Жанр: Фантастика
темная башня 7. Темная башня
...тся в силе.
Он быстро кивнул. "Довольный тем, что я не стала убеждать его передумать, - сердито
подумала Детта. - И этот белый старикан тоже, похоже, доволен!"
"Заткнись", - предложила ей Сюзанна и, вот уж чудо, Детта заткнулась.
18
Но, когда ночь сменилась днем (при свете они увидели, что неподалеку, примерно в
двух милях, пасется приличных размеров стадо банноков), она позволила Детте вернуться.
Более того, передала Детте бразды правления. Так было проще, менее болезненно.
Именно Детта снова оползла лагерь, последний раз вдыхая воздух этого мира, вбирая его в
память. Именно Детта оползла дверь, сначала по часовой стрелке, потом против, и ничего
не увидела с другой стороны. Патрик подошел к ней, потом Роланд. Юноша издал крик
удивления, увидев, что двери нет. Стрелок промолчал. Ыш подошел к тому месту, где
стояла дверь, принюхался... а потом прошел сквозь нее, через то самое место, где стояла
дверь, если смотреть на нее с другой стороны. "Если бы мы были там, - подумала Детта, -
то увидели бы, как он проходит сквозь дверь, прямо-таки фокус в цирке".
Она вернулась к Хо-3, потому что еще раньше решила въехать в дверь на скутере. При
условии, что та откроется. Все происходящее обернулось же жестокой шуткой, если бы
дверь не открылась. Роланд хотел помочь ей забраться на сидение. Она оттолкнула его
руки и забралась сама. Нажала красную кнопку у руля, электрический мотор скутера
тихонько загудел. Игла, показывающая зарядку аккумулятора, все еще покачивалась в
зеленой зоне. Она повернула дроссель на правой ручке и медленно покатила к закрытой
двери с марширующими по ее поверхности символами, совокупность которых означала:
"НЕНАЙДЕННАЯ". Остановилась, едва не коснувшись двери крылом переднего колеса.
Повернулась к Роланду с искусственной улыбкой на лице.
- Вот и все, Роланд. Я говорю тебе, прощай. Долгих дней и приятных ночей. Желаю
тебе дойти до Башни и...
- Нет, - оборвал он ее.
Она посмотрела на него. Детта посмотрела на него, ее глаза сверкали и смеялись.
Предлагая выгнать ее теперь, когда она была у руля. "Давай, хонки, посмотрим, что ты
сможешь сделать".
- Что? - спросила она. - Что у тебя на уме, большой мальчик?
- Я не попрощаюсь с тобой, какая ты сейчас, после всего того, через что мы прошли, -
ответил он.
- Что ты хочешь этим сказать? - спросила Сюзанна, только с интонациями Детты.
- Ты знаешь.
Она вызывающе покачала головой. "Не знаю".
- Во-первых, - он взял ее левую, всю в мозолях руку в свою правую, изуродованную, -
есть еще один, кто тоже должен выбрать, уйти ему или остаться, и я говорю не о Патрике.
На мгновение она не поняла. Потом посмотрела вниз, увидела пару глаз с золотым
ободком, пару стоящих торчком ушей, и до нее дошло. Она забыла про Ыша.
- Если его попросит Детта, он точно останется, потому что никогда ее не любил. Если
попросит Сюзанна... ну, тогда не знаю.
Этого хватило, чтобы Детта ушла. Она, конечно, еще вернется, Сюзанна теперь
понимала, что ей никогда не удастся полностью избавиться от Детты Уокер, и ее это
вполне устраивало, больше она не хотела от нее избавляться, но тут она ушла.
- Ыш? - мягко спросила она. - Ты пойдешь со мной, сладенький? Возможно, мы снова
найдем Джейка. Может, не совсем такого же, но все-таки...
Ыш, которые во время их похода по Плохим Землям, Белым Землям Эмпатики и
равнине практически не произнес ни слова, теперь заговорил.
- Эйк? - в голосе его слышались вопросительные нотки, словно он не очень-то помнил,
о ком речь, и у Сюзанны защемило сердце. Она обещала себе не плакать, и Детта
гарантировала, что она не будет плакать, но Детта ушла, и глаза вновь наполнились
слезами.
