Жанр: Фантастика
Зверочеловекоморок
...ражать.
Открыв газету, я стал изучать последние страницы.
Тем временем из подъезда выскочил Буйвол и помчался в школу, вытаскивая из-за пазухи
и жадно отправляя в рот какие-то куски. Потом появился дворник, которого немедленно
обступили дорожные рабочие. Они ребром ладони колотили себя по шее, а дворник, чем-то
недовольный, отрицательно мотал головой. Потом во двор спустился папаша Буйвола и
принялся осматривать свой "фиат". Осторожно водил пальцем по каким-то царапинам,
разглядывал их с разных сторон, сосредоточенно протирал фары, стучал носком башмака по
шинам, проверяя, не спустили ли они, возился со щетками, потом локтем стер что-то с капота и
в конце концов отправился на службу пешком. Из нашего подъезда один за другим выходили
люди, бегали взад-вперед собаки.
А я читал объявления. Кто-то продавал пятьдесят кило пасты для шариковых ручек,
кто-то - участок с хозяйственными постройками, еще кто-то - пару попугаев-неразлучников.
Кто-то кого-то разыскивал, в суд вызывали чьих-то наследников - к сожалению, не меня.
Самым большим спросом после автомобилей пользовались домработницы. Все наперебой к
ним подлизывались, стараясь перещеголять друг друга. Какая-то отчаявшаяся дама клялась, что
домработнице вообще ничего не придется делать, кроме как смотреть телевизор новейшей
модели с двадцатитрехдюймовым экраном.
Я читал все это, ни на что интересное не рассчитывая, и искренне удивился, да и долго не
мог ничего понять, когда наткнулся на совершенно невероятное объявление: "Для съемок
фильма "Чудесное путешествие на Андромеду" требуются мальчики в возрасте 11-13 лет. С
предложениями обращаться по адресу: ул. Вспульная, 13, 9-й этаж".
Прошу вас, перечитайте объявление. Я его прочел, наверно, раз семнадцать. Очень уж
подозрительным это все казалось. Удача сама просилась в руки. Может быть, из-за астероида...
Вообще-то, я ужасно невезучий. Если, к примеру, прихожу в магазин и перед ним нет очереди,
значит, магазин закрыт на учет или идет прием товара.
И тут мне пришло в голову, что сейчас по меньшей мере сто тысяч мальчиков в нашем
городе читают это объявление. А может, даже больше. Потому что у четырнадцатилетних или
пятнадцатилетних недоростков тоже есть шансы. Конечно, как минимум половина из них в
заработке не нуждается. Половина из оставшейся половины боится прогуливать и не осмелится
уйти из школы до конца занятий. Но остальные рискнут. Пустяк - двадцать пять тысяч
конкурентов.
Дрожа от страха, а может, от волнения, неважно, я припустил в сторону центра. И даже не
заметил, что со мной рядом все время кто-то бежал.
Наконец я услышал басовитый голос:
- Прогуливаешь?
- Нет. У меня дела.
Я нехотя остановился. Себастьян высунул огромный язык, похожий на красный брючный
ремень, притом солдатский, соответствующего размера. Вид у пса-изобретателя был довольно
помятый, и почему-то он прятал глаза.
- Смотаемся туда, ну, сам знаешь?
- Некогда мне.
- А может, уже не хочется?
- Нет, почему же. Хочется.
- Тогда, может быть, ты боишься?
- У меня есть одно дело. Очень важное.
- А если только на минуточку?
- На минуточку?
- Ну да, глянем одним глазком, и назад. Хочешь?
- Хочу, да времени нет.
- Чего ты ломаешься, старик? На обратном пути я тебя подброшу, куда скажешь. Все
равно нас постоянно сносит.
- Ну, если только с этим условием, - поколебавшись, ответил я.
- Тогда не будем терять время, - глухо проговорил Себастьян. Я заметил, что шкура на
его костлявой спине опять ходит ходуном. Над этим стоило поразмыслить. - Отойдем в
сторонку, спрячемся от ветра.
Мы сели около телефонной будки. В стеклянной клетке за спиной Себастьяна я видел
чьи-то нетерпеливо переминающиеся ноги. Видно, их обладатель никак не мог дозвониться.
