Жанр: Фантастика
Зверочеловекоморок
...естевших фантиков.
- Партизаны, не разбегаться! - крикнул нам Щетка. - Сейчас будет освоение.
Мы не очень поняли, что нам предстоит осваивать, и, усевшись у дверей огромного
ангара, ста-
ли смотреть на механиков, которые, перестав ковыряться в самолете, с не меньшим
любопытством пялились на нас.
- Это наша ракета. Точь-в-точь такая, как в книжке, - возбужденно сообщил Дориан.
Действительно, довольно далеко от нас, на бескрайнем пустыре аэродрома, стояла на
хвосте большая, ярко раскрашенная ракета, к открытой дверце которой вела железная лесенка.
Вид у ракеты, чего уж скрывать, был не ахти какой, и вообще она походила на ту, которую я
недавно видел во сне про конец света. Но сон был какой-то путаный, и к ракете я не особенно
присматривался, так что теперь почувствовал разочарование.
- Je suis, tu es, il est , - зашептала рядом со мной Майка.
- Что, что?
- Ничего. Повторяю французские слова. Ужасно скучно так сидеть.
- Я тоже по-другому все себе представлял.
Но тут поднялась дикая суматоха. Камеру открыли, кто-то к ней бросился, но тут же был
отогнан режиссером, который самолично спрятался под черную фланелевую тряпку и, яростно
сплевывая, прилип к видоискателю. Нами занялся Щербатый, призвавший на помощь Щетку и
бледного Нико. Они построили нас в колонну и заставили одного за другим входить по
железным ступенькам в ракету. Оказалось, что за передней стенкой ракеты ничего нет. Нужно
было просто протиснуться в дверцу и спрятаться за фанерный лист, испещренный немецкими
надписями времен последней войны. Возглавлял шествие неизменно Щетка, заменявший
Хозяйку, которая, видно, считала ниже своего достоинства участвовать в освоении. Щетка
довольно похоже ее изображал, а в перерывах объяснял нам, что фильмы с участием детей или
животных делаются дольше обычного: правила разрешают уменьшать дневную норму. Мы не
знали, радоваться нам или обижаться. Бледный Нико с первого же раза грохнулся в тесном
закутке за ракетой.
- На Западе такое было бы немыслимо, - ворчал он, отряхиваясь от пыли. - Помнишь
декорации в "Мести марсиан"?
Но Щетка уже снова формировал колонну. И так мы топали взад-вперед раз, наверно,
пятнадцать. Режиссер, он же Лысый, он же Плювайка, все время переставлял камеру с места на
место, грубо нами командовал, перестраивал и в конце концов заставил ходить даже Хозяйку. И
она маршировала с нами, не снимая тулупа.
Я старался держаться поближе к Майке, но режиссер вдруг завопил:
- Этот черный, как его там, ну тот, в черном скафандре, чего он лезет вперед? Я же
сказал: в конец!
И Щетка отправил меня в конец.
- Помни, Гжесь, ты отрицательный персонаж, усек?
- Халтурщики, - презрительно буркнул бледный Нико. - В приличной студии они бы в
лучшем случае минералку разливали.
Я догадался, что он имеет в виду постановщиков, а не нас. Щербатый тем временем стал
выкрикивать приказания через большой мегафон, и тут уже начался настоящий кавардак. Дака
отказывалась подниматься по лесенке, котенок испугался самолета и бросился наутек в глубь
аэродромной пустыни, ракета накренилась набок, девчонки, вопя благим матом, плюхались на
твердый фанерный пол. А режиссер уселся возле камеры, обхватив руками свою тяжелую
голову. И даже перестал плеваться.
Тогда к нему робко приблизился сценарист и, задумчиво протерев очки, сказал, как будто
обращаясь в пространство:
- А мне эта декорация нравится. Я так себе и представлял ракету.
- Конечно, одному вам все нравится! - завопил режиссер. - Вы свои денежки
получили и успокоились. А я должен из этого навоза слепить конфетку.
Вообще-то он выразился крепче, но это неважно. Сценарист побледнел.
- Надеюсь, вы не мне это говорите? Режиссер вскочил как ужаленный.