- Джейк, - повторила она. Ты помнишь Джейка. Сладенький, я знаю, что помнишь.
Джейка и Эдди.
- Эйк? Эд? - в голосе прибавилось уверенности. Ыш помнил.
- Пойдем со мной, - позвала она его, и Ыш двинулся к ней, словно хотел запрыгнуть на
сидение. А потом, понятия не имея, для чего она это говорит, Сюзанна добавила. - Есть и
другие миры, помимо этих.
Ыш остановился, как только эти слова слетели с ее губ. Сел. Когда поднялся снова, в
ней колыхнулась надежда: может, у них будет маленький ка-тет, дан-тете-тет, в том НьюЙорке,
где люди ездят на "такуро спирит" и фотографируют друг друга, пьющих "Нозз-АЛа",
камерами "Шиннаро".
Но вместо того, чтобы подойти к ней, Ыш вернулся к стрелку и сел около его
потрепанного сапога. Они отшагали много, эти сапоги, очень много. Мили и колеса,
колеса и мили. Но теперь им осталось пройти совсем ничего.
- Олан, - сказал Ыш, и окончательность принятого решения, которая прозвучала в
голосе, тяжелым камнем привалилась к ее сердцу. Она с горечью повернулась к человеку
из глубокой древности, с большим револьвером на бедре.
- Вот. Ты тоже владеешь колдовством, не так ли? Всегда владел. Сподобил Эдди на
одну смерть, а Джейка - так на две. Теперь очередь Патрика и даже ушастика-путаника.
Ты счастлив?
- Нет, - ответил Роланд, и она поняла, что так оно и есть. Верила, что никогда не
видела такой грусти и такого одиночества, написанных на человеческом лице. - Никогда я
не был так далек от счастья, Сюзанна из Нью-Йорка. Ты передумаешь и останешься?
Пройдешь со мной последний кусочек пути? Тогда я буду счастлив.
На какое-то ужасное мгновение она подумала, что пройдет. Отвернет переднее колесо
скутера от двери, которая обеспечивала только одностороннее перемещение и ничего не
обещала, и поедет с ним к Темной Башне. Пройдет еще день. Они встанут лагерем ближе
к вечеру, а завтра прибудут к конечной точке своего долгого похода на закате, как он и
хотел.
Потом она вспомнила сон. Поющие голоса. Молодого человека, который держал в руке
чашку горячего шоколада, хорошего шоколада, с толикой сливок поверху.
- Нет, - ответила она. - Я готова рискнуть и пройти сквозь дверь.
На мгновение решила, что он не будет создавать ей трудностей, разом согласится и
отпустит ее. Однако, его злость... нет, отчаяние, прорвалось наружу.
- Но ты не можешь быть уверена! Сюзанна, вдруг сон этот - чей-то трюк и колдовство?
Вдруг то, что ты увидишь, когда дверь откроется, не более чем мираж? Вдруг ты шагнешь
в дверь и попадешь в тодэшную тьму?
- Тогда я освещу ее мыслями о тех, кого люблю.
- Да, это может сработать, - горечь переполняла голос. - В первые десять лет... или
двадцать... или даже сто. А что потом? Как насчет остальной части вечности? Посмотри
на Ыша! Ты думаешь, он забыл Джейка? Никогда! Никогда! Никогда в твоей жизни!
Никогда в его! Он чувствует, что-то не так! Сюзанна, не надо. Умоляю тебя, не ходи. Я
встану на колени, если это поможет, - и, к ее ужасу, он начал опускаться на колени.
- Не поможет, - ответила она. - А поскольку я вижу тебя в последний раз, мое сердце
говорит об этом, то мне не хочется запомнить тебя стоящим на коленях. Ты не из тех, кто
встает на колени, Роланд, сын Стивена, никогда таким не был, и я не хочу помнить тебя
таким. Я хочу видеть тебя, стоящим на ногах, как ты стоял в Калье Брин Стерджис. Как
стоял со своими друзьями на Иерихонском холме.
