Жанр: Фантастика
Зверочеловекоморок
... помощь". Живет он один и уже совсем
старый. А болезнь его - страшный паралич, а может, военная контузия. И когда он так идет,
извиваясь всем телом и выбрасывая в стороны негнущиеся ноги, кажется, что по улице
движется печальная процессия боли, отчаяния, человеческого горя.
- Не забывай нас, Цецилия, - сказал наконец отец неестественно бодрым тоном. -
Присылай время от времени из большого мира друзьям в далекую провинцию какой-нибудь
сувенир.
- Знаешь, ты все-таки полный идиот, - загремела Цецилия, расправляя свои и без того
безукоризненно прямые плечи. - Еще неизвестно, поеду ли я вообще. Какие мне предложат
условия, смогу ли я жить среди этих янки? Все не так просто. Не забывай, что я уже не девочка.
- Ах, Цецилия, - льстиво возразила мама, - не тебе говорить о возрасте. Посмотри на
себя в зеркало.
- Это верно, - ухмыльнулась Цецилия. - Сегодня в очереди какой-то идиот обратился
ко мне "девушка". А я его еще отчихвостила.
- Да, да, - вздохнул отец. - Скоро ты нас забудешь, даже на письма отвечать
перестанешь. Такова жизнь.
- Перестань молоть чепуху! - рявкнула Цецилия. - Ты меня вообще не знаешь. С
вашими куриными мозгами такого человека, как я, не понять.
- Может, выйдешь за какого-нибудь миллионера, - расфантазировалась мама. -
Поселишься во дворце на берегу Тихого океана, среди пальм и огромных кактусов...
- Позолоченный "роллс-ройс" будет ждать тебя перед террасой дворца, - подхватил
отец. - И вы отправитесь в кругосветное путешествие.
- Прославишься, познакомишься со знаменитыми людьми, - продолжала перечислять
мама. Так они вроде бы шутили, но шутки получались какие-то невеселые.
- Замуж? Никогда. Ни за какие шиши. Удел интеллигентного человека - одиночество.
- И это она говорит нам, неудачникам, остающимся прозябать в провинции, - якобы
смиренно вздохнул отец. - Погоди, попадешь в большой мир, переменишь мнение.
- Я никогда своего мнения не меняю. Мы не первый день знакомы, и ты прекрасно
знаешь, что миллионы и слава для меня ничто, ни вот столечко. - И она показала отцу
аккуратно подпиленный ноготь.
- Поглядим, время покажет, - улыбался отец, но уже не косился на экран, с которого
призывали готовиться к весеннему севу.
- Я своих друзей не забываю. И заявляю вам с полной ответственностью, что, если
только поеду, еще в этом году приглашу к себе Петра на каникулы. Слышишь, Петр, ну чего ты
прилип к окошку? Хочешь ко мне в Америку?
- Кто б не хотел, - тихо сказала мама.
- Помолчи, я его спрашиваю. Оглох?
- Я слушаю.
- Хочешь приехать ко мне на каникулы?
А я в этот момент и сам не знал, хочу ли поехать на каникулы в Калифорнию. Наш
сосед-калека враскорячку, с трудом переставляя костыли, брел по снежному месиву к подъезду.
Цецилия побагровела от гнева. На ее длинной шее вспухли белые веревки жил; на меня
она смотрела взглядом хищной птицы. И я сказал, перемогая хрипоту:
- Хочу.
- Вижу, большого желания у тебя нет.
- Я очень хочу побывать в Калифорнии.
И явственно услышал, как родители вздохнули с облегчением.
- Если эта комета в нас не врежется, - вполголоса добавил отец.
Потом Цецилия ушла, поскольку спешила за какой-то анкетой, которую надо было срочно
заполнить. Она еще что-то прокричала с лестницы, потом, вероятно уже внизу, отчитала нашего
дворника за то, что тот не убирает снег, наконец вылетела на улицу и принялась ловить такси,
отчаянно махая рукой каждой проезжающей мимо машине, а машины с перепугу резко
тормозили, и их заносило.
Мы все сидели молча, только телевизор без устали тараторил о каких-то невероятных
достижениях современного сельского хозяйства.