- А кому я говорю? Кто это сочинил? Может, Шекспир, может, Эдисон или Васко да
Гама?
- Я получил премию издателей, - ледяным тоном произнес сценарист.
- А у меня в кармане телеграмма из Голливуда. Я могу в любой момент туда полететь и
зарабатывать настоящие деньги на классных текстах. - Режиссер схватился за голову. -
Люди, что я тут делаю, зачем мучаюсь в этой дыре?
Конечно, он и на этот раз выразился более энергично, но я не вижу необходимости
повторять вам все дословно. На вопрос режиссера, впрочем, никто не ответил. Только около
ракеты вдруг загремели страшные взрывы, и космический корабль скрылся за черными
клубами дыма.
- Стоп, стоп! - взвыл режиссер. - Что за кретин устраивает тут пальбу?
Прибежал запыхавшийся Щербатый и отрапортовал, как начальник штаба
главнокомандующему:
- Пиротехник пробует эффекты старта.
- Зачем, для чего? - затопал ногами режиссер. - Кто ему велел? Он же детей
покалечит.
- Я думал, пан режиссер...
- Только не думайте, умоляю.
Между тем пиротехник, лысоватый блондин, с лица которого не сходила странноватая,
двусмысленная, самодовольная ухмылка, торопливо протиснулся между нами и, спрятавшись
за нашими спинами, стал приводить в порядок свое хозяйство. Я увидел деревянный ящик,
набитый блестящими капсюлями и золотистыми проводами. Капсюли были большие; такими
- в каком-то озарении подумал я - можно запросто поднять в воздух кубометр земли или
разворотить средней толщины стену...
И как бы невзначай приблизился к этому ящику. Сделав вид, что устал стоять, присел
возле него на бетон и запустил руку в кучу скользких детонаторов.
- Ой, голубчик, - внезапно послышался голос пиротехника. - Ручки чешутся?
Я быстро отдернул руку, а пиротехник противно ухмыльнулся и заговорил нараспев:
- Ты знаешь, что одна такая конфетка может оторвать тебе лапку по самый локоток?
- Фу, как не стыдно такие страхи при детях... - одернул его хозяин котенка.
- Не указывайте, что мне говорить, уважаемый. Когда мы снимали "Чувства и граната",
я в одной лесной сцене подсыпал чуть лишку пороха...
- Замолчите, - рявкнул опекун Пузырика.
Пиротехник опять ухмыльнулся с пугающим самодовольством и стал запирать ящик на
большой и ржавый висячий замок.
- Nous sommes, vous etes, ils sont , - снова забормотала Майка.
- Что, что? - спросил я.
- Повторяю спряжения. Посиди со мной, а то этот Дориан все время на меня пялится.
Я сел рядом и стал смотреть, как Майка тихонько, точно молитву, шепчет французские
слова. Я смотрел и думал, что, собственно, все в мире иллюзорно и незачем огорчаться из-за
каких-то вымышленных неприятностей. И даже пожалел, что так долго отказывался
произносить ее имя, ждал комету и внушал себе, будто люблю эту бедную акацию.
- Гжесь! Гжесь, цып, цып, цып! - словно из-за десяти стен услышал я голос Щетки. -
Тебя режиссер зовет.
Меня кольнуло недоброе предчувствие. Я вскочил.
- Ну, скажу я тебе, сынок, похоже, эта чертова комета уже на нас пикирует. Все
озверели. Рехнуться можно.
Не переставая ворчать, он повел меня к режиссеру, который, сплевывая, молча сверлил
взглядом бледного сценариста.
- Ты Родриго? - коротко спросил Лысый, он же Плювайка.
- Птер, пан режиссер, - поправила его девица с толстой рукописью сценария.
- Все равно.
- Да, я.
- Содержание фильма знаешь?
- Знаю, - не очень уверенно сказал я.
- И что ты о нем думаешь?
Он смотрел на меня так мрачно и так устрашающе плевался, что я невольно заслонился
рукой, сделав вид, будто вытаскиваю попавшую в глаз соринку.
- Немного наивно. Ракета выглядит так, точно работает на селитре или на простокваше.