Он выпрямился и направился к ней. На мгновение Сюзанна подумала, что он хочет
удержать ее силой, и испугалась. Но он лишь коснулся ее плеча и убрал руку.
- Позволь еще раз спросить тебя, Сюзанна. Ты уверена? Она заглянула в свое сердце, и
увидела, что да. Она осознавала все риски, но да... уверенности у нее не убавилось. А
почему? Потому что путь Роланда был путем револьвера. Потому что путь Роланда
приводил к смерти всех, кто шел или ехал верхом на лошади рядом с ним. Роланд
доказывал это раз за разом, с самых первых дней своего похода... нет, даже раньше, с тех
пор, как подслушал повара Хакса, замышляющего предательство, и того вздернули на
веревке. Он все делал ради добра (которое называл Белизной), Сюзанна в этом не
сомневалась, но Эдди все равно лежал в могиле в одном мире, а Джейк - в другом. Не
сомневалась она и в том, какая судьба ожидает Ыша и бедного Патрика. Да и смерти им
осталось ждать недолго.
- Я уверена.
- Хорошо. Ты поцелуешь меня?
Она взяла его за руку, нагнула к себе, приложила свои губы к его. Когда целовала,
вдохнула тысячу лет и десять тысяч миль. И, да, попробовала вкус смерти.
"Но не твоей, стрелок, - подумала она. - Смерти других, но только не твоей. И пусть я
смогу уйти от твоих чар, и пусть мне будет хорошо".
Именно она и разорвала поцелуй.
- Сможешь открыть мне дверь? - спросила Сюзанна. Роланд подошел к двери, взялся за
ручку, и она легко повернулась под его пальцами.
Из двери потянуло холодным воздухом, достаточно сильно, чтобы отбросить с лица
длинные волосы Патрика. С воздухом прилетело и несколько снежинок. Она увидела
траву, которая еще зеленела, лишь прихваченная первым морозцем, тропинку, железную
изгородь. Голоса пели: "Что это за дитя?" Совсем, как в ее сне.
Это мог быть Центральный парк, да, мог. Центральный парк в одном из миров,
которые вращались вокруг оси, не того мира, из которого она пришла, но, возможно,
достаточно близкого, чтобы она в скором времени уже не чувствовала разницы.
Или, как говорил он, все увиденное могло быть колдовством.
И, возможно, на самом-то деле за дверью ее ждала лишь тодэшная тьма.
- Это может быть одна видимость, - он, безусловно, читал ее мысли.
- Жизнь - видимость, любовь - колдовство, - ответила она. - Возможно, мы встретимся
вновь, на пустоши в конце тропы.
- Если ты так говоришь, пусть так и будет, - ответил он, выставил вперед одну ногу,
твердо уперевшись в землю стоптанным каблуком, и поклонился ей. Ыш начал плакать,
но остался сидеть у левой ноги стрелка. - Прощай, моя милая.
- Прощай, Роланд, - Сюзанна повернула голову, теперь смотрела прямо перед собой,
глубоко вдохнула и повернула дроссель на руле. Скутер плавно покатился вперед.
- Подожди! - крикнул Роланд, но она не повернулась, не посмотрела на него. Въехала в
дверь, которая захлопнулась за ней с глухим, издевательским стуком, который он знал
очень хорошо, который снился ему с тех самых пор, когда в полузабытье он брел по берегу
Западного моря. Поющие голоса исчезли, остался только заунывный вой ветра прерий.
Роланд из Гилеада сидел перед дверью, которая уже выглядела использованной и
никому более не нужной. Открыться второй раз она уже не могла. Он закрыл лицо
руками. Подумал о том, что никогда не чувствовал бы себя таким одиноким, если бы не
любил их. И однако, не сожалел, что благодаря им его сердце вновь открылось для любви.
Позже (потому что всегда приходило позже, не так ли) он приготовил завтрак и
заставил себя съесть свою долю. Патрик, тот поел с аппетитом, а потом отошел, чтобы
справить нужду, пока Роланд паковался.
Третья тарелка осталась нетронутой.
- Ыш? - спросил Роланд и пододвинул тарелку к ушастику-путанику. - Не поешь хоть
чуть-чуть?