- Вот тебе, - вдруг глухо произнес отец. От их, то есть его и маминого, деланого
оживления не осталось и следа. - Каждый в конце концов дожидается своего.
И опять замолчал. Мама собирала чашки.
- Охота жить пропадает, - сердито добавил он.
- Ей легко... Одна, детей нет, может в любой момент принять самое рискованное
решение.
- Знаешь, у меня такое чувство, будто меня вытолкнули из жизни. Ты не представляешь,
что со мной творится.
- Не думай об этом. Зачем раньше времени отчаиваться? Все проходит, и это недоброе
время пройдет.
- Я уже боюсь встречать на улице знакомых. У всех какие-то планы, какие-то
возможности, перспективы, а у меня что?
- Найдешь ты работу, увидишь. Может, даже лучше прежней.
- Нет, нет. Что-то в моей жизни сломалось. Не забывай, мы уже не молоды. Знаешь, меня
теперь не оставляет мысль, что все хорошее позади, а впереди только наклонная плоскость.
- Потому что ты сидишь дома и ноешь. Сходи куда-нибудь, развейся, перестань об этом
дуг мать.
Отец помолчал, и в этом его молчании было что-то странное, ожесточенное.
- Меня пугает жизнь, которую осталось прожить.
- Ох уж эти твои страхи!
- Нет, ты ничегошеньки не понимаешь! - с неожиданной злостью бросил отец. - Чего
я в жизни добился? Разве я не старался? Недосыпал, недоедал... А что толку?
- Другим еще хуже. Сколько на свете одиноких несчастных людей. И живут как-то.
- Утешила, - фыркнул отец.
- Петр, - сказала мама. - Пойди к Зосеньке в комнату и выгляни во двор. Может,
кто-нибудь из ребят гуляет. Вышел бы, подышал свежим воздухом.
А я все еще ломал голову над тем, как распорядиться своими шестьюдесятью злотыми. К
тому же надо было прислушиваться к телефонным звонкам. Вдруг со студии все-таки позвонят.
Хотя отец прав, когда говорит о невезении. "Интеллигентным людям не должно везти", - как
будто произнес кто-то голосом Цецилии. Пожалуй, заработанные деньги пока нужно просто
отложить. Похоже, отец перестал ждать комету. Странно. Ведь именно сейчас это было бы для
него избавлением.
Во дворе ничего заслуживающего внимания я не увидел. Отец Буйвола стенал над своей
машиной, стоявшей на ободах в довольно глубоком снегу, Субчик, как каждый день, колотил
футбольным мячом об стену, малыши лепили снежную бабу, которая быстро таяла. Я - безо
всякого, честно говоря, интереса - вытащил из-под матраса дневник пани Зофьи и раскрыл его
на последней странице, по краям разрисованной какими-то цветами и травами.
"Мы с Зютой пошли в театр (дальше что-то было старательно зачеркнуто). Сидели на
очень хороших местах, потому что Зютин отец работает в муниципалитете. Мальчишки из
тринадцатого лицея беспрерывно бросали в нас с балкона фантики от каких-то идиотских
конфет. Наверно, Зюта их провоцировала своим кретинским хихиканьем, она все время
хихикает, не удержалась даже, когда ей выдали аттестат, где было написано, что она остается
на второй год.
И тут вдруг наступила эта минута, этот, наверно, самый важный в моей жизни момент.
Переломный! Кто б мог подумать. Мне ни капельки не хотелось идти в театр. Тоска, не
сравнить с кино или телевидением. Итак, пурпурный свет на занавесе погас, как будто
оборвалась моя прежняя жизнь.
И я увидела на сцене Его. Никогда раньше я Его не видела, но сразу почувствовала укол в
сердце и чуть не вскрикнула, но только схватила за руку Зюту, которая все не могла
успокоиться и продолжала хихикать. Он заговорил звучным мужским голосом, откинув назад
голову с длинными золотыми волосами. Сколько в этом было гордости, силы, решительности!