А в межпланетных путешествиях не обойтись без ионных двигателей... - Режиссер повеселел,
зато сценарист побледнел еще больше, словно уже хватанул первую порцию облучения, и я
поспешил добавить: - Но научная фантастика и должна быть немного наивной. Такова уж ее
природа. И ничего тут не поделаешь.
- Видите, даже ребенок это понимает, - сказал режиссер.
- Как раз наоборот. Ребенок понимает, что наукообразие убило бы поэзию.
- Вот-вот, - взорвался режиссер. - Именно поэзию. Я со своей репутацией не имею
права снимать всякую белиберду. Наивная научная фантастика, банальные психологические
этюды, бытовые сценки из провинциальной жизни - это все не для меня. Вы должны были
сочинить сказку, притом сказку философскую, своего рода метафору современного мира,
этакое оригинальное обобщение.
И вдруг замолчал, задумавшись и отчаянно сплевывая, а все увидели, что он ужасно
страдает, что ему хочется сотворить нечто выдающееся и потрясти ближних до глубины души.
- Выше головы не прыгнешь, - вполголоса сказал сценарист.
- Вот именно, что прыгнешь! - накинулся на него режиссер. - Мы оба прыгнем, или я
разгоню эту банду ко всем чертям!
- Войтусь, долго я буду тут мерзнуть? - сонно пробормотала недовольная блондинка,
она же Хозяйка.
- До самой смерти! - рявкнул режиссер. - Это все из-за тебя! Тебе захотелось сыграть
добрую волшебницу, златовласую жрицу! Ты тянешь меня на дно, по твоей милости я погибаю.
Сонная ленивая русалка в мгновение ока преобразилась. Напружинилась, как дикая
кошка, блондинистые волосы встали дыбом, в сузившихся голубых глазах вспыхнула
ненависть, даже зубы стали немножко похожи на клыки.
- Хам! - фыркнула она и одним прыжком влетела внутрь фургона.
Железная дверца грохнула, точно врата вечности. Ну, может, несколько по-другому, но
так нам всем показалось. Воцарилась тишина, только Дака скрипучим голосом звала котенка:
"К ноге, к ноге!" - видимо, не желая принимать во внимание, что это не собака, а кошка.
Внезапно за спиной у нас началось какое-то движение. Из калитки в окружающей летное
поле ограде высыпала шумная, пестро одетая толпа. Кто-то стал громогласно утихомиривать
незваных гостей, но мало чего добился. Этим стражем порядка был, разумеется, Щербатый с
мегафоном в руке. Он носился взад-вперед и строил рожи - то суровые, то насмешливые, то
официальные, то чуточку неприличные. И все потому, что на аэродром пожаловала экскурсия,
состоящая исключительно из юных особ женского пола, - по-видимому, старшеклассниц.
Неподалеку, прямо за нашей ракетой, готовился к старту огромный самолет. Он
оглушительно взревел, а школьницы завизжали, так как ветер задрал им юбки. Все уставились
на этот заграничный лайнер, один только режиссер уткнулся взглядом в землю, не переставая
тихонько сплевывать. Глаза у него ввалились и покраснели, на голове как будто прибавилось
седых волос, а плечи уныло поникли.
- Не расстраивайтесь, - сказал я, когда шум немного стих. - Сегодня для детей нелегко
придумать что-то новое. Ко мне, например, приходит один пес, который в прошлой жизни был
английским лордом, и мы с ним отправляемся путешествовать. Но и это уже было. Не
принимайте так близко к сердцу, не стоит.
Чья-то рука коснулась моих волос. Это сценарист, превозмогая отвращение, положил мне
на макушку свою пухлую ладонь.
- Ну конечно. - Режиссер несколько раз быстро сплюнул. - Глупые ребятишки все
проглотят. Но старым хрычам стыдно наживаться на детях.
- Кое-что можно еще исправить, - осторожно сказал сценарист. - Съемки ведь только
начинаются.
- Да, кое-что надо исправить, - пробормотал себе под нос режиссер и снова застыл,
уставившись на бетонные плиты.