Ыш посмотрел на тарелку, потом попятился на пару шагов. Роланд кивнул и выбросил
еду на траву. Может, Мордред выйдет на их лагерь и найдет что-нибудь себе по вкусу.
Солнце уже поднялось достаточно высоко, когда они тронулись в путь. Роланд тащил
за собой Хо-2, Патрик шагал рядом, низко опустив голову. Но скоро биение Башни вновь
наполнило разум стрелка. Близкое, очень близкое биение. Эти ритмичные удары изгнали
все мысли о Сюзанне, чему он только порадовался. Он полностью отдался этому биению
и позволил ему заменить собой все мысли и все печали.
"Каммала-кам-кам, - пела Темная Башня, которой предстояло вот-вот появиться из-за
горизонта. - Каммала-кам-ти, стрелок должен прийти".
Каммала-кам-Роланд, твой поход почти завершен".
Дан-тете наблюдал, как длинноволосый парень, который теперь шел с ними, схватил
Сюзанну за плечо и указал на танцующих вдалеке оранжевых гобов. Мордред наблюдал,
как она резко повернулась, выхватив один из больших револьверов Белого Папули. На
мгновение дальновящие глаза, которые он нашел в доме на Одд'с-лейн, аж задрожали в
руке Мордреда, очень ему хотелось, чтобы Черная Мамуля застрелила Артиста. Чувство
вины так бы и вонзилось в нее! Совсем, как топор с тупым лезвием. Сокрушенная ужасом
содеянного, она могла бы даже приставить ствол к собственному виску и второй раз
нажать на спусковой крючок. И как бы повел себя старый Белый Папуля, проснувшись
рядом с двумя трупами?
Ах, дети такие мечтатели.
Этого, разумеется, не произошло, но он все равно увидел много интересного. Смотреть,
правда, удавалось с трудом. Потому что бинокль дрожал не только от того, что Мордред
волновался. Он тепло оделся, натянул на себя, и не в один слой, человские одежды
Дандело, но все равно мерз. За исключением тех моментов, когда его бросало в жар. Но
независимо от того, жарко ему было или холодно, он дрожал, как дряхлый, беззубый
старик, пристроившийся у печки. И состояние его значительно ухудшилось после того,
как он оставил позади дом Джо. Лихорадка ревела в его костях, как ветер в бурю.
Мордред более не был голоден (потому что аппетит у Мордреда отшибло напрочь), но
Мордред был болен, болен, болен.
По правде говоря, Мордред боялся, что умирает.
Тем не менее, он с большим интересом наблюдал за командой Роланда, благо
видимость заметно улучшилась, когда разгорелся костер. Он увидел, как появилась дверь,
хотя и не мог разобрать написанные на ней символы. Он понял, что Артист каким-то
образом "извлек" ее в реальность этого мира. Видать, обладал божественным талантом
создателя. Мордреду захотелось его съесть, в надежде, что талант этот тогда перейдет к
нему! Он сознавал, что духовный аспект каннибализма сильно преувеличивался, но не
видел ничего плохого в том, чтобы проверить эту гипотезу на практике.
Он наблюдал, как они совещались. Видел, как она обратилась с просьбой (и, конечно
же, понял, что это за просьба) к Артисту и Щенку, как уговаривала их, (составь мне
компанию, чтобы мне не пришлось идти одной, пойдем, будь другом, точнее, оба будьте
друзьями, бла-бла-бла) а потом порадовался ее печали и ярости, когда и юноша, и зверек
ей отказали; Мордред порадовался, хотя и понимал, что его задача от этого усложнится.
(Впрочем, усложнится на чуть-чуть, что могли противопоставить ему немой юноша и
ушастик-путаник, как только он трансформируется в паука и ринется на них?) На
мгновение ему показалось, что по злобе она застрелит старого Белого Папулю из его же
револьвера, а вот этого Мордред не хотел. Старый Белый Папуля принадлежал ему,
Мордреду. Так сказал голос из Темной Башни. Он, конечно, болел, он, возможно, умирал,
но все равно старый Белый Папуля должен был стать его трапезой, а не Черной Мамули.