А его партнерша, старая мымра, притворялась, что вовсе Его не слушает. Теперь, когда я знаю о
Нем все, меня это нисколько не удивляет. Потому что она - Его жена. По словам Гражины,
сущая ведьма. Весь театр ее ненавидит. А Гражина не сплетница. Ее дядя в этом театре
декоратор. Так что Он, кажется, ужасно несчастлив (естественно, не Гражикин дядя).
Я купила Его пластинку. Стихи разных поэтов. Когда мне плохо, когда накатывает хандра,
я ставлю пластинку и слушаю Его металлический голос, в котором отражается целая гамма
глубоких чувств. И тогда мне кажется, что Он обращается только ко мне, одной-единственной,
и ужасно хочется Его утешить, погладить Его волнистую шевелюру строптивого мальчишки. Я
поймала себя на том, что вслух разговариваю сама с собой. А вчера ночью проснулась и ни с
того ни с сего разревелась".
Открылась дверь. Я едва успел сунуть дневник обратно под матрас. На пороге стояла пани
Зофья в своем дурацком платье длиной с мужскую жилетку. Лицо ее под пышным начесом
было бледным, как у привидения.
- Ты, хам! - крикнула она. - Кто тебе разрешил рыться в моих вещах?
Объяснить, что я без злого умысла, что я прекрасно понимаю людские слабости и
сочувствую ей, я не успел. Пани Зофья дала мне такого пинка, что я вылетел в коридор.
Дверь, вся потрескавшаяся от ее приступов бешенства, с громким стуком захлопнулась. А
я, поднимаясь на ноги и потирая ушибленные места, с горечью подумал, что вот уже и пани
Зофья перестает ждать комету.
На улице зажглись фонари. Снег почти совсем растаял. А тот инвалид, страшно дергаясь,
опять куда-то побрел. Может, в аптеку за лекарством или к старым знакомым за помощью.
Мне вдруг пришло в голову, что вы фактически не знаете моего отца. Наверно, у вас
сложилось впечатление, что он с утра до ночи сидит перед телевизором и ноет, жалуется на
судьбу или читает нравоучения детям. В общем, ничем не примечательный, задерганный,
усталый, немного занудный родитель.
А отец мой, если хотите знать, очень высокий, выше других по крайней мере на
полголовы, и потому на улице его всегда видно издалека. Глаза у него такие, что я сразу
понимаю, когда отец шутит, каким бы серьезным тоном он ни говорил. Губы немного
странные, как будто блуждающие: то они под носом, то переползают вбок, на щеку. Но нельзя
сказать, что это некрасиво, наоборот, весело и забавно. Когда рот перемещается на щеку, мама
начинает смеяться и целует отца, так как это означает, что он сердится, хотя по-настоящему
мой отец не сердится никогда. И вообще, все говорят, что отец у меня красивый, и
восхищаются им. Даже Цецилия, которой никто и ничто не нравится.
Мой отец - человек универсальный. Кажется, перед войной он почти закончил
консерваторию и был чемпионом Польши по плаванию, конечно среди юниоров. Ну, может, не
чемпионом, но в спортивных газетах его фамилия упоминалась. Только потом, из-за этой
войны, которую никто не может забыть, из-за этой страшной войны все пошло кувырком, и
отец стал заниматься счетными машинами, к которым большой любви не питает.
Я сознательно говорю "отец", а не "папа", "папочка" или "папуля". Не люблю телячьих
нежностей. Да и отец стесняется меня целовать и никогда не называет "зайчиком", "малышом"
или "солнышком". Вообще делает вид, будто меня не замечает.
А ведь я все прекрасно помню. Помню, как он носил меня на закорках, как ночью
смазывал фиолетовым лекарством десны, когда ко мне прицепилась какая-то гадость под
названием молочница, как, когда меня сбила машина, не смог удержаться от слез, узнав, что все
обошлось и ничего мне не будет. Я на удивление хорошо все помню. Хотите верьте, хотите нет,
но я даже помню, как появился на свет, то есть родился. Скажу вам больше: мне кажется, что я
существовал и до рождения и кое-что смутно запомнил. Но возможно, все это влияние
Себастьяна.
Отец у меня очень нервный. Даже когда сидит перед телевизором, ерзает на стуле, будто
кто-то его кусает. Ходит очень быстро, так быстро, что даже мама за ним не поспевает.