А я вернулся к ребятам. Продрогшие, в разлезшихся по швам комбинезонах, они осовело
наблюдали за Пузыриком, рвавшимся с поводка, на который был посажен своим солидным
хозяином. Я попытался найти Майку, но ее нигде не было. Только через несколько минут я
увидел, что она сидит в фургоне с недовольной блондинкой и, что-то весело щебеча,
расчесывает ее длинные волосы, точно пшеничные колосья рассыпающиеся по пластиковой
спине. И мне вдруг показалось, что они похожи, просто очень похожи, как родные сестры.
Режиссер и сценарист продолжали стоять на прежнем месте, оба расстроенные, хотя и по
разным причинам. Только оператор Команданте, перестав наконец жевать, закрутил крышку
термоса и негромко скомандовал:
- Зажигай свет!
- Зажечь свет!
- Агрегат, агрегат!
- Десятку ближе! - закричали его помощники, которых Щербатый называл светиками.
Потом долго и старательно снимали таблицу с разноцветными прямоугольниками,
которую держал один из светиков в необъятном тулупе.
Прибежала Майка с пылающими щеками и горячо зашептала:
- Она потрясающая. Просто потрясающая! У меня уже есть ее автограф. А это она дала
мне на счастье.
И приподняла одну золотую прядку, под которой я увидел красную клипсу, похожую на
каплю крови. Школьницы, хихикая и толкаясь, протискивались в калитку. Щербатый, словно
дворовый пес, бегал вокруг, заставляя девиц хихикать еще громче. Мне почему-то стало
грустно.
- А где пиротехник? - спросил я у Майки.
- Это который взрывает? Давно уехал. Он боится нашего режиссера.
Появился промерзший до костей Щетка. Его страшный нос совсем посинел.
- Конец освоению, партизаны. Марш в автобус.
- Пиротехник завтра приедет? - несмело спросил я.
- Приедет, приедет. У тебя к нему дело?
- Нет. Я просто так.
Мы пошли к автобусу. Все, даже Дака со своей злобной мамашей, залезли внутрь, только
Майка медлила.
- Сядем вместе, ладно? - шепнул я в подаренную на счастье клипсу.
Майка немного смутилась и отвела взгляд.
- Понимаешь, я еду с Дорианом. Его отец повезет нас на машине.
Я, видно, здорово растерялся, и Майка это заметила.
- Не сердись. Так уж получилось. Пока.
Она хотела по-приятельски взъерошить мне волосы, но нечаянно съездила по затылку. Я
невольно втянул голову в плечи, а она, замахав кому-то обеими руками, побежала к калитке. Я
увидел за оградой легковую машину; за рулем сидел сценарист, а снаружи, у открытой дверцы,
стоял Дориан, держа на толстом плетеном поводке Себастьяна.
Я стремглав бросился к ним, расталкивая отставших от экскурсии школьниц. Когда
подбежал, все уже были в машине, и Дориан пытался затащить внутрь пса-великана.
- Себастьян, это ты, вот здорово! - едва переведя дух, закричал я.
Дог посмотрел на меня печальным взглядом бородатого оператора. Но на его лице, то есть
на морде, не было ни удивления, ни радости - вообще ничего. Он глядел на меня с полным
безразличием, а Дориан тянул его за тяжелый поводок.
- Себастьян, не притворяйся, что меня не узнаешь. Скажи хоть слово.
С толстой черной губы упала на землю знакомая капля.
- Я не могу к вам вернуться. Помоги, я все забыл.
Но он уже поставил передние лапы в машину. Зафырчал мотор, сценарист со скрежетом
включил скорость, а Дориан, думая, что это очень остроумно, звал угрюмого дога:
- Кис, кис, кис, иди сюда, скотинка.
Пес покорно влез в машину. Под его тонкой шкурой энергично ходили атлетические
мышцы.
- Себастьян, что случилось? Ничего не понимаю! Спаси нас! Себастьян!
Но машина уже тронулась, дверцы захлопнулись, а мне показалось, что из-за заднего
стекла на меня уставились пустые, бесстрастные, совершенно чужие глаза Майкиного пса.