- Готов? - дрожащим басом спросил Себастьян.
- Готов.
Едва мы взглянули друг другу в глаза, как оказались далеко, страшно далеко от
астероидов, грязноватой луны, дряхлеющих планет. Далеко от тревог, боли и отчаяния.
Конечно, нас здорово снесло. Мы стояли на усыпанном гравием дворике перед костелом
возле вылинявшего от дождей креста, воздвигнутого, верно, в память о какой-нибудь эпидемии.
Костел, как и крест, был деревянный, но поновее, крытый гонтом. Внутри он был ярко освещен;
нестройный разноголосый хор жалобно пел: "От глада, огня и войны упаси нас, Боже". Под
потолком висели плотные облака кадильного дыма, пожиравшего остатки солнечного света:
солнце, как и в прошлый раз, стояло низко над горизонтом; казалось, оно давно уже хочет, но
не может зайти. Хотя, возможно, и зашло, - сквозь густые ветки елок трудно было что-либо
разглядеть, мы только видели ярко-золотистое закатное зарево.
А за примыкающим к костелу кладбищем, чуть ли не сплошь состоящим из солдатских
могил, расстилалась уже знакомая мне долина; она как будто лежала на гигантской ладони,
вернее, в огромной темно-зеленой фетровой шляпе. Я жадно, во все глаза, смотрел на нее,
чтобы хорошенько запомнить и потом дома зарисовать. Итак, я видел прямо перед собой
крутой, заросший пышными деревьями склон и у его подножия - железнодорожный путь,
похожий на четыре струны мандолины; по рельсам катилась дрезина. Два человека размеренно
нажимали на деревянный, а может, железный рычаг; казалось, они с усилием качают воду. К
насыпи прилепилась дюжина домишек, пустых и тихих, будто убаюканных ранними
сумерками. Дальше тянулись совсем темные луга, обрывающиеся над черной пропастью реки, в
которой мерцали красные точечки, словно огни разведенных странниками костров.
Противоположный высокий берег поднимался к самому небу. Этот склон был залит рыжим
заревом, и я отчетливо видел замершие в ожидании ночи молодые дубы. Но больше всего меня
поразили птицы. Огромные стаи кружили над долиной; казалось, в воздухе ворочаются
вырубленные из темного гранита мельничные жернова. Птицы пронзительно кричали, отчаянно
звали кого-то, но таков, вероятно, был их вечерний ритуал, а может, это просто водили
хороводы обыкновенные утки. Вообще птиц вокруг было очень много. Ласточки мельтешили
даже под крышей костела, возле своих глиняных гнезд и цветочных горшков с дырочками,
должно быть специально для них подвешенных на проволоке добросердечным церковным
сторожем.
Мы молча скатились по твердой как камень тропке вниз, к заслоненной деревьями
усадьбе. Кто-то огромными скачками несся параллельно с нами под прикрытием черных
стволов. Мы летели как на крыльях, опережая собственные ноги, и вынуждены были
остановиться, чтобы перевести дух, среди белых развалин, а точнее, белых стен, по краям
которых из-под штукатурки выглядывали большие старинные кирпичи. В просторных
помещениях между стенами росли березки и густые кусты ежевики. Над высокими зарослями
крапивы порхали какие-то птички.
- Что это? - спросил я. Сопровождавшая нас тень оказалась той самой странной
тигрицей Фелей. Она стояла неподалеку, пытаясь ревматической лапой смахнуть что-то со
своей печальной морды.
- Тут был госпиталь. Разрушен артиллерией во время Первой мировой, - сказал
Себастьян. - Теперь здесь дети играют в индейцев и собирают ежевику, а по ночам бродят
призраки мертвецов.
Феля, припав на передние лапы, тихонько завыла. До чего же убогое было существо!
Даже среди зверей таких нечасто встретишь. Под глазами заскорузлая корка желтоватых слез,
усов с одной стороны нет и в помине. О зубах даже говорить не хочется. Впалые бока
полностью вылиняли, словно она годами терлась о потрескавшуюся древесную кору, а хвост
мог в лучшем случае вызвать жалость. Сразу было видно, что жизнь Феля прожила нелегкую.