Прочитывает все газеты, смотрит все футбольные матчи, вечно бежит куда-то, спешит на
какие-то встречи, но я знаю: все это не от нечего делать. Что-то его гонит по жизни. Какая-то
мысль, которую он ото всех скрывает, какое-то предчувствие, которым не решается с нами
поделиться, какой-то однажды к нему прицепившийся страх.
Я люблю рисовать отца. Изображаю его в разных видах: то старинным рыцарем, то
пиратом, то индейцем или даже космонавтом. Мои рисунки мама пришпиливает к стене. Отец
даже не подозревает, что это он; мама, кажется, догадывается. Опять поднялся ледяной ветер.
Он хозяйничал на балконе, теребя бельевые веревки, переворачивая цветочные горшки и
разбрасывая старые игрушки. Заморозил капли дождя на стеклах, и их крохотные тени, точно
пауки, целым скопом забегали по стене. А у меня из головы не шел тот инвалид. Какой-то
смутный страх перед долгими мучениями отгонял сон, едва я закрывал глаза.
Но наконец я заснул, и мне приснился Терп. Мы стояли на песчаном холме, поросшем
серебряной, острой как бритва травой, а обе девочки, Эва и та, в джинсах, уходили от нас в
море, все дальше и дальше. Откуда-то набежали высоченные, с пенными шапками волны,
девочки расцепили руки, мы бросились им на помощь, и вдруг все преобразилось. Но как, в
какой момент, я не уловил. Может быть, одновременно мне снилось что-то еще -
несущественное, обрывочное, неинтересное.
Теперь мы были в каком-то огромном явно заграничном городе. Сверкали неоновые
рекламы, по широкой улице мчались автомобили с зажженными фарами. Встречные потоки
огней сливались не то в бесконечный ковер, не то в двухцветное бело-красное знамя. А мы на
все это смотрели немного сверху, вероятно с высокой террасы или с башни. "Мы должны раз и
навсегда помириться, - говорил Терп. - Ты же мой единственный брат". Мне хотелось ему
сказать, что никакого брата у меня нет, я прекрасно помню. Но он, видно, почувствовал, что я
растерялся, и положил руку мне на плечо. "Знаешь, я искал тебя по всему свету. Но ты
спрятался". - "Никуда я не прятался, просто пани Зофья запретила мне выходить из дома.
Пани Зофья влюблена в актера, у которого жена - ведьма". - "Теперь все изменится. Мы
всегда будем вместе". - "А Эвуня? Та девочка в белом?" - "А ее вообще никогда не было.
Все придумал этот глупый пес. Доги - самые глупые из собак". - "Ты слишком поздно меня
нашел. Я скоро умру. Мы больше никогда не увидимся". Терп засмеялся; лицо у него было не
злое и совсем не чужое. "Я всегда буду там, где ты".
И тут мне опять показалось, что я слышу рокот морских волн. Но это кричали или
жалобно пели люди, жители огромного города. Я посмотрел туда, куда смотрели они. Весь
горизонт на западе был озарен то ли полярным сиянием, то ли гигантским заревом. Свет,
призрачно мерцая, приближался к нам. "Астероид, комета, которую все ждут", - сказал я, и на
этом сон кончился.
На дворе было еще серовато. Дом спал, только соседи с верхнего этажа уже топали над
головой, переставляли мебель, что-то пилили, долбили стены. Я долго мучительно избавлялся
от этого сна, вспоминая всю свою жизнь. И лишь звяканье бутылок, которые разносил
молочник, меня успокоило.
Я, конечно, не верю в сны. То есть верю, - нельзя не верить, если они снятся почти
каждую ночь. Я не верю в их значение и в тайны, которые в них якобы заключены. Про сны я
прочитал десятка полтора толстых книг. И между нами, пока какой-нибудь умник не вздумал
подслушивать: что ни говори, а концы с концами не сходятся. Где-то ведь я в своих снах
бываю, в этом сомнений нет, но где? Откуда появляется Терп, какой путь проделывает и куда
возвращается? Я же помню каждую его гримасу, каждую вспыхивающую в глазах искорку,
каждую улыбку, которая пусть загадочная, пусть ни на что не похожая, но его и только его.