И то, она оставила бы мясо гнить, не съев ни кусочка! Но она не застрелила его. Наоборот,
поцеловала. Мордред не хотел этого видеть, от того поцелуя ему стало еще горше,
поэтому он отложил бинокль в сторону. Сам он лежал на траве, в маленькой ольховой
роще, дрожал всем телом, его бросало то в жар, то в холод, пытаясь сдерживать тошноту
(весь предыдущий день его беспрерывно рвало и поносило, мышцы живота разболелись от
напряжения, и через горло уже не выходило ничего, кроме густой желчи, а через прямую
кишку текла коричневая жижа вперемежку с длинными очередями). Вновь поднеся
бинокль к глазам, он успел увидеть, как задние колеса скутера, на котором сидела Черная
Мамуля, въезжают в дверь. Что-то там кружилось в воздухе. Возможно, пыль, но он думал,
что снег. Слышалось пение. От пения этого ему стало почти так же тошно, как и от ее
поцелуя со старым Белым Стрелком-папулей. Потом дверь за ней захлопнулось, пение
оборвалось, и стрелок уселся у двери, закрыв лицо руками. Горевал, может, и плакал.
Ушастик-путаник подошел к нему, положил длинную морду на сапог, вроде бы пытаясь
утешить, как мило, как тошнительно мило. К тому времени уже совсем рассвело, и
Мордред на какое-то время задремал. Проснулся он от голоса старого Белого Папули.
Ветер дул в сторону рощи, в которой укрылся Мордред, так слова до него донеслись
отчетливо: "Ыш? Не поешь хоть чуть-чуть?" Ушастик-путаник не поел, и стрелок
выбросил еду, которая так мало значила для мохнатого зверька. Позже, когда они уехали
(старый Белый Стрелок-папуля тянул повозку, которую смастерил для них робот,
медленно шагая по выбоинам Тауэр-роуд, наклонив голову, поникнув плечами), Мордред
подкрался к лагерю. Действительно съел часть разбросанной еды (конечно же, она не
была отравлена, раз Роланд рассчитывал, что она попадет в желудок ушастика-путаника),
но остановился после третьего или четвертого куска мяса: знал, если продолжит, его
внутренности выбросят все назад, в двух направлениях, как на север, так и на юг. Он не
мог этого допустить. Если бы не смог удержать в желудке хоть малую толику еды,
слишком бы ослабел, чтобы следовать за ними. А он должен идти следом, должен еще
какое-то время держаться поблизости. Все должно было закончиться этой ночью. Обязано
было закончиться, потому что завтра старый Белый Папуля доберется до Темной Башни, и
тогда точно станет поздно что-либо предпринимать. Сердце говорило об этом. Мордред
поплелся следом за уходящей троицей, только еще медленнее, чем Роланд. Время от
времени ему приходилось сгибаться пополам от схваток в животе, и тогда его
человеческое обличье начинало расплываться, из-под кожи выпирала чернота, а толстое
пальто раздувалось, потому что новые ноги стремились вылезти наружу, а потом опадало
вновь, когда усилием воли Мордред загонял их обратно, скрипя зубами и постанывая от
напряжения. Однажды он высрал в штаны пинту, или около того, вонючей коричневой
жидкости, но, как только ему удалось их снять, происшедшее более его не волновало.
Никто не приглашал его на званный обед, ха-ха! Приглашение затерялось в недрах
почтового ведомства! Позже, когда придет время атаковать, он выпустит на свободу
маленького Алого Короля. Но, если бы это произошло сейчас, Мордред практически не
сомневался, что более ему не удалось бы вернуть человеческий облик. Просто не хватило
бы сил. Более активный механизм обмена веществ паука разжег бы болезнь, как сильный
ветер раздувает стелющийся по земле огонь в стену пламени. И то, что убивало его
медленно, убило бы быстро. Вот он и боролся с болезнью, и к полудню почувствовал себя
лучше. Пульсации, идущие от Башни нарастали, прибавляли как в силе, так и в частоте.
