...Закладка в соц.сетях