В дверь постучали. У меня забилось сердце: вот оно, продолжение моего странного
приключения. Поспешно на себя что-то накинув, я, пока не проснулись домашние, выскочил в
прихожую.
На пороге стоял Себастьян и страшно дрожал - не то от холода, не то от волнения.
- Билет у тебя, старик?
- У меня. А что?
- Быстро давай сюда. Я всю ночь не спал.
Я нашарил в кармане картонный прямоугольник. Себастьян буквально вырвал его у меня
и стал разглядывать своими слезящимися, большими, как сливы, глазами. При этом он топтался
на месте, норовя повернуться к тусклому свету, сочившемуся из окна.
- Ну конечно, - проговорил он сдавленным голосом. - Надо немедленно туда
отправляться.
- Да ведь на билете ничего нет. Даже дата стерлась. Опять небось налакался валерьянки?
Дог посмотрел на меня умоляюще. Только теперь я заметил на его черной морде, вокруг
слюнявых губ, клочки белых, а точнее, седых волос. Себастьян был уже не первой молодости.
- Не будем терять время, старик. Каждая минута дорога. А может быть, ты не хочешь?
- Знаешь, что я думаю, Себастьян?
- Что? - спросил он, нетерпеливо переступая с одной пары лап на другую.
- Что все это обман. На самом деле нету никакой зеленой долины и золотой усадьбы, нет
ни Терпа, ни Эвуни.
- Да ты же сам там был.
- Кто его знает? Может, мне почудилось. Может, это какое-то внушение или гипноз.
Может быть, я просто не по годам развитый впечатлительный мальчик с буйным
воображением.
- Старик, я тебя хорошо знаю. И сознательно открыл тебе тайну, потому что изо всей
этой ребятни у тебя единственного варят мозги. Я уже не молод. Рассказывать сказки - не мое
хобби.
- Но стоит мне хорошенько подумать, и я понимаю: что-то тут не так. Учти, я ведь
занимаюсь в кружке теоретической физики.
- Я же тебе объяснил, в чем вся штука. Когда-нибудь и другие до этого дойдут. Впрочем,
я не настаиваю. Вольному воля.
Но говорил он как-то не очень уверенно и смотрел на меня собачьим взглядом, в чем не
было бы ничего удивительного, если б собачьим взглядом смотрела обыкновенная собака.
Поколебавшись, я сказал:
- О'кей, Себастьян. Вперед.
- Thank you, - коротко, с явным облегчением ответил он.
- Но куда бы нам спрятаться?
- Зачем прятаться? Жаль время терять. И здесь неплохо.
И уставился мне в глаза. Я все же немного на него злился, и, видно, что-то внутри меня
противилось - я еще долго слышал шум ветра, стоны каких-то дверей, рычание первых
автомобилей и приглушенный детский плач за стеной.
А там еще не кончился тот вечер. Небо было усыпано звездами; несметные их количества
мерцали в синеватой черноте. Время от времени то одна, то другая скатывалась вниз и гасла
над светлой полосой, изгрызенной неровной линией горизонта. Все мы, конечно, прекрасно
знаем, что это метеориты, но приятнее считать, что звезды: ведь падающая звезда обещает
исполнение желаний.
Ноги утопали в мокрой от обильной росы траве. По больному уху кто-то полз - жучок
или букашка, но вначале мне показалось, что это кровь пульсирует в распухшем ухе. Вокруг
оглушительно стрекотали сверчки; трудно было поверить, что это маленькие насекомые, а не
мощный электронный ансамбль. Кто-то шел по газону; наверно, Себастьян, подумал я, но это
был человек; он покашливал и что-то протяжно бормотал себе под нос или негромко напевал, а
следовательно, мог быть только Константием, серебристым старцем, дожидающимся
возвращения своего строптивого внука Винцуся.
- Быстро за мной, - взволнованно и глухо, точно со дна колодца, прорычал Себастьян.