- Терп дома? - спросил Себастьян.
Феля кивнула печальной башкой и снова заскулила, как щенок. Себастьян надолго
задумался, сдерживая дрожь своего громадного тела.
- А она? - спросил он. - Эва, то есть Эвуня?
Тигрица подобострастно закивала, вырывая целые пласты дерна передними лапами, на
которых половина когтей отсутствовала.
- Я тебя при случае отблагодарю, - глухо сказал Себастьян. - А ты там хорошенько за
всем смотри.
Феля повалилась на бок и проводила нас отчаянно грустным взглядом.
- Помни, мы только глянем одним глазком, - тихо сказал я.
- Может, ты вообще не хочешь туда идти? - спросил Себастьян.
- Нет, я просто ищу работу. Отца уволили из института.
- У моего хозяина тоже неприятности. Такая сейчас жизнь, старик.
В парк мы вошли совсем с другой стороны. Но малинник там был такой же, густо
опутанный паутиной, с крупными ягодами, по которым ползали крохотные гусеницы, зеленые,
как фосфор. В гуще зарослей тараторили невидимые птички, громко хлопая крылышками.
Издалека доносилась музыка. Мы подползли поближе к дому, раздвинули усеянную
капельками росы траву, и нам открылся большой круглый газон перед усадьбой, которая была
не такой уж золотой, как мне в первый раз показалось. Штукатурка во многих местах
облупилась, а столбики крыльца сильно покосились, точно им тяжело было удерживать
выцветшую треугольную крышу.
На газоне, окаймленном песчаной дорожкой, стоял стол, покрытый белой салфеткой. На
столе я увидел огромный граммофон с могучей заржавелой трубой, стаканы с розовой
газировкой, большую стеклянную миску, казалось наполненную водой с самого дна океана. Но
это был всего лишь мед, ранний июльский мед, в который макали очищенные и разрезанные
пополам огурцы.
Себастьяна опять заколотило, словно у него начинался грипп. Но задрожал он оттого, что
увидел людей. Какие-то дети танцевали под глуховатую хриплую музыку, какие-то мужчины в
клетчатых костюмах лакомились огурчиками с медом, какие-то дамы в длинных, то есть
длиннее нынешних, платьях со множеством оборок и складочек весело переговаривались. Мне
тоже стало немного не по себе, особенно когда я увидел девочку в белом, ту самую Эвуню,
которую нам предстояло освободить.
Люди за столом сидели как будто в пруду, до краев наполненном чаем, но на самом деле
их просто освещало закатное зарево: солнце, кажется, наконец спряталось за горизонт.
- Руки вверх! - услышали мы за собой властный голос. - Не шевелиться, буду
стрелять!
Я осторожно повернул голову. Над нами, целясь из отливающей синевой мелкокалиберки,
стоял Терп, тот самый мальчик в бриджах, и улыбался злобной улыбкой.
- Ну вот, глянули одним глазком, - шепнул я Себастьяну.
Но пес-изобретатель только состроил дурацкую мину и стал похож на обыкновенную
недалекую собаку, беспрекословно слушающуюся своего хозяина. Поодаль в кустах малины
стоял серебристый старичок и тоже улыбался, но добродушно и снисходительно.
- От и попались, - протяжно запел он. - Я ж говорил, попадутся.
- Встать, - приказал Терп и со скрежетом дослал патрон.
Я поднялся с мокрой травы. Себастьян, продолжая прикидываться дурачком, моргал
своими выпуклыми глазами.
- А сявка тоже хитрющая, - опять заговорил серебристый старец. - Она и по-людски
умеет.
- Встать! - повторил Терп. Себастьян со стоном вскочил.
И тут из-за стола с медом и граммофоном вышла и направилась к нам высокая дама с
ярким зонтиком.
- В чем дело, Терп? - крикнула она. - Кто к нам пришел? Может быть, с почты?
Телеграмма от папы?
- Нет, бродяги какие-то. Придется их поучить уму-разуму, - ответил мальчик в
бриджах.
- Это что за маскарад? - удивилась мама Терпа. - Кто его так нарядил? Нездешний,
наверно.