ТО был голос его Алого Папули, который звал его, убеждал держаться на расстоянии
удара. Старый Белый Папуля в течение последних недель спал по ночам не более четырех
часов, и лишь потому, что его могла подменить на дежурстве Черная Мамуля, которая уже
отбыла. Но Черной Мамуле не приходилось тащить за собой повозку, не так ли? Нет, она
ехала, как Сраная королева Говняного холма, вот как она ехала, да! А отсюда следовало,
что старый Белый Стрелок-папуля сильно устанет, пусть даже пульсации Темной Башни
будут подбадривать его и тянуть вперед. Сегодня старому Белому Папуле придется или
положиться на Артиста и Щенка, доверив им первое дежурство, или самому не спать всю
ночь. Мордред полагал, что сам он без труда выдержит еще одну бессонную ночь, потому
что знал: больше необходимости бодрствовать по ночам у него не будет. Он намеревался
подобраться поближе к лагерю, как сделал и прошлой ночью. Намеревался наблюдать за
лагерем с помощью дальновидящих стеклянных глаз старика-монстра. И, когда они
заснут, намеревался последний раз трансформироваться и броситься на них. А вот и я, со
всеми моими семью лапками. Старый Белый Папуля, возможно, и успел бы проснуться.
Мордред надеялся, что проснется. В самом конце. На несколько мгновений, чтобы
осознать, что к чему. Осознать, что собственный сын утаскивает его в страну мертвых за
несколько часов до столь желанной встречи с Темной Башней. Мордред сжал кулаки и
наблюдал, как пальцы становятся черными. Чувствовал ужасный, но приятный зуд в
боках, из которых старались вырваться паучьи лапки, семь - не восемь, спасибо этой
мерзкой, отвратительной Черной Мамуле, который одновременно и была, и не была
беременна, и пусть она истошно кричит, сгинув в тодэшной тьме, до скончания веков (или
пока ее не найдет одно из чудовищ, что шныряют там). Он боролся с трансформацией и
жаждал ее с одинаковой страстностью. Наконец, стал только бороться, желание
трансформироваться утихло. Он победно пернул, газ выходил долго, вонюче, но тихо. Его
очко превратилось в сломанную музыкальную шкатулку, которая более не играла музыку,
только скрипела. Пальцы вновь приняли обычный бледно-розовый цвет, зуд в боках
прекратился. Голова кружилась от температуры, перед глазами плыло, тонкие руки (чуть
толще веточек) мерзли. Голос Алого Папули то звучал громко, то снижался до едва
различимого шепота, но не утихал ни на мгновение: "Иди ко мне. Беги ко мне. Прячь свое
двойное я. Кам-каммала, мой хороший сын. Мы свалим Башню, ты уничтожим свет, где
бы он ни был, а потом будем вместе править темнотой.
Приходи ко мне.
Приходи".
Конечно же, те трое, кто остался (четверо, считая его, Мордреда), выскользнули из-под
зонтика ка. С тех пор, как отступил Прим, не было такого существа, как Мордред
Дискейн, частично чел, частично - этот густой, крепкий бульон. И, конечно же, ка не
могла уготовить такому существу столь обыденную смерть, какая угрожала ему: от
пищевого отравления.
Роланд мог бы сказать, что это идея не из лучших -съесть то, что валялось неподалеку
от хижины Дандело. То же самое мог бы сказать ему и Роберт Браунинг. Злобная или нет,
настоящая лошадь или нет, Липпи (возможно, названная в честь другой и более известной
поэмы Браунинга, "Фра Липпо Липпи") сильно болела, когда Роланд оборвал ее жизнь,
пустив пулю в голову. Но Мордред был пауком, когда наткнулся на дохлую Липпи,
которая, внешне выглядела, как настоящая лошадь, и никто и ничто не могло помешать
ему наброситься на мясо. Лишь вернув себе человеческое обличье, он задался вопросом,
каким образом на старой костлявой кляче Дандело могло оказаться так много мяса, и
почему оно было таким мягким и теплым, налитым свежей, несвернувшейся кровью. Всетаки
на дворе стояла зима, шел снег, и труп пролежал на улице несколько дней. Так что
останки кобылы
должны были замерзнуть.