И торопливо зашагал вперед по откуда-то известной ему дороге. Я бежал за ним;
унизанные холодными капельками ветки хлестали меня по лицу. Вскоре мы остановились на
краю обрыва. Я подумал, что Себастьян решил передохнуть. Но он настороженно
осматривался, прислушивался, принюхивался, почти касаясь вывалившимся из пасти языком
черной земли. Видно, мои глаза уже немного привыкли к темноте, потому что я убедился, что
не такая уж она непроглядная и еще можно различить очертания отдельных деревьев, кустов и
даже больших камней.
Невдалеке кто-то смеялся, кто-то кого-то негромко звал, булькала, точно под ударами
весел, вода. В крутой стене глиняного обрыва, над которым мы стояли, чернели таинственные
отверстия - ласточкины гнезда. Далеко внизу мерцала река; в это мерцание погружались и
снова выныривали какие-то чудовища. Иногда мелькало светлое пятно человеческой руки, ноги
или выпяченного зада. Я сразу, будто эта картина была откуда-то мне знакома, догадался, что
пастухи купают в реке лошадей. А кричат и неестественно смеются они потому, что
поблизости, в излучине, купаются девушки. Я даже разглядел их фигуры, потому что
некоторые из скромности не сняли белых рубашек.
Себастьян вдруг залаял. Лаял он мрачно, громким басом, как обыкновенная цепная
дворняга. И мне вдруг показалось, что это вовсе не мой пес-изобретатель, бывший
путешественник с изысканными манерами, а кто-то чужой и дикий.
- Себастьян! - со страхом тихо позвал я. Он на минуту умолк и спросил с досадой:
- Чего тебе?
- Нет, ничего. Чудно здесь как-то.
Себастьян снова попытался залаять, но тщетно: то ли сбился с ритма, то ли забыл, как это
делается, - и протяжно, хрипло завыл. Я невольно взглянул на небо, ожидая увидеть полную
луну, однако ни следа, ни хотя бы намека на луну не обнаружил. Такая уж она была, эта
августовская ночь, - на редкость звездная, но безлунная.
- Я здесь, - тоненько сказал кто-то.
Это была Эва. Она стояла за нами в своем белом платье, держа в руке белые туфельки, и
тяжело, точно после долгого бега, дышала.
- Ну наконец-то, слава богу, - задрожав всем своим могучим телом, сказал
Себастьян. - Вы готовы?
- Сама не знаю, - неуверенно проговорила Эва. - Может, я делаю глупость?
- Бежать. Бежать, пока не поздно, - зарычал Себастьян. - Мало вы настрадались?
Сколько можно томиться в неволе? - мягче добавил он.
- Тсс, внимание, - прошипел я, потому что рядом раздались странные звуки.
- Лошадей из реки выводят, - сказал Себастьян, настороженно шевеля ушами.
Действительно, вскоре послышался мерный топот стреноженных лошадей; казалось,
кто-то раскачивает гигантскую колыбель.
- Ну, в путь, ночи теперь короткие, - приказал Себастьян. - Ты иди последним и
оберегай нашу даму.
- Куда мы идем? Я боюсь темноты и вообще... - шепнула Эва.
- В город. Там чего-нибудь придумаем.
Мы стали спускаться по пологому склону. Себастьян поминутно останавливался и
поджидал нас, потому что мы то и дело запутывались в кустах и высоких травах.
- Ему можно доверять? - тихо спросила Эва.
- Кому?
- Ну псу этому. Какой-то у него подозрительный вид.
- Он в предыдущем воплощении был лордом-путешественником. Получил прекрасное
воспитание. Вы разве его не знаете?
- Тут столько разных тварей вертится...
- А Себастьян вас давно знает. Это он организовал побег.
Эва внимательно посмотрела на покачивающийся перед нами могучий корпус Себастьяна
Пес-изобретатель ступал очень осторожно, придерживая своими огромными, типично
английскими зубами мокрые ветки, чтобы они не хлестали Эву.
- Ах, если бы папа был с нами, - вздохнула Эва. - Мой папа - астроном. Я родилась
на южных островах, мама тоже оттуда. Вы, наверно, обратили внимание на мои глаза. Там у
всех такие. Мама умерла, когда я была совсем маленькая, - не вынесла здешнего климата. И
теперь мы одни на свете. Но вам до этого нет дела.