- Небось дачники, сударыня. Я их уже раз прогнал, - запел улыбающийся старикан.
- Постоянно здесь ошиваются, - добавил Терп. - Верно, высматривают, где что плохо
лежит.
- Ты знаешь, зачем мы сюда приходим, - вдруг сказал я не своим голосом. -
Прекрасно знаешь.
Он неестественно и как-то визгливо рассмеялся:
- Видите, мама, какие наглые. Нет, сегодня я им не спущу. Константий, принеси
перчатки.
Старик почесал за ухом, поросшим, точно мхом, седыми волосками.
- Рукавицы кожаные, что ль? - нараспев спросил он.
- Да. Только быстро.
Граммофон умолк, кое-кто из гостей с любопытством на нас уставился. Откуда-то из
кустов выкатился несчастный Цыпа на подкашивающихся ногах. Несколько раз вульгарно
икнув, он медленно, с трудом поднял бельма, закрывавшие мутные глазенки. Клюв его, конечно
же, был облеплен зернами размокшего ячменя.
- Терп, детка, я не разрешаю, - истерически взвизгнула высокая дама с зонтиком.
- Не бойтесь, мама, - тихо сказал Терп, а у меня по спине забегали мурашки.
- Откуда в тебе столько жестокости, детка? В кого ты такой? Сейчас же их отпусти.
- Нет уж, на этот раз они так легко не отделаются, - неторопливо, словно смакуя
каждый слог, проговорил Терп.
Нас окружили гости, тихонько спрашивая, что происходит. За их спинами я вдруг увидел
Эву. Ладони ее были прижаты к щекам; казалось, она плачет. Но, когда наши взгляды
встретились, попыталась улыбнуться, а потом подняла руку с растопыренными пальцами,
сжала их и снова разжала, будто прощалась со мной или робко о чем-то просила.
Тут появился Константий; на согнутом локте у него болтались две пары боксерских
перчаток.
- От и принес дачникам гостинец, - пропел он с добродушной улыбкой; это,
по-видимому, означало, что он прибыл с подарком для нас, то есть для меня и для Себастьяна,
который продолжал прикидываться самым тупым представителем семейства догов.
- Оу, мэтч, - по-английски удивился один из гостей и пошевелил тоненькими, как
брови, усиками над верхней губой.
Терп бросил мне одну пару. Перчатки упали на островок почерневшего клевера у моих
ног.
- Надевай, - сказал он. - А может, боишься? По сверкающему желтому небу
бесшумно плыл аист. Эва схватилась за трепещущую от порывов предвечернего ветра ветку
сирени. Стиснула ее изо всех сил - только края темных листьев торчали между ее тоненьких
пальцев.
Я поднял перчатки - новехонькие, из темно-коричневой кожи, - надел, засунул шнурки
под манжеты. Внутри захрустел сухой волос или морская трава.
- Можно начинать? - спросил Терп.
- Я запрещаю! - крикнула его мать. - Не люблю жестоких забав. Поиграйте лучше в
крокет или еще во что-нибудь.
- Эпоха спортсменов, дорогая, - сказал один из гостей. - Другие времена. Физическая
сила, честная схватка, состязание отважных.
- Драться без причины? Это же абсурд, - возразила мать.
- Ну как, ты готов? - спросил Терп.
- Готов.
Он подошел ко мне, мы стукнулись вытянутыми руками в перчатках. Потом он отступил
на середину круга и встал в боксерскую позу. Немного необычную, будто со старинной
гравюры. Тогда и я поднял руки и приблизился к нему. Он заплясал на месте, впившись
взглядом в мои глаза; я даже заморгал от растерянности.
- Закрывай низ, - басом шепнул Себастьян.
Я машинально опустил локти, и тут Терп нанес мне прямой удар в лоб. Отпрыгнуть я не
успел, и меня здорово качнуло. По кучке болельщиков пролетел не то шорох, не то
восхищенный вздох.
Терп улыбался одними уголками рта. Я не увидел в этой улыбке ни иронии, ни
высокомерия. Он просто радовался возможности подраться. Меня же его неприятная усмешка
точно парализовала.
- Не зевай, старик, - проворчал Себастьян. - Левой его, левой.