И тут мне стало все безразлично. Я тупо залез в автобус и потом, наверно, битый час не
мог прийти в себя. Подписывал какую-то бумагу, Заяц смотрел на меня своими белыми глазами
унылого полицейского, Щетка похлопывал по плечу, я получал какие-то деньги, которые
небрежно засунул в задний карман, долго брел по незнакомым улицам, кто-то меня зацепил,
кажется Буйвол, потом мама ругалась, отец смотрел по телевизору, как расцветают сады,
Цецилия принимала холодный душ, крича что-то насчет йода, люди за окном пялились на небо,
ветер рвал на них одежду, а у меня не переставая гудела голова.
Но потом я взял себя в руки и решил, не откладывая, отправиться к Майке и все выяснить.
Но что, собственно, было выяснять? Ведь между нами уже все кончено, она меня отфутболила.
И даже Себастьян отказался признать.
Во дворе собралась толпа. Из дома выносили кого-то в "скорую", но это был не тот
инвалид. Я увидел незнакомое, пугающе белое, словно обсыпанное мукой, лицо. В нашей
квартире вдруг запахло болью, болезнью, страданиями. Чтобы отогнать тягостные мысли, я
пошел в комнату к пани Зофье и полез под матрас. Открыл дневник на сплошь изрисованной
странице и стал читать. Аккуратные буквы почему-то прыгали перед глазами, и каждую фразу
приходилось перечитывать по нескольку раз.
"Где была моя голова? Как сентиментальная барышня, целую вечность, почти две недели,
бегала в театр, в кино, ухлопала кучу денег на чертовски скучные пластинки. И ради кого? Ради
дурацкого героя-любовника, который декламирует стихи гнусавым голосом. Да и Люцина мне
рассказала, что это за субчик. Не пропускает ни одной молодой актрисы. Старый паяц.
Было бы ужасно, невероятно оскорбительно сравнивать этого комедианта, донжуана для
убогих девственниц с Ним, то есть с моим настоящим и единственным Идеалом. Я решила
получать по Его предмету только пятерки. Два раза сама вызывалась отвечать. Он явно
смутился и наделал глупостей, бедный. В первый раз влепил мне тройку. Но я эту тройку
обожаю, я ее не забуду до конца жизни, до самого-пресамого конца, хотя, скорее всего, умру
молодой. Он догадывается, я точно знаю, наши взгляды постоянно встречаются над головами
сидящих впереди девчонок. Я готова поклясться, что Он слегка краснеет, во всяком случае
быстро прячет глаза и утыкается в книжку или в журнал. Но Он должен быть моим! Должен!"
Я привел только голый текст, опустив бесконечные многоточия, тире и прочие выкрутасы.
Внизу, конечно же, было сердце, пронзенное стрелой, и лужа крови, и следы поцелуев, и
какие-то загадочные ребусы - словом, целая оргия знаков, свидетельствующих о страстях,
кипящих в душе суровой, молчаливой пани Зофьи, нашей квартирантки.
А когда я снова выглянул в окно, то увидел другого Субчика, настоящего, который,
ничего не подозревая, гонял футбольный мяч. Упорно и самозабвенно, с дикой точностью
лупил в стену, ведать не ведая, какой ураган чувств пронесся над его головой.
Но вообще-то вы себе плохо представляете пани Зофью. Знаете только, что дома она -
противная и высокомерная, а в своем дневнике жутко сентиментальная. Это вам еще ни о чем
не говорит.
На самом деле пани Зофья у нас прехорошенькая. Клянусь, хоть я ей и брат. Красота ее
чуточку экзотическая, как будто она долго жила в Азии или еще дальше. И это странно, потому
что родители у нас нормальные.
У пани Зофьи длинные темно-каштановые волосы, слегка волнистые, и она борется с этим
недостатком, не жалея сил. Лицо продолговатое, нос прямой и тонкий с небольшой - в самый
раз - россыпью веснушек. Рот маленький, и вообще она похожа на юного Иисуса Христа.
Честное слово. Возможно, вам это покажется кощунством, но так оно и есть, никуда не
денешься.