Ее слова меня укололи, и я невольно спросил:
- А какова общая масса вашего солнца?
- Почему нашего? Ведь оно и для вас светит.
- Простите. Я оговорился.
- Не знаю. Папа бы вам сказал. Но папа сейчас ужасно далеко, кажется на Северном
полюсе. Изучает солнечную корону.
Мы чуть не наткнулись на Себастьяна, который остановился, вытянув шею, у какого-то
полуистлевшего забора.
- Внимание. Соблюдать осторожность, - беззвучно шепнул он.
Перед нами были невысокие раскидистые деревья. Казалось, на них напялили белые
гетры, но то был всего лишь большой старый сад с побеленными для защиты от вредителей
стволами. В его темной глубине через равные промежутки времени раздавалось какое-то
постукиванье.
- Это сторожа колотят палками по деревьям - отпугивают воров, - еще тише
прошептал Себастьян.
Эва ощупью нашла в темноте мою руку. Я почувствовал в своей ладони тоненькие, слегка
дрожащие пальцы.
- Как я ненавижу эту проклятую долину.
- Почему? Здесь очень красиво. Я когда-то страшно по ней тосковал.
- Как вас зовут?
- Петр.
Эва немного помолчала. Себастьян встревоженно за нами наблюдал.
- Странно, - наконец вздохнула она.
- Что странно?
- Имя Петр - перевернутое Терп.
- Ну не совсем, - сердито пробормотал Себастьян. - Хватит разговаривать. Вы
когда-нибудь сдвинетесь с места? Зря теряем время.
И принялся тщательно обнюхивать какие-то высокие растения, которые вполне могли
быть крапивой. Потом припал к земле и медленно пополз в глубь сада.
- За нами кто-то идет, - сообщил он скорее самому себе, чем нам.
Эва еще сильней вцепилась в мою руку. На цыпочках, затаив дыхание мы бесшумно
крались за псом-изобретателем. Миновали шалаш сторожей и выбрались из сада на межу, по
обеим сторонам которой росло что-то высокое, возможно кукуруза или горох. Над головой
назойливо звенели комары - как-то плаксиво, словно жалуясь, что хотят, но никак не могут
заснуть.
- Ну вот, - хрипло пробормотал Себастьян. - Здесь нас никто не увидит. Незачем
держаться за руки.
- А я так увереннее себя чувствую, - сказала Эва.
Себастьян задумался, печально глядя на межу.
- Но это стесняет движения.
- Я лучше знаю, что меня стесняет. Себастьян хотел почесать за ухом (у него это
обозначало смущение), но только бессильно уронил лапу в траву и, ничего больше не сказав,
пошел вперед.
- Я все время о вас думала, - шепнула Эва, когда мы двинулись следом за Себастьяном.
У меня перехватило дыхание.
- Я тоже, - невнятно пробормотал я.
- Правда? - Она крепко сжала мою руку. - Ох, как я рада.
Опять Себастьян загородил нам дорогу.
- Господи, я ведь просил не разговаривать, - недовольно буркнул он.
- Мне никто не имеет права приказывать.
- Простите, если я что-то не то сказал. Но от осторожности зависит наша жизнь.
- Мне на свою жизнь наплевать. Себастьян только тяжело вздохнул, но, когда я с ним
поравнялся, довольно больно толкнул меня своим костлявым бедром. Он даже ухом не повел,
когда через секунду в этой кукурузе или горохе что-то тяжело плюхнулось на землю, а потом
раздались негромкие звуки, похожие на сдавленные проклятия.
Некоторое время мы шли молча, а над нами поминутно загорались и гасли падающие
звезды.
- Я страшно болела, очень долго, - вдруг шепнула Эва. В темноте сверкнули две точки.
Это были ее глаза. - Они говорят, что поэтому так меня берегут. Они ужасные, оба. Даже не
знаю, кто хуже.
- Не думайте об этом. Нам бы только добраться до города.
- Вы меня возьмете с собой? Вам можно доверять? - Она опять стиснула мою руку.
- Да. Нам можно доверять.
- А где вы живете?
Я немного растерялся, не зная, что ответить. Какие-то жуки, но не майские, дру
...Поділитися у соцмережах