Но как только я собрался ударить, Терп отскочил, и я воткнулся головой в опутанный
паутиной малинник.
- Хи-хи, малинки захотел поесть, - запел Константий. - Там слева больше ягодок,
слышь?
Я опять встал в позицию. Меня уже начинало все это злить: и хихиканье добродушного
старичка, и выпученные глаза гостей, и пружинистые подскоки Терпа.
Но прежде чем я успел приготовиться к защите, Терп налетел на меня и угостил серией
быстрых ударов в желудок. Это звучит красиво, на самом же деле мне еще повезло, что я с утра
ничего не ел. Только немножко забурчало в животе, и я, кажется, поморщился, а Терп опять
кинулся в атаку. Я инстинктивно выбросил вперед руку, услышал глухое пшиканье, будто
кто-то наступил на гриб-дождевик, и увидел, что Терп падает навзничь. Вероятно, я ненароком
здорово ему приложил.
- О-о-о! - вырвалось у болельщиков.
- Кончай его, он ничего не соображает, вон как глаза помутнели, - умоляюще зашептал
Себастьян.
- Хватит, мальчики, довольно! - кричала мать. - Гости же, неловко.
И попыталась схватить за плечо Терпа, который уже опять приплясывал на месте, опустив
руки в перчатках и стараясь расслабить мышцы.
- Отойдите, мама, - повторял он прерывающимся голосом. - Не мешайте.
Я заметил у него на глазах слезы. При этом он так крепко стиснул зубы, что на щеках
вспухли круглые, как пинг-понговые шарики, желваки. Константий хихикал, машинально
повторяя его движения.
Терп бросился на меня. Я увернулся, но он не дал мне ни секунды, чтобы занять
оборонительную позицию. Чуть ли не прижавшись ко мне, принялся молотить кулаками - по
лбу, по макушке, по плечам, по ребрам. Но и я не остался в долгу. На щеках у Терпа вспыхнул
густой румянец, из носа потекла темно-красная струйка.
- Господи Иисусе, кровь! - крикнула мать. - Он его убьет! Прекратите, я приказываю.
- Это я его убью, - зарычал Терп, наваливаясь на меня всем телом.
- Не доглядишь оком, заплатишь боком! - ни к селу ни к городу пропел Цыпа.
Покосившись в его сторону, я увидел, что он воинственно растопырил свои жалкие крылышки.
- Ну потеха, эка сцепились, будто те кабаны, - хихикал Константий, тряся венчиком
серебристых волос. И у него на глазах выступили слезы. Но то были слезы искреннего,
беззлобного веселья.
Мы на секунду оторвались друг от друга. Я с трудом перевел дыхание: в груди застрял
колючий комок.
- Кончай его. Серпом снизу, - шептал дрожащий Себастьян.
Я хотел последовать его совету, но опять услышал глухой звук, будто от растоптанного
гриба-дождевика. Звук быстро оборвался, утонул в странном шуме. Вероятно, в пылу схватки я
треснулся головой о дерево. Хотел обернуться, взглянуть на Терпа, но увидел только
потемневшее небо, почему-то кружащееся, как на карусели.
И вдруг почувствовал на лбу что-то мокрое и шершавое и увидел над собой печальные
глаза и изрезанный морщинами лоб пса-изобретателя, который в прошлой жизни был
лордом-путешественником.
- Один случайный удар, - стонал он, не переставая лизать мой лоб. - Не повезло тебе.
- Что случилось? - тупо спросил я. - Он убежал?
Себастьян махнул лапой, к которой пристали комочки мха:
- Ты проиграл, старик. Получил по мозгам и отключился.
- Что ты несешь? У меня еще полно сил. Где он?
И попытался встать. В дрожащем тумане маячили фигуры расходящихся гостей и Терпа,
которому мать платком вытирала разбитый нос.
Вдруг моей щеки коснулось что-то теплое и нежное, точно согретое солнцем крыло
мотылька. Это была Эва.
- Спасибо, - шепнула она, всовывая что-то мне в руку, с которой сползла перчатка.
Мелькнули черные, испятнанные красными бликами волосы, огромные, словно с иконы,
глаза и дрожащие губы.