Потом началась рвота. Следом пришла лихорадка, а с ней борьба с желанием
трансформироваться в паука до того, как он подберется к старому Белому Папуле
достаточно близко, чтобы оторвать ему руки-ноги. Существо, чье пришествие
предсказывалось тысячи лет (в основном, Мэнни, и, обычно, испуганным шепотом),
существо, которому предстояло вырасти в получеловека-полубога, существо, которому
предстояло наблюдать за уходом человечества и возвращением Прима... это существо,
наконец-то появилось в облике наивного, со злым сердцем ребенка, который теперь
умирал, потому что набил живот отравленной кониной.
Ка не могла приложить к этому руку.
В день ухода Сюзанны Роланд и его два спутника не сумели много пройти. Пусть
Роланд и запланировал на этот день довольно-таки небольшой переход, чтобы выйти к
Башне на закате следующего дня, ему бы и не удалось далеко уйти от их последнего
лагеря. У стрелка щемило сердце, он чувствовал себя одиноким, уставшим чуть ли не до
смерти. Патрик тоже устал, но он, по крайней мере, при желании мог ехать на повозке, и
изъявил такое желание, большую часть дня действительно ехал, спал, рисовал, часть пути
шел, чтобы потом опять забраться на Хо-2 и вздремнуть.
Пульс Башни с силой бился в голове и сердце Роланда, мощная, прекрасная песня
звучала в ушах, ее исполнял тысячеголосый хор, но все это не могло вытопить свинец из
его костей. А потом, когда он искал тенистое место, чтобы остановиться и перекусить,
как они всегда делали в полдень (хотя уже давно пошла вторая половина дня), его глазам
открылось нечто такое, что разом заставило забыть и про усталость, и про печаль.
На обочине дороги росла дикая роза, судя по всему, точная копия той, что они видели
на пустыре. Она цвела, невзирая на совершенно не подходящее для цветения время года,
которое Роланд определил, как очень раннюю весну. Светло-розовые наружные лепестки
плавно переходили в яростно-красную середину, цвет, по разумению Роланда, желаний
сердца. Он упал на колени перед розой, наклонился ухом к коралловой чашечке,
прислушался.
Роза пела.
Усталость осталась, как ей и положено (во всяком случае, по эту сторону могилы), но
одиночество и грусть исчезли, хотя бы на какое-то время. Он всматривался в сердцевину
розы и видел в самом ее центре что-то желтое, столь яркое, что не мог смотреть туда в
упор.
"Ворота Гана, - подумал он, не зная точно, что это означает, но уверенный в своей
правоте. - Ага, ворота Гана, вот что это такое".
Эта роза отличалась от розы на пустыре лишь в одном, но, должно быть, очень важном:
ушли ощущение болезни и некоторая нестройность голосов. Эта роза сияла здоровьем, ее
переполняли свет и любовь. Ее и все остальные... они... они, должно быть...
"Они питают Лучи, не так ли? Песнями и ароматом. Как Лучи питают их. Это живое
силовое поле, дающее и берущее, и источник этого силового поля - Башня. Эта роза -
первая, выдвинувшийся вперед авангард. А на Кан'- Ка Ноу Рей их десятки тысяч, таких
же, как эта".
Мысль эта едва не повергла его в обморок. Но тут же пришла вторая, наполнившая его
злостью и страхом: тот единственный, что смотрит на это огромное красное одеяло,
безумен. И может уничтожить все розы в мгновение ока, если получит такую
возможность.
Его осторожно похлопали по плечу. Позади стоял Патрик, рядом с ним - Ыш. Патрик
указал на заросшую травой поляну за розой, потом несколько раз поднес воображаемую
ложку ко рту. Указал на розу и знаками дал понять, что хочет ее нарисовать. Есть Роланду
особо не хотелось, но второе предложение Патрика очень даже понравилось.
- Да, - кивнул он. - Мы здесь перекусим, а потом я, возможно, немного вздремну, пока
ты будешь рисовать розу. Сможешь сделать два рисунка, Патрик? - и он оттопырил два
пальца на правой руке, чтобы Патрик точно понял, чего от него хотят.
Юноша нахмурился, склонил го
...Поділитися у соцмережах