Пани Зофья, хоть и вечно старается похудеть, очень тоненькая, такая тоненькая, что,
кажется, подуй сильный ветер, и она переломится. Единственный изъян, о котором знаем
только мы, - чуть длинноватый безымянный палец на левой руке. Пани Зофья по этому поводу
очень горюет и все время украдкой вытягивает безымянный палец на правой, наверняка зная,
что это не поможет.
Пани Зофья очень справедливая. Такой уж у нее с младенчества странный характер.
Стоило иной раз отцу обругать телевизионную дикторшу или репортера, у пани Зофьи
немедленно начинались судороги, и отцу ничего не оставалось, как брать свои слова обратно и
понарошку просить прощения у стеклянного экрана. Пани Зофья, когда была маленькая,
вообще не умела врать. Если уж не хотела говорить правду, в крайнем случае уклонялась от
ответа. Теперь вроде бы научилась, или нет, пожалуй, все-таки нет.
Пани Зофья может меня пнуть или дать подзатыльник. Не сильно - просто так, для
острастки. Ведь она уже почти взрослая. А если иногда и сюсюкает в своем дневнике, то
исключительно потому, что жизнь у нее, по правде говоря, нелегкая. Мало радости быть
девчонкой!
Мне стыдно, что я читаю ее дневник. Я честно обещаю себе в него не заглядывать. Но
любопытство одолевает. К тому же я все хорошо понимаю и способен на сочувствие. Поверьте,
в том, что я делаю, нет ничего плохого. Наоборот. Будь моя воля, я бы этих идеалов,
пишущихся с заглавной буквы, за ухо приволок к пани Зофье и бросил перед ней на колени.
Я тут ее нахваливаю, а между тем кто-то позвонил в дверь. Я открыл с бьющимся
сердцем, потому что много чего ждал. Но это оказалась превозносимая мной пани Зофья.
- Что слышно на съемках? - спросила она со странной, неприятной усмешкой.
Меня бросило в жар, но почему-то не так, как обычно.
- На каких еще съемках?
- Ладно, не придуривайся!
- Я не придуриваюсь, просто не понимаю, о чем ты.
- Таинственный герой-любовник, - сказала пани Зофья и заперлась в ванной.
Преодолев гордость, я встал под дверью, дожидаясь, пока она выйдет. Наконец пани
Зофья появилась с новой прической и пошла на кухню поискать что-нибудь бескалорийное. Я
вошел следом за ней и притворился, будто ищу что-то на столе.
- Я правда не знаю, про какие съемки ты говоришь.
- Ни про какие, - равнодушно бросила она, но меня такой ответ не устроил.
- Чего это тебе стукнуло в голову? Я к кино отношения не имею.
- Вот и хорошо.
- Кто-то тебе насплетничал.
- Отстань, зануда. Да кто поверит, что тебя пригласили сниматься?
А сама как ни в чем не бывало обшаривала полки в поисках прошлогодних яблок, в
которых уже и витаминов не осталось. С таким видом, будто всецело поглощена этим занятием,
однако где-то в уголках ее чуточку азиатских губ дрожала все та же странная и неприятная
усмешка.
Поэтому я на всякий случай незаметно сунул полученный на студии гонорар в телевизор.
Но тут же испугался, как бы деньги не сгорели, да и телевизор мог испортиться. И стал искать
другой тайник, но надежный никак не находился. В конце концов я запихнул всю пачку в
раковину с далеких островов, которую мне подарила Цецилия. И раковина вдруг перестала
шуметь. Будто подавилась деньгами.
Весь вечер мне что-то не давало покоя. Ночью я, в свою очередь, долго ворочался на
постели, мешая отцу уснуть. Вконец раскиснув, попытался вернуться к Себастьяну и Эве, но
опять у меня ничего не получилось. И я стал уговаривать себя, что все это просто фантазии,
нагромождение снов, игра воображения, присущая одаренным, рано повзрослевшим, чрезмерно
впечатлительным детям.