- Спасите меня, умоляю. Я умру.
И мгновенно исчезла. Себастьян помог мне встать. С его скорбно поджатых губ то и дело
скатывались капли густой слюны.
- Себастьян, я очень спешу. Помнишь, я шел по делу? - зачем-то сказал я.
И вдруг увидел на потемневшем небе падающую звезду. Я знаю, что никакие это не
звезды, а обыкновенные метеориты, - ну и что? Ведь они помогают исполняться нашим
желаниям. Так что пускай прекрасные сверкающие звезды одна за другой падают с неба и
гаснут над остывающим горизонтом.
Что бы я сделал, если б стал королем? Начал бы, наверно (хоть это и не очень красиво), со
своих родителей, то есть уладил семейные дела. Отца устроил на интересную работу, где он мог
бы использовать свои способности, одновременно получая удовольствие. А наибольшее
удовольствие моему отцу доставляют спортивные соревнования. Так что, пожалуй, я бы
назначил его шефом спортивного телеканала. Мама вела бы хозяйство в моем королевском
дворце. Естественно, ей не придется самой готовить и наводить порядок, она будет только
принимать разных послов и уговаривать их не стесняться и смело угощаться разными
вкусностями. А у Буйвола в школе я бы приказал оборудовать буфет, где было бы всего
навалом. И для таких диковинных собак, как Себастьян, что-нибудь бы придумал, поскольку
люди собак недооценивают и должен же кто-то наконец открыть перед ними все дороги.
А сам я, чтоб никто меня не упрекнул в злоупотреблении своим положением, останусь
жить в нашем доме. Соседи сверху, наверно, немного угомонятся, хотя бы с перепугу. На
службу я бы ездил на трамвае или ходил пешком, зарплату тоже бы себе снизил, чтобы только
на жизнь хватало. На улице все б на меня показывали пальцем: вон какой скромный у нас
король, ни чуточки не зазнался. Если бы на тротуаре кто-нибудь меня толкнул или по
рассеянности задел портфелем, я бы не стал лезть в бутылку и стращать человека. Пускай сам
осознает, как нехорошо поступил, и пусть ему будет стыдно.
В отношениях с заграницей я бы тоже поступал благородно. Никогда бы не оскорблял и
не запугивал своих коллег-монархов. Может, даже иногда прощал бы им какие-нибудь
безответственные поступки. И в результате, наверно, все бы они бегали ко мне за советом и
приглашали для разрешения споров, а я бы судил абсолютно объективно, иногда даже вопреки
собственным симпатиям. Есть тут, правда, одна опасность: как бы они не обнаглели и не стали
надо мной насмехаться на приемах. Это серьезная проблема.
Во внутренней политике я бы тоже многое изменил. Прежде всего, пожалуй, упразднил
тюрьмы: неуютно сидеть на троне, когда кто-то сидит в тюрьме. Хотя, с другой стороны, что
тогда делать с хулиганами, ворами и прочими бандюгами? Над этим тоже придется подумать.
Ну и, конечно, я бы всем все разрешал. Чтоб никто не жаловался на какие-то там запреты.
Правда, у меня самого иногда появляется желание дать пинка в зад, например, лезущему без
очереди нахалу, а уж ткнуть мордой в стол какого-нибудь важного начальника, который
издевается над подчиненными, просто руки чешутся.
Кроме того, когда всем все будет дозволено, в газетах неизбежно станут рисовать на меня
карикатуры, помещать разные стишки и издевательские фельетоны. А у меня такой характер,
что, если хоть один из моих подданных будет мной недоволен, я немедленно подам в отставку.
Честно говоря, королем может быть только тот, кого никогда не терзают сомнения.
Королю лучше всего быть абсолютно уверенным в себе. А чтобы он этой уверенности не терял,
не надо приносить ему книги для чтения, показывать фильмы, даже газеты не надо давать. Ведь
знание, информация, опыт пробуждают в человеке кучу сомнений. Я это по себе знаю.
Я иногда думаю, что бы я сделал, если бы да кабы... но исключительно для того, чтобы
убить время. Уверен, что каждому приходят в голову такие глупые ребяческие мысли, только
никто никогда в этом не признаётся.
Да и зачем мне эта королевская власть? Что бы я от нее имел? Одни заботы и
неприятности, а в результате стыда не оберешься. По правде говоря, быть королем мне совсем
не хочется.
И опять мы вернулись к себе, в наш город, в нашу жизнь. Стояли посреди мостовой, шел
дождь вперемешку со снегом и ледяным ветром. Проезжающие мимо машины смахивали со
стекол снег и воду отчаянно работающими щетками. Водители злобно нам гудели.
Я потянул Себастьяна на тротуар.
- Ну видишь, старик. Один раз попал, - сказал пес-изобретатель, отряхиваясь. - Вот
твоя Вспульная. Как по заказу.
- У меня ухо ужасно горит. Такое ощущение, будто на нем висит полная авоська
продуктов.
- Точно, малость распухло. Ничего, до свадьбы заживет. Ты напоролся на совершенно
случайный удар.
- Называется, глянули одним глазком.
- Только не расклеивайся, старик. В следующий раз мы его так угостим - своих не
узнает. Немного потренируешься, и все. Я тебе покажу парочку приемов.
- Это ты сейчас такой умный. А там прикидывался дурачком.
Себастьян опечалился. Укоризненно глядел на меня своими глазищами, пожалуй чересчур
красивыми для такого зверя, и даже перестал стряхивать крупные капли, скатывающиеся со лба
на черный нос.
- Ну что я мог, старик? - наконец жалобно пробормотал он. - Кто меня воспринимает
всерьез? Э, говорить не хочется.
- Она мне кое-что дала.
- Кто? - насторожил уши Себастьян.
- Ну кто? Может, английская королева?
- Чего ты сразу заводишься? - Себастьян переступил с одной пары лап на другую. Я
готов был поклясться, что он покраснел, хотя собаки не умеют краснеть. Но какие-то перемены
с его физиономией явно произошли, и это можно было смело назвать собачьим румянцем. -
Где эта штука? Не потерял?
Я разжал мокрый кулак. На ладони лежал старый железнодорожный билет, немного
потертый, словно с начала до конца долгого путешествия провалялся в кармане. Себастьян
подошел ко мне вплотную и затаил дыхание.
- Железнодорожный билет, - произнес он наконец дрожащим басом.
- Точно. Из Вены в Варшаву.
- Нет, наоборот, старик. Из Варшавы в Вену.
- Какая разница. Посмотри, дата стерлась.
- Все равно видно, что очень старый. Гляди, какие старомодные буквы.
- Зачем она мне его дала?
Себастьян долго молчал, а потом сказал тихо:
- Может быть, чтобы помнил.
- Что?
- Ничего. Просто помнил, что она ждет. Какой-то тип в плаще "болонья" нарочно со
злостью толкнул Себастьяна:
- Нашли место трепаться.
Дождь прекратился. Подъехала мусорная машина. Мусорщики принялись выкатывать из
ближайшей подворотни железные контейнеры, которые с диким грохотом заглатывала
огромная цистерна.
- Дай мне это, старик, - шепнул Себастьян.
- Да ты немедленно потеряешь.
- Не потеряю. Слово джентльмена.
- Тебе некуда спрятать.
- Засуну за ошейник.
- Пусть лучше будет у меня. Я в любой момент могу тебе его показать.
- Только не посей, старик.
- Подумаешь, драгоценность.
- Знаешь, мне пора идти. Я ведь только на минутку выскочил в киоск за газетами.
- Ну тогда пока.
- Обиделся, старик?
- Ладно, беги, не то примерзнешь к тротуару.
- Мне прийти?
- Конечно.
- Может, завтра?
- Давай завтра.
- Я тебя полюбил, старик, - сказал Себастьян и осекся. Хотел еще что-то добавить,
похоже, какая-то фраза уже вертелась у него на языке, но только капелька слюны скатилась с
отвисшей нижней губы. Повернулся и побежал неуклюжей трусцой в глубь улицы, огибая
прохожих.
Я сразу нашел дом номер тринадцать. В подъезд все время вбегали и выбегали люди, у
края тротуара д
...Поділитися у соцмережах