И тут вдруг мне приснился сон. Я увидел знакомый многолюдный, ярко освещенный
город и башню, возможно Эйфелеву, на галерее которой мы с Терпом уже однажды сидели. Но
на этот раз мы, кажется, стояли, а полярное сияние становилось все ярче и горячее. Потом мне
почудилось, что гигантский город понемногу отдаляется и сверху уже не выглядит таким
внушительным. Мы как будто страшно медленно поднимались на лифте. "Это все из-за них,
они нас поссорили", - сказал, обняв меня, Терп. Мне показалось, что он чего-то боится,
опасается, как бы я его не покинул, и потому так крепко, почти судорожно, одной рукой
прижимает к себе. И тут я заметил, что в его лице нет решительно ничего враждебного, ничего
похожего на ненависть. Я словно узнавал знакомые черты, запомнившиеся с давних времен, с
момента, когда у меня пробудилось сознание и я впервые увидел человеческое лицо. "Я твой
брат, - убеждал меня Терп. - Даже больше, чем брат, - отец, а может быть, и твой будущий
сын". Я хотел сказать, что это слишком сложно и маловероятно, но тут обнаружил, что мы
стоим по пояс в глубоком снегу перед красновато светящимся окном, где-то угрожающе воют
волки, а над нами дрожат, как светлячки, мириады звезд. Мы заглянули в это окно сквозь
неплотно задернутую занавеску. И увидели наших близких, сидящих за столом в желтом тепле
керосиновой лампы, пьющих чай с вареньем, которое они накладывали в маленькие блюдечки.
"Мне нельзя уходить надолго, - сказал я. - Давно пора возвращаться". - "Не бойся, там мы
все встретимся". И я увидел себя в длинном, до пят, пиджаке с чужого плеча и завязанном под
подбородком, как у деревенской девчонки, платке. Я пас коз, а какие-то пацаны тыкали в меня
пальцами и обидно дразнились. "Мне нехорошо, Терп. Я хочу вернуться. Как можно скорее". И
вот уже я лежал на чужой кровати, которую тем не менее хорошо помнил. Кровать стояла у
стены из толстых бревен, прослоенных истлевшим мхом, и я слышал, как короеды точат
дерево, очень отчетливо слышал, потому что из меня уже вытекла кровь, и только тоненькая
струйка сочилась изо рта, и капли с простыни падали на пол в огромную лужу, а кто-то
похожий на Цецилию дрожащими пальцами зажигал толстую свечу, украшенную
изображениями цветов и ангелов.
Под нами уже не было земли, вообще, кажется, ничего не было. И я стал отрывать ладони
Терпа от своих плеч, а он медленно и взволнованно повторял: "Не бойся. Везде одно и то же. И
там всего лишь отражения наших мыслей, наших желаний, наших надежд".
Утром у меня не было времени размышлять над этим сном, хотя я и недоумевал, с какой
стати Терп взял в привычку являться ко мне по ночам, словно бы нанося ответные визиты.
Притом в такие моменты, когда я совершенно беспомощен, скован пассивностью, этой
странной силой наших снов.
Я очень спешил, но все же успел спрятать раковину с южных островов в шкаф со старой
одеждой, а перед тем из любопытства на секунду вытащил пачечку заработанных денег.
Раковина опять начала шуметь, точно обрадовавшись вновь обретенной свободе. А я подумал,
что непонятно, почему все видят в этих далеких островах столько волнующей экзотики,
столько магической поэзии и таинственности. Мне, например, гораздо более интересной и
загадочной кажется Исландия, диковинная страна, вырезанная из лавы, безлесная, пустынная,
черная, пугающая, печальная, населенная духами и мороками, управляемая древними богами
викингов Вотаном и Тором. Честно признаться, я не в восторге от обитателей южных краев, про
которых говорят, будто они - воплощение радости жизни, энергичны, темпераментны и
довольны собой - и все оттого, что беззаботно верят в человеческий разум. На мой взгляд,
куда симпатичнее угрюмые скандинавы, всегда беспричинно озабоченные. Впрочем, не знаю,
возможно, я чего-то напутал, но что поделаешь, если меня раздражают люди, довольные
жизнью, наслаждающиеся ею, так и брызжущие весельем. Я, например, особых оснований для
радости не вижу.
Я помчался на съемки и по дороге наткнулся на одного такого любителя хорошо пожить, а
вернее, поесть. В школу идти было еще рано, но Буйво
...Закладка в соц.сетях
